Глава 12

Терпение — единственное слово, которое Минхо повторял себе так часто, что оно превратилось в мерный стук где-то под рёбрами. Оно будто стало его сердцем, которое он заставлял биться ровно, даже когда внутри всё поднималось на дыбы, царапало горло и требовало простого, звериного решения: развернуться, прижать Дани к себе так крепко, чтобы она перестала дрожать, и не выпускать, пока её слезы не высохнут.

Он дал обещание и теперь держался за него, как за верёвку над пропастью, чувствуя, как каждый шаг, каждое её всхлипывание сзади натягивает эту верёвку всё сильнее, будто проверяя, выдержит ли.

И, судя по тому, что никто из них ещё не сорвался, Минхо справлялся.

Пока.

Он не обманывал себя: прошло совсем ничего с момента их встречи, слишком мало, чтобы считать это победой, слишком мало, чтобы делать выводы, что Дани перестанет защищаться, а он перестанет чувствовать, как импринтинг давит на него изнутри, будто чужая ладонь, положенная прямо на сердце и сжимающая его.

Минхо шёл впереди, но всё равно следил за Дани, звериным слухом улавливая не только её шаги, но и сбивчивое дыхание, короткие паузы, когда она останавливалась, чтобы вытереть лицо ладонями, будто могла стереть слёзы.

Он оглянулся через плечо, скользя взглядом по её фигуре: плечи были чуть сведены вперёд, а шея напряжена, руками Дани снова и снова касалась лица, явно не чувствуя, как кожа краснела от трения.

Видеть её такой было для него физически невыносимо: каждая слезинка казалась раскалённым металлом, который кто-то вылил прямо на его грудь, и Минхо ощущал, как каждая капля прожигает мышцы, задерживается на рёбрах, словно желая проточить себе путь глубже, к сердцу, к тому месту, где Минхо, казалось, уже давно должен был быть крепче стали.

Он не был слабым. Он мог терпеть боль, мог терпеть холод, мог терпеть кровь во рту и ломоту в костях после превращений. Он мог терпеть чужие приказы, унижения, молчание. Но слёзы Дани... Они были сильнее всех внешних воздействий. Они были чем-то, что проникало в саму его суть и начинало разрушать его изнутри, как вода, которая медленно и незаметно точит камень.

И вся эта нервотрёпка из-за навязанной связи выматывала. Минхо поймал себя на том, что только сейчас впервые задумался: насколько тяжелее это всё могло быть для Дани. Ведь объективно он был сильнее, даже чисто физически. Он умел держать удар, умел подавлять, умел сдерживать эмоции, если дело, конечно, не касалось Дани. А она... она была человеком, у которого не было многолетней дисциплины стаи, не было привычки жить под постоянным давлением.

Импринтинг для неё стал не просто чем-то новым. Он был вторжением в её жизнь, разрушившим всё привычное до основания и теперь выстраивающим новую реальность на руинах.

И от этой мысли у Минхо на языке снова появилось то слово, которое он хотел бы вырвать из себя вместе с собственной гордостью: вина.

Дорога к ханоку уходила в тень деревьев, и лес, ещё влажный после ночи, пах терпко землёй, хвоей, сырой корой. Редкие травинки, пробивавшиеся сквозь гравий, касались обуви, оставляя на поверхности ботинок влажные следы. Утро над кронами деревьев уже сходило на нет, но здесь, внизу, мир продолжал медленно просыпаться.

Этот дом стоял чуть в стороне от тропы, притаившись, как зверь, который не любит лишних глаз. Его стены слегка отсырели от росы, древесина потемнела местами, и на ощупь она наверняка была бы холодной и пахла смолой. Из открытого окна тянуло тем же: дерево, лак, немного запаха железа от инструментов, которыми недавно работали.

Минхо остановился, выдохнул и почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Он повернулся к Дани, которая подошла чуть ближе, и увидел, как она пытается держаться, стараясь не показывать, насколько ей было плохо, но её глаза выдавали всё. Дани будто не знала, что делать со своей болью, куда её деть, кому отдать, чтобы стало легче.

— Заходи, — сказал Минхо, и голос его прозвучал ровнее, чем ему казалось возможным, потому что внутри всё вибрировало.

Он открыл дверь, придержал её плечом и отступил, пропуская Дани вперёд. Она задержалась на пороге, бросила на Минхо короткий взгляд и, шмыгнув носом, прошла внутрь.

