Глава 4. Цветы и Город Сгоревших Сцеплений

Ч. Томас Флад (для друзей Томми) только подбирался к красной черте в своем эротическом сне, когда его разбудили суета и щебет пятерки Вонов. Гейши в подвязках бросились врассыпную по стране грез неудовлетворенные, а он остался пялиться на щели в койке над головой.Комната была немногим просторнее чулана. Койки располагались стопками по три по обеим сторонам узкого прохода, в котором пятерка Вонов теперь состязалась за пространство для надевания штанов на скорость. Вон-Два нагнулся над койкой Томми, смущенно осклабился и произнес что-то по-кантонски.— Не проблема, — ответил Томми. Перекатился на бок, постаравшись не задеть утренней эрекцией стенку, и укрылся одеялом с головой.И подумал: «Чудесная штука — уединенность. Как любовь, уединенность сильнее всего явлена в своем отсутствии. Надо бы написать об этом рассказ — и не забыть про кучу гейш в подвязках и красных туфельках. „Чайная хижина, полная шлюх узкооких", автор — Ч. Томас Флад. Сегодня и напишу, только сперва арендую себе почтовый ящик и поищу работу. А может, останусь тут и выясню, кто цветы оставляет...»Уже четыре дня подряд Томми находил у себя на койке свежие цветы, и это уже начало его беспокоить. Не столько сами цветы — гладиолусы, красные розы и два смешанных букета, перевязанные широкими розовыми лентами. Цветы ему как бы нравились — по-мужски и никоим образом не по-девчачьи, конечно. Не беспокоило его и то, что у него не было для них вазы, а для вазы — стола. Он просто сбегал в коммунальную ванную в конце коридора, снял крышку с бачка за унитазом и сунул их туда. Цветовая добавка приятно контрастировала с ванной мерзостью, пока цветы не съели крысы. Но и это его не беспокоило. Переживал он из-за того, что в Городе он жил меньше недели и никого тут не знал. Кто же шлет ему цветы?Пятерка Вонов испустила залп «бай-баев» и вымелась из комнаты. Вон-Пять закрыл за собой дверь.Томми подумал: «Надо поговорить с Воном-Один насчет удобств».Вон-Один не входил в пятерку Вонов, с которыми Томми делил жилье. Вон-Один был хозяином: старше, опытнее и умудреннее Вонов со Второго по Шестой. Вон-Один говорил по-английски, носил ветхий костюм, тридцать лет как вышедший из моды, а с собой всегда таскал трость с латунной головой дракона. Томми повстречал его на Коламбус-авеню сразу после полуночи — над горящим трупом Росинанта, своего седана «Вольво» 1974 года.— Я его убил, — сказал Томми, глядя, как из-под капота валят клубы черного дыма.— Очень жалко, — сочувственно произнес Вон-Один, намереваясь продолжать путь.— Прошу прощения, — окликнул его Томми в спину. Он только что приехал из Индианы, а в больших городах раньше не бывал, поэтому не понял, что Вон-Один уже исчерпал принятый в столицах мира лимит взаимодействия с незнакомыми людьми.Вон обернулся и оперся на трость с головой дракона.— Прошу прощения, — повторил Томми, — но я в городе новичок. Вы не подскажете, где мне тут можно остановиться?Вон воздел бровь.— Деньги есть?— Немножко.Вон посмотрел на Томми рядом с его догорающим автомобилем: в руках чемодан и пишущая машинка в футляре. Оглядел открытую и доверчивую его улыбку, худое лицо, копну темных волос, и в мозгу его двадцатым кеглем всплыло английское слово «жертва» — из публикации на третьей полосе «Кроникл»: «В Вырезке [Вырезка (Tenderloin) — район в центре Сан-Франциско, традиционно считается неблагополучным.] найдена жертва, до смерти забитая пишущей машинкой». Вон тяжко вздохнул. Он любил читать «Кроникл» каждый день, и ему не хотелось пропускать третью полосу, пока не минет трагедия.— Пойдешь со мной, — сказал он.По Коламбусу Вон пошел в Чайна-таун. Томми ковылял следом, время от времени оглядываясь на горящий «Вольво».— Я очень любил эту машину. Пять штрафов за превышение скорости. Квитанции по-прежнему внутри.— Очень жалко. — Вон остановился у помятой железной двери между бакалеей и рыбной лавкой. — Полста есть?