14. О Ведьмах, шиповнике, серых облаках и страшных октябрьских сказках

Они втроем стояли в переполненном экзаменационном зале. Вокруг толпились первокурсники, все взволнованно болтали и смеялись. В конце зала бок о бок составили деревянные кафедры. Василиск рассказывал Якову очередную сплетню из «Ночного пульса». Он изобиловал подробностями академической дьяволиады, сводками о несокрушимом союзе студентов и повседневной жизни Эгедора за стенами Агреколы.

Особенно бурно обсуждали «пропажу» Марты Стюарт. По официальной версии, ее отец получил перевод на завод в соседний город, однако один из Мотыльков уверял, что заходил к Марте домой и никакого переезда не было. Все вещи стояли на своих местах, в холодильнике лежала еда, а на столе оставалась посуда, будто из нее только что поели. Рыжий написал об этом заметку в конце номера, тонко намекнув, что тут замешаны масоны или тайные общества. Сегодня его вызвал к себе Кись.

- Кто-то из первогодок проболтался про газету, - сказал он. - Обычно он и не смотрит наши выпуски. Учителям ведь безразлично, чем мы занимаемся, лишь бы пары посещали. Теперь будет цензура. Режим. Понимаете?

Пальцы Василиска сами собой принялись барабанить по столу сбивчивый, лихорадочный ритм.

- Цензура, - произнес он, растягивая слово, - это частный случай более общей системы подавления инакомыслия. От Платона, который изгнал поэтов из своего идеального государства, до современных нам министерств правды - все это stems from the same root. Боязнь хаоса, который рождает свободная мысль.

Иногда Василиск поражал Якова глубиной своих знаний: он легко вел беседы с филологами о редких романах, и нередко выяснялось, что Василиск прочитал больше, чем его собеседники. Со студентами философии, политики и экономики он свободно рассуждал о политических системах, философских школах и экономических моделях. С химиками обсуждал изящество Периодической системы Менделеева. Казалось, не существует области знания, в которой Василиск не чувствовал бы себя как дома. Яков завидовал, что не может так же - с такой же легкость схватывать суть и парить над дисциплинами, не застревая в частностях.

- Так, а что тебе Кись сказал?

- Попросил больше так не делать, - Рыжий улыбнулся, а за ним и Василиск. - А если честно, я все спихнул на Саллеха.

- Что? Зачем?

- Это действительно была его идея напечатать про Морок, к тому же он любимчик директора, так что в отличие от скитальцев, ему за это ничего не будет. Серьезного - так точно.

- А это... ничего? - неуверенно спросил Яков. - Ну... - Он запнулся, подыскивая слова. Он вовсе не собирался касаться темы Лиса и Рыжего, но раз уж тот сам заговорил, отступать было неловко.

- Ничего, - протянул Рыжий, делая вид, что не понял намека. - В смысле, ничего особенного. Просто работа, газета, сами понимаете. Ой, - он посмотрел на часы и начал одеваться, - в два консультация, а у меня только половина эссе готова. Иначе непременно еще постоял бы с вами. - Рыжий кивнул Василиску и на ходу взмахнув Якову рукой, бросил: - Ну, пока!

Другие студенты тоже начали понемногу расходиться, уступая дорогу старшекурсникам. Василиск, оживленно тараторя, вглядывался в списки в поисках своего имени. Он подал заявку на вступление в академический театр и, хотя пока не был его полноправным участником, проводил там почти все свое время.

На него уже успели пожаловались из репертуарной части, что он приходит за два часа до начала репетиции.

- Тебе что, жить негде? - негодовала Наоко, руководительница театра.

- Два часа... Интересно, а сколько пауков за это время успевает сплести паутину в углу запасного склада? Я как-то раз наблюдал. Это настоящее представление, Наоко. Гораздо более честное, чем некоторые наши пьесы.

И Василиск начинал рассуждать о новых декорациях, о погоде или о том, как в буфете подают слишком сладкий чай - обо всем, кроме сути вопроса. Наоко сначала раздражалась, потом лишь махала рукой: с Василиском спорить было бесполезно. Он тенью появлялся в театре и сразу же начинал что-то двигать, чинить, записывать в свой потрепанный блокнот.

Поначалу многие считали его навязчивым. Но вскоре стало ясно: в его присутствии работа спорится. Он замечал то, что ускользало от других, ловил мелочи, на которых держится весь спектакль. Если пропадал гвоздь или не хватало кусочка ткани для костюма, именно Василиск первым приходил на помощь, заранее зная, где искать недостающее.