Ханок встретил их тишиной, которая была наполнена запахами, мягким светом, лёгким потрескиванием дерева. Пространство будто продолжало жить, дышать, даже когда в нём никого не было.

Дани огляделась, и Минхо заметил, как её взгляд зацепился за мебель, за маленькую тумбочку в центре комнаты, вокруг которой были разбросаны инструменты, за занавески на окнах, пропускавшие свет так, что он ложился мягкими пятнами на пол и стены, создавая тени, уютные и тёплые. Гостевые ханоки все были похожи друг на друга. Возможно, Дани вспомнила ту ночь, когда они с отцом остались в селении.

— Это такой большой секрет? — спросила Дани, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул.

Минхо не сразу ответил. Он вошёл следом, притворив за собой дверь, и только тогда заговорил:

— Нет, не секрет.

Он сделал паузу, потому что понял: если продолжит тем тоном, над которым Крис тоно бы рассмеялся, Дани снова вспыхнет, как спичка.

— Здесь много гостей, — добавил он чуть тише. — И много лишних ушей. А то, кем мы являемся, — не то, о чём стоит говорить во всеуслышание.

Минхо прошёл к тумбочке, присел рядом и начал собирать инструменты. Дани неуверенно шаглнула ближе, всё ещё оглядываясь, и задержалась взглядом на инструментах: молоток, стамеска, сверло, аккуратно сложенные гвозди, бруски дерева. Минхо работал здесь, пока не услышал шум на улице, поэтому на полу лежала свежая стружка.

— Наше существование — тайна, — произнёс Минхо, перекладывая инструменты в деревянный ящик. — И тебе... повезло её узнать.

— Больше похоже на проклятие, — фыркнула Дани тихонько себе под нос, но Минхо всё равно услышал.

Он медленно повернулся к ней лицом, задержав взгляд на её покрасневших глазах, влажных ресницах и упрямо поднятом подбородке. И в этот момент внутри Минхо поднялось тяжёлое, вязкое понимание: им обоим ещё идти и идти до нормальных отношений, чтобы не делать друг другу больно. Он вздохнул, чтобы не сказать лишнего.

— Называй, как хочешь, — произнёс Минхо ровно и всё-таки отвернулся, вернувшись к ящику с инструментами и закрыв крышку. Щелчок прозвучал, как точка в конце фразы. — Факт остаётся фактом: мы связаны. И ты теперь часть этой тайны и часть стаи. А ещё ты сама вчера согласилась попробовать узнать друг друга лучше.

Он услышал, как Дани коротко втянула воздух через нос, будто слово «согласилась» теперь жгло ей горло.

— Я знаю, — отозвалась Дани. Она сникла: плечи чуть опустились, взгляд метнулся куда-то в сторону, и Минхо уловил эту перемену сразу.

Видимо, сегодня это решение уже не казалось ей такой уж хорошей идеей, но всё же Дани стояла здесь, и этот простой факт говорил Минхо о том, что ей, как и ему, стало легче после того, как они решили не бежать, а попробовать разобраться в том, что между ними теперь было.

— Поэтому меньше сарказма, дорогая.

— Не называй меня так, — резко ответила Дани, и в голосе её прозвучали раздражение и угроза.

Минхо хмыкнул. Волк внутри него дёрнул хвостом, будто тоже усмехнулся, но пока только наблюдал, не бросался, не давил, затаился, словно слушал, как Минхо будет выкручиваться из этого щепетильного разговора. Он ждал реакции Дани на то, что сейчас неизбежно прозвучит.

Минхо поднял взгляд и задержался на её лице.

— Хорошо, — произнёс он спокойно. — Не буду.

Дани удивлённо на него уставилась, а он сделал паузу, позволяя тишине немного осесть между ними, и перевёл разговор туда, куда она сама его подтолкнула.

— Возвращаясь к твоему вопросу, — сказал Минхо, закончив собирать оставшиеся мелочи, и подцепил с пола тряпку, которой вытер руки, и поднялся на ноги. — Связь скрепляется очень просто.

Он сделал несколько шагов в сторону Дани, не торопясь, и остановился на расстоянии вытянутой руки: достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, и достаточно далеко, чтобы не было ощущения, что он загоняет её в угол.

Дани, не выдержав пристального взгляда, отвернулась к окну. Минхо тоже посмотрел туда. Занавески колыхались от лёгкого ветра, который проникал внутрь и приносил с собой запах мокрой земли и хвои.

— Как? — не выдержала она наконец и глянула на него исподлобья. — Говори уже, что за загадки.