Томми кивнул и полез в карман джинсов.— Полста неделя, — сказал Вон. — Двести полста месяц.— Недели вполне хватит, — ответил Томми, отслюнивая две двадцатки и десятку от похудевшей денежной скатки.Вон открыл дверь и пошел по узкой неосвещенной лестнице. Томми тащился за ним, стукаясь багажом, пару раз чуть не сверзился.— Меня зовут Ч. Томас Флад. Ну, вообще-то под этим именем я только пишу. Люди зовут меня Томми.— Хорошо, — сказал Вон.— А вы? — Томми остановился на верхней площадке и протянул китайцу руку.Вон на нее посмотрел.— Вон, — сказал он.Томми поклонился. Вон наблюдал за его телодвижениями, недоумевая, что это за чертовщина. Но полста есть полста, подумал он. — Ванна по коридору, — сказал Вон, распахивая дверь и щелкая выключателем. С коек подняли головы пятеро заспанных китайцев. — Томми, — сказал Вон, показывая на Томми.— Томми, — хором повторили китайцы.— Этот Вон, — сказал Вон, ткнув в человека на левой нижней койке.Томми кивнул.— Вон.— Этот Вон. Тот Вон. Вон. Вон. Вон, — сказал Вон, отсчитывая каждого, как костяшки на счетах, чем в уме оно, собственно, и было: полста, полста, полста. Он показал на пустую койку внизу справа: — Спишь тут. Бай-бай.— Бай-бай, — сказала пятерка Вонов.Томми произнес:— Извините, мистер Вон...Тот обернулся.— Когда за постой платить? Завтра я иду искать работу, но налички у меня мало.— Вторник и воскресенье, — ответил Вон. — Полста.— Но вы же сказали — пятьдесят долларов в неделю.— Двести полста месяц или полста неделя, платить вторник и воскресенье.Вон ушел. Томми сунул чемодан и машинку под койку, а сверху на нее вполз сам. Не успев хорошенько обеспокоиться горящей машиной, он уже спал. «Вольво» он пригнал и Сан-Франциско прямо из Недержанья, штат Индиана, по пути останавливался только заправиться да отлить. Из-за баранки он три раза видел, как встает и заходит солнце. Измождение наконец догнало его на побережье.Томми происходил из двух поколений работников конвейера «Недержаньевой компании вилочных погрузчиков». Когда в четырнадцать лет он объявил, что намерен стать писателем, отец его, Томас Флад-ст., воспринял известие с той недоверчивой терпимостью, кою родители обычно приберегают для чудовищ под кроватью и невидимых друзей. Когда Томми устроился работать в бакалейную лавку, а не на завод, отец неслышно вздохнул с облегчением — лавка, по крайней мере, профсоюзная, у мальчика будут льготы и пенсия. И лишь когда Томми купил старый «Вольво», и по городку пошли слухи, что из него растет коммунист, Том-старший озаботился всерьез. С каждым вечером отцовская экзистенциальная тревога росла — он слушал, как сын ночи напролет стучит по клавишам портативной «Оливетти»; и вот однажды вечером в среду он нажрался в зюзю в «Дорожках под звездами» и проболтался своим корешам по кегельбану.— Под матрасом у мальца я нашел номер «Нью-Йоркера», — с трудом пробормотал он сквозь пары пяти кувшинов «Бадвайзера». — Надо признать: мой сын — педик.Остальные члены «Радиаторной команды Билла по кеглям» сочувственно склонили головы и втайне возблагодарили Господа, что пуля попала в соседа по строю, а их сыновья по-прежнему надежно дрочат на движки «шевролетов» с цилиндрами малого диаметра и большие сиськи. Харли Бусински, которого недавно повысили до мелкого божества за то, что он выбил триста очков, обхватил Тома медвежьей лапой за плечи.— Может, он просто немного попутал, — предположил он. — Пошли поговорим с пацаном.Когда в комнату мальчика ворвалась пара ядрено-синих рубашек для кегельбана тройного размера с вышивкой, набитых парой собственно завсегдатаев кегельбана столь же тройного размера, к тому же на пивном ходу, Томми опрокинулся со стула.— Привет, па, — произнес он с пола.— Сын, нам надо поговорить.