Иногда, когда в зале гас свет, он оставался в полумраке, садился на край сцены и долго смотрел на пустое пространство. Казалось, он разговаривает с самим воздухом, с этой невидимой сущностью театра, которая требует присутствия, даже если никто не видит. И, может быть, именно поэтому он приходил заранее - не из-за усердия, а чтобы побыть рядом с тем, что любил.

А еще, пока гримерная комната пустовала, Василиск искал себе фард. Каждый раз новый. Загримировавшись, он вышагивал по комнате, пробуя походки. Работал над образом.

Почти все это - Яков узнал от Геры. Они вместе посещали занятия по анатомии. Однажды она просто подсела к нему, начала разговор так, словно они давно знакомы, говорила быстро, уверенно, частр поглядывая за спину. Яков даже обернулся несколько раз, но ничего не заметил.

Только потом он понял, кто она - одна из Лисят, тех самых, чье имя в академии произносили с уважением и легкой настороженностью.

Геру занимал вопрос: почему какой-то первогодка вдруг начал вертеться рядом с их Саллехом. Прямо она об этом не говорила, но в каждом слове ощущалось скрытое недоумение, почти вызов. Яков сперва даже не знал, как реагировать. Он вовсе не считал себя близким к Лису - просто иногда их пути пересекались. Василиск мог затащить его к Саллеху домой, где они пили чай или кофе, обменивались парой ничего не значащих фраз и расходились. Как оказалось, даже этого было достаточно, чтобы вокруг них начали плести разговоры.

С того дня она стала садиться рядом на каждой паре, бросая короткие замечания о преподавателях, о истории, о людях, которых Яков знал только по слухам. Постепенно он начал догадываться: ее интерес был не только в нем самом, а в том, что через него можно было узнать больше про Саллеха, вокруг которого тянулись нити чужих историй.

Несмотря на то что он считался главным среди Лисов, внутри их компании ощущался странный разрыв. Снаружи они выглядели единым кругом, почти братством, но стоило присмотреться - становилось ясно: каждый жил своим, особым ритмом. Лисы собирались вместе, смеялись, обсуждали музыку и экзамены, однако между ними все чаще пробегала тонкий намек отчуждения.

Ладно еще Василиск - он был везде как свой, умел втереться в любое общество и при этом ни к кому по-настоящему не принадлежал. Но то, что Саллех все чаще проводил время не с «официальными» Лисами, а с Ведьмой, Максом и даже с Рыжим, Геру буквально выводило из себя. Для нее это было не просто нарушением привычного порядка, а чем-то вроде предательства.

Она пыталась делать вид, что ей плевать, но каждый раз, когда слышала, что Саллеха снова видели в компании этих троих, ее лицо чуть менялось: уголки губ застывали, глаза холодели. Ведьма раздражала ее своей дерзкой независимостью, Макс - вечными насмешками, а Адам - непонятной способностью появляться там, где его быть не должно.

Но главной причиной почему Гера интересовалась делами Саллеха - был Альбинос. Поэтому она так пристально следила за каждым, кто оказывался рядом с Лисом - особенно за Рыжим, который, сам того не понимая, оказался втянут в их расколотый круг.

- Эй, Яков, ты меня слушаешь? - Василиск держал палец в конце списков хищно щурясь. Его приняли в студенческий театр, а он сообщал об этом Якову с видом торжественно-печальным, так говорят не о радости, а о неизбежной утрате. - Экзистенциальный ужас Гамлета на сцене Слейда, душащий фрак денди, благоуханные тайны салонов Оскара Уайльда, блистательный сюрреализм Тома Стоппарда - все это позади. Прощай, старая школа! Здравствуй, Уэст-Энд!

- Рад за тебя.

- По тебе сразу видно, как ты счастлив за меня, - усмехнулся он. - Но не переживай, дело не в тебе. Просто теперь мне придется оставить тебя один на один с этой дивной стихией - студенческой жизнью, всей ее унылой романтикой, книгами, бессмысленными конспектами и вдохновенным графоманством. Так что держись. Но не думай, что я забуду тебя, мой друг, - добавил он с нарочитой серьезностью.

«Ну конечно, - подумал Яков. Откуда мне такое счастье, учитывая, что мы еще и живем в одной комнате.»

Может, Яков и подумал так - с привычной сухой иронией, - внутри все же почувствовал легкий укол. Что-то в словах Василиска задело его. Не то чтобы он нуждался в его обществе, просто присутствие Василиска стало частью повседневности - шумной, надоедливой, но живой. И теперь, когда тот говорил о «растерзании студенческой жизни», в этом слышалось не только шутка, но и прощание, легкий сквозняк перемен, которых Яков совсем не ждал.