Минхо на мгновение сжал челюсть, потому что сейчас у него было два варианта: сказать в лоб или попытаться смягчить, подобрать более «культурную» формулировку, за которую Дани не смогла бы уцепиться, чтобы обвинить его в грубости.

Но что тут можно приукрашивать?

Дани взрослая, должна понимать простые вещи, но Минхо всё равно вздохнул, провёл пальцами по переносице и почувствовал неловкость, которую обычно не испытывал. Это было странное ощущение, будто он объяснял ребёнку что-то слишком взрослое, хотя они оба уже не были детьми.

— Секс, — сказал он наконец.

— Что? — Дани резко вздёрнула подбородок, и её глаза расширились.

Минхо поднял бровь, стараясь удержать выражение лица серьёзным, хотя у него мелькнула нелепая мысль: они сейчас выглядели, как подростки, которые случайно услышали разговор, к которому не были готовы.

— Тебе нужно объяснять, что такое секс? — спросил он.

— Не надо мне ничего объяснять! — вспыхнула Дани, и румянец мгновенно залил её щёки. — Ты это сейчас придумал? Чтобы позлить меня, да?

Минхо покачал головой.

— Нет, — ответил он так же ровно. — Хотел бы позлить, придумал бы какую-нибудь колкость. А тут — факт. Это работает так же, как укрепление привязанности у обычных влюблённых людей.

— Не собираюсь я с тобой спать! — воскликнула Дани.

Это тоже было фактом, таким же прямым и упрямым, как кол вбитый в землю: Дани твёрдо верила, что на подобный шаг идут только тогда, когда внутри уже есть чувство, не вымученное обстоятельствами, не навязанное чужой волей, а настоящее, тёплое, взаимное. А у них с Минхо... у них всё было наперекосяк из-за проклятой связи, от которой хотелось то бежать, то кричать, то закрываться руками, словно от удара.

И поэтому смешинка в глазах Минхо разжигала в ней негодование сильнее, чем его слова, потому что Дани казалось: он играет, проверяет и будто бы наслаждается её растерянностью. Он специально подбирает те фразы, которые заставляют её краснеть, злиться и чувствовать себя глупо.

— Хватит издеваться, ты обещал же, — Даниэль вперила в него раздражённый взгляд.

Минхо не моргнул и не отвёл глаз, а просто кивнул, как будто принимал её обвинение.

— Обещал, — согласился он, и голос его остался ровным, низким, удивительно спокойным для ситуации, от которой у Дани внутри пылал пожар. — И свои обещания я стараюсь всегда держать.

Он чуть наклонил голову, и Дани от этого жеста стало не по себе, потому что в нём было слишком много уверенности, будто Минхо видел её насквозь.

— А ты прислушайся к себе, — продолжил он и сделал шаг вперёд. Дани показалось, что в комнате стало меньше воздуха, будто расстояние между ними сжалось до нескольких сантиметров. — Что ты чувствуешь?

От этого вопроса у неё почему-то мгновенно пересохло во рту.

Откровенно говоря, Дани не очень понимала, что чувствует. Она вообще последние часы — или дни, если смотреть честно, — жила так, будто внутри неё развесили десятки разных нитей и дёргали за них по очереди. Страх. Гнев. Упрямство. Вина. Усталость. Облегчение, когда Минхо согласился «попробовать», и сразу же — паника от того, что Дани сама вообще на такое согласилась.

Она опустила взгляд, словно спасаясь, и уставилась на свои светлые кроссовки, припорошённые пылью, будто смотря на них, можно было не провалиться в разговор, который требовал честности.

Пыль была настоящей. Кроссовки — настоящими. Пол под ними — твёрдым.

Ей хотелось думать о них, а не о том, что происходило между ней и Минхо.

Она задержала дыхание на секунду, прислушалась к собственному сердцу и вдруг поняла: до этого момента она действительно чувствовала странное спокойствие, умиротворение, как бывает после сильного шторма, когда тебя бросало на волнах, заливало солёной водой, лишало ориентиров в пространстве и воздуха, а потом внезапно выкинуло на берег. Ты лежишь на песке, мокрая, измотанная, и мир вокруг кажется тихим и добрым, потому что самое страшное оказалось позади.

Только это спокойствие было обманчивым.

Оно заглушало всё остальное ровно до тех пор, пока Минхо не оказался слишком близко и не задал этот вопрос. Потому что близость Минхо сместила фокус.