Следующие полчаса два мужика гоняли Томми в хвост и в гриву отеческой версией допроса кнутом и пряником, изображая злого и доброго следователей — ну, или, допустим, Джо Маккарти и Санта-Клауса. В ходе допроса установили следующее: да, Томми действительно нравятся девчонки и машины. Нет, он не член коммунистической партии и никогда им не был. И да, он собирается делать писательскую карьеру, невзирая на свою нехватку связей с АФТ-КПП. [Американская федерация труда и Конгресс производственных профсоюзов, крупнейшее профсоюзное объединение США, создано в 1955 г.]Томми пытался ходатайствовать о карьере в беллетристике, но понял, что аргументы его бездоказательны (в немалой степени благодаря тому факту, что оба его допросчика были убеждены, будто «Отелло» — крик радости при встрече с женщиной). Его уже прошиб пот, и он было совсем смирился с поражением, но в отчаянии пульнул:— А знаете, «Рэмбо» ведь тоже кто-то написал?Томас Флад-старший и Харли Бусински с ужасом переглянулись. Откровение их поразило, потрясло и покоробило.Томми гнул свое.— И «Паттона» — кто-то же написал «Паттона».Томми подождал. Мужики сидели бок о бок на его узкой кровати, покашливая и поерзывая, стараясь не встречаться с ним взглядами. Куда б ни посмотрели они, к стенам везде были прикноплены цитаты, написанные «Волшебным маркером»; повсюду лежали книги, ручки и пачки писчей бумаги; плакатами висели увеличенные фотографии писателей. В них вперялся Эрнест Хемингуэй, и блеск в глазах его как бы говорил: «Валили б рыбу ловить, ебилы».Наконец Харли произнес:— Ну, если хочешь быть писателем, тебе здесь нельзя.— Прошу прощения? — осведомился Томми.— Тебе надо жить в большом городе и голодать. Я Кафку от пюре не отличу, но прекрасно знаю: хочешь быть писателем — должен голодать. Ни шиша хорошего из тебя не выйдет, если не поголодаешь.— Я даже не знаю, Харли, — вмешался Том-старший, не уверенный, что ему нравится перспективное отощание его и без того тощего сына.— Кто в прошлую среду триста выбил, Том?— Ты.— И вот я говорю, что мальчишке надо ехать в город и там голодать.Том Флад посмотрел на Томми так, словно его отпрыск стоял на крышке люка под виселицей.— Сынок, ты уверен насчет писателя?Томми кивнул.— Может, тебе сэндвич сделать?Если б не особо наглядный документальный телефильм о бомбе в Мировом торговом центре, Томми вообще-то поехал бы голодать в Нью-Йорк, но Том-старший не намеревался разрешать сыну «нарываться на шоблу террористов с полотенцами на бошках». И в Париже мог бы поголодать, если бы при беглом осмотре «Вольво» не обнаружилось, что машина не перенесет сырости перегона своим ходом. Так он оказался в Сан-Франциско, и хотя завтрак бы ему не помешал, цветы волновали его больше еды.Томми подумал: «Надо просто посидеть здесь, посмотреть, кто их оставляет. Застать на месте преступления».Но безработным он был уже больше недели, и среднезападная трудовая дисциплина вынудила его слезть с койки.В душ он сходил в теннисках, чтобы ноги не вошли в соприкосновение с полом, затем надел лучшую рубашку и рабоче-охотничьи джинсы, прихватил блокнот и похлюпал вниз по лестнице в Чайна-таун.На тротуарах бурлили азиаты — мужчины и женщины целеустремленно перемещались мимо открытых прилавков, торговавших живой рыбой, жареным мясом и тысячами овощей, которые Томми и назвать-то никак не умел. Он миновал одну лавку, где из пластмассовых молочных ящиков пытались выбраться каймановые черепахи, каждая фута два в поперечнике. В следующей витрине вокруг копченых свиных голов располагались подносы с утиными лапами и клювами, а сверху висели доспевающие ощипанные фазаны целиком.В воздухе носились ароматы скученного человечества, соевого соуса, кунжутного масла, лакрицы и автомобильных выхлопов — автомобильные выхлопы присутствовали во всем. Томми прошел вверх по Грант и перешел Бродвей на Северный пляж, где толпа несколько поредела, а запахи сменились на миазмы пекущегося хлеба, чеснока, майорана и опять выхлопов. Куда бы ни пошел он по Городу, везде в ноздри лезла благоухающая смесь еды и транспорта — словно алхимические составы спятившего гурмана-автомеханика: Гунбао Сааб-Турбо, Бьюик-Скайларк Карбонара, Кисло-сладкий Рейсовый Автобус, Хонда Болонезе под Соусом Горелой Передачи.