И вместе с этим смещением изнутри поднималось что-то другое.

То, что до сих пор находилось в спячке под толщей эмоций, под слоями злости и растерянности, под волнами усталости, которые накрывали Дани одна за другой, не давая даже на минуту вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха и привести мысли в порядок.

Это чувство всегда было где-то на периферии, — Дани ощущала его странной тяжестью под кожей и едва заметной дрожью, которую она списывала на стресс. А сейчас, когда Минхо стоял настолько близко, что Дани могла бы поднять руку и коснуться его груди, если бы не боялась самой себя, это чувство вдруг проснулось.

Оно поднималось из глубин, как огромная хищная рыба, которая долго лежала неподвижно в холодной тьме, а потом услышала зов. Дани физически ощутила это движение внутри себя: сначала лёгкое, как дрожь воды, потом неумолимое, будто что-то огромное поворачивалось в ней, расправляло плавники, медленно, уверенно, и шло вверх.

И с каждым мгновением Дани понимала всё яснее: она не контролирует это.

Не её воля решает, всплывёт ли это чувство. И оно всплыло.

Дани медленно подняла взгляд, но не на лицо Минхо, нет, она всё ещё боялась смотреть ему в глаза, а куда-то в район его плеча.

И вдруг ей стало страшно.

Страшно не потому, что он мог сделать что-то плохое: сейчас он стоял спокойно, не угрожая, не нависая, а потому, что внутри Дани раскрывалась пасть бездонной пропасти. Потому что это чувство оказалось голодным, тягучим, как тёмная вода.

Оно было похоже на падение, которое начинается с одного неосторожного шага.

Дани почувствовала, как её грудь что-то сжало, дышать стало труднее, и язык прилип к нёбу. Её ладони слегка вспотели, и она инстинктивно сжала пальцы.

«Что я чувствую?»

Она не могла ответить.

Но Минхо чувствовал всё, что происходило с Дани так, будто это были его собственные эмоции. Он ощутил, как у Дани перехватило дыхание, и его сердце пропустило удар, а воздух в помещении стал плотнее, тяжелее, и, казалось, тишина, повисшая между ними, натянулась, как тонкая, звенящая струна.

Солнечный свет, пробившийся сквозь окно, лежал на её лице мягким золотом, и в этом свете Минхо наблюдал, как меняется её взгляд. Он видел, как её зрачки едва заметно расширились, как дрогнули ресницы, и в какой-то момент Дани склонила голову вбок, будто прислушивалась к чему-то.

Минхо не пытался угадать, о чём она думала, но Дани смотрела на него так, словно увидела впервые, словно все его резкие слова, сказанные за время их знакомства, потеряли значимость и отошли на задний план. Минхо не отводил взгляд, наблюдая за своим отражением в радужке глаз Дани. От солнечных лучей она стала из тёмно-карей медовой, будто в ней растворили янтарь и коричневый сахар, оставив крошечные, движущиеся крапинки.

Минхо заметил, как рука Дани неуверенно дёрнулась, и в этот миг внутри него что-то щёлкнуло.

Волк, который до этого настороженно наблюдал, вдруг поднял голову и прислушался, словно услышал зов, и Минхо почувствовал, как этот тяжёлый звериный импульс разливается под кожей, греет мышцы, заставляет дышать глубже. Он мог бы подавить это, мог бы отступить, заставить себя остаться человеком, но позволил волку ненадолго взять верх. Не чтобы напугать, а чтобы показать, чтобы Дани наконец перестала считать, что он всё придумал и издевается, что он играет с ней словами, подбрасывая ей несуществующие правила. Чтобы она увидела вживую, насколько глубоко и безжалостно в их паре работают инстинкты.

Минхо не отводил взгляда, когда тёплое, медовое сияние в её глазах вдруг потемнело: солнце спряталось за тучей, свет в ханоке стал прохладнее, и радужка снова сделалась насыщенного тёмного цвета, как чёрный чай, в котором плавают крошечные чаинки. Видимо, с его взглядом тоже что-то случилось, потому что Дани смотрела ему в глаза будто заворожённая.

Он видел, как она сначала нерешительно подняла руку и почти сразу прижала её к груди, резко одёрнув себя, как будто испугалась собственной смелости. Но потом, поколебавшись всего пару ударов сердца, всё-таки вытянула руку вперёд и коснулась его.

Едва-едва.

Не ладонью — кончиками пальцев.

И этого оказалось достаточно, чтобы тело Минхо откликнулось.