Из обонятельной грезы Томми вырвал визгливый боевой клич. Он вскинул голову: на него очертя голову несся конькобежец на роликах, во флуоресцентном шлеме и щитках. Впереди прямо на тротуаре сидел старик, кормил круассанами двух своих собак — он посмотрел в ту же сторону и швырнул корку через тротуар. Собаки метнулись за угощением, их веревочные поводки туго натянулись. Томми поежился. Конькобежец столкнулся с веревкой и взлетел, описал десятифутовую дугу в воздухе и смятенной кучей колесиков и обитых разноцветных членов рухнул к ногам Томми.— Вы целы?Томми протянул конькобежцу руку, но тот отмахнулся:— Нормалды. — Из царапины у него на подбородке капала кровь, а обтекаемые солнечные очки неоновой расцветки съехали набок.— На тротуарах можно бы и помедленней! — крикнул старик.Конькобежец сел и повернулся к старику.— Ой, Ваше Величество, я не знал. Простите.— Безопасность прежде всего, сынок, — улыбнулся в ответ старик.— Слушаюсь, сэр, — сказал парень. — Дальше буду осторожней. — Он поднялся и кивнул Томми: — 'Звини. — Поправил на лице очки и медленно покатил своей дорогой.Томми воззрился на старика — тот как ни в чем не бывало кормил собак и дальше.— Ваше Величество?— Или Ваше Императорское Величество, — ответил Император. — Ты в Городе новенький.— Да, но...Шествовавшая мимо молодая женщина в чулках-сеточках и красных атласных шортиках приостановилась и слегка поклонилась Императору:— Утро, Вашличество.— Безопасность прежде всего, дитя мое, — напутствовал ее тот.Она улыбнулась и отошла. Томми смотрел ей вслед, пока она не свернула за угол, после чего снова посмотрел на старика.— Добро пожаловать в мой Город, — произнес Император. — Ну как оно у тебя пока?— Я... я это... — Томми смешался. — Вы кто?— Император Сан-Франциско, Защитник Мексики, к твоим услугам. Круассан? — Император протянул белый бумажный пакет жерлом вперед, но Томми покачал головой. — Вот этого порывистого приятеля, — сказал Император, показывая на бостонского терьера, — зовут Фуфел. Он плутоват, должен сказать, но лучший пучеглазый крысятник во всем Городе.Песик заворчал.— А это, — продолжал Император, — Лазарь, обнаружен мертвым на Гири-стрит после неудачного столкновения с французским экскурсионным автобусом, но из цепких лап вырван целительным ароматом слегка использованной палочки вяленой говядины.Золотистый ретривер подал лапу. Чувствуя себя глупо, Томми наклонился и пожал ее.— Приятно познакомиться.— А ты будешь? — спросил Император.— Ч. Томас Флад.— И «Ч» означает?— Ну, вообще-то ничего. Я писатель. Я просто добавил «Ч» к своему псевдониму.— До чего изящный росчерк. — Император пожевал кончик круассана. — Итак, Ч, как с тобой покамест обходится мой Город?Томми решил было, что его только что неким образом оскорбили, но поймал себя на том, что ему нравится болтать со стариком. После приезда в Город у него ни с кем не завязывалось бесед длиннее нескольких слов.— Город-то мне нравится, но у меня тут неприятности.И он рассказал Императору о кончине своего автомобиля, о последовавшей за нею встрече с Воном-Один, о своем скученном мерзостном жилье — и завершил повествование таинством цветов на своей койке.Император сочувственно вздохнул и почесал косматую седеющую бороду.— Боюсь, с обустройством я помочь тебе не в силах; нам с гвардией посчастливилось считать своим домом весь Город. Но вот с работой могу присоветовать — как, вероятно, помогу и разрешить цветочный ребус.Император помолчал и подманил Томми к себе поближе. Тот присел на корточки и подставил ухо:— Да?— Я его видел, — прошептал он. — Это вампир.Томми отшатнулся, словно на него плюнули.— Вампир-цветочник?— Ну, как только смиришься с вампиром, привыкнуть к цветочнику будет совсем легко, не правда ль?