Его сердцебиение на долю секунды сбилось, и когда сердце толкнулось снова, в груди разлилось тепло. Он увидел, как Дани моргнула, почувствовал как дрогнули её пальцы на его груди, и понял: она чувствовала это тоже, потому что тепло не было воображаемым, оно поднималось из глубины его тела. Следом пришло покалывание, которое мелкими искрами впивалось в пальцы Дани, а дальше жар стал нарастать и растекаться по коже так быстро, что Минхо сам едва удержался от того, чтобы не перехватить её руку, не прижать её ладонь к себе плотнее и не сказать грубо: «Не убирай».

Он не сделал этого и остался неподвижным, потому что знал: любое резкое движение, и Дани отпрянет, испугается, начнёт драться. Но волк внутри Минхо уже не спал. Он скребся о рёбра, как о клетку, и Минхо чувствовал, как желание, чужое и его собственное одновременно, поднимается в горле горячей волной.

Дани всё ещё касалась его только пальцами, и всё же Минхо видел, как у неё менялось выражение лица: её губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но внезапно забыла, как это делается, а взгляд потемнел.

Минхо сделал полшага вперёд, очень медленно, проверяя, выдержит ли она близость, не сорвётся ли, не ударит ли его, но в следующий миг на его груди уже лежала её ладонь, и количество искр, пробегающих между ними, стало таким, что Минхо ощутил это как вспышку: будто под кожей разом загорелись сотни тонких нитей. Дани смотрела на него удивлённо и явно не понимала, что с ней происходит. И вот тогда, в абсолютной тишине, где слышалось только их тяжёлое дыхание, Минхо уловил изменение в Дани, словно в её сознании вдруг вспыхнуло имя. Она не произнесло его вслух, но волк его услышл. И ему это не понравилось.

Сердце Минхо ударилось сильнее в рёбра, и искры под ладонью Дани перестали быть искрами и превратились в горячие сгустки, которые теперь катились вниз, прожигая всё на своём пути, и падали в костёр желания, разгорающийся слишком быстро. Жар поднимался снизу вверх волной. Он ударил в грудь, обжёг горло, и Минхо услышал, как с губ Дани сорвался тихий хрип.

Она боялась и попыталась отступить.

Дани пятилась, пока не упёрлась спиной в стену.

Волк в Минхо требовал закрепить принадлежность Дани ему, требовал доказать, что никакие имена из её прошлого теперь не имеют значения, но Минхо не позволил.

Он поднял руку, но не для того, не чтобы коснуться Дани, а чтобы поставить ладонь на стену рядом с её плечом, и наклонился вперёд ровно настолько, чтобы упереться лбом чуть выше её плеча. Стена была прохладной, и эта прохлада стала спасением: она отрезвляла, возвращала контроль, не давала волку окончательно сорваться.

Минхо зажмурился.

Дыхание сбилось так, будто он бежал, и в этом сбившемся дыхании было не только желание, но и злость. Волк скулил, бился о рёбра, как о решётку, ловил трепет сердца Дани, ловил запах её страха и её возбуждения. Да, Минхо чувствовал это тоже, чувствовал слишком ясно, и от этого внутри всё скручивалось в узел.

Он стоял так несколько секунд, пока не сумел заставить себя выдохнуть медленнее, пока внутренний зверь не начал отступать, ворча и огрызаясь, но всё же слушаясь.

— Я не собирался заставлять тебя, — произнёс он медленно и тихо. Его горячее дыхание коснулось кожи на её шее, и он почувствовал, как Дани застыла. — Успокойся. Теперь ты понимаешь, что всё не так просто? — добавил он, чуть повернув голову, но не отнимая головы от стены, потому что если он посмотрит ей в глаза сейчас, волк снова рванёт вперёд.

Краска отлила от щёк Дани, и вместе с этим исчезло притяжение между ними, сменившись тем, что Минхо знал слишком хорошо: возмущением, негодованием, злостью.

Дани резко толкнула его в грудь, но не слишком сильно. Минхо отшатнулся на шаг, и Дани сразу же рванула к двери.

— Дани... — позвал он её, но она его не услышала.

Дверь распахнулась, и холодный, сырой воздух снаружи ворвался в ханок.

— Крис! Кристофер! Нам нужно поговорить! — крикнула Дани куда-то в пространство леса.

Минхо стоял на месте, чувствуя, как в груди всё ещё гудит жар, как волк ворчит, не успокоившись до конца, и смотрел вслед своей паре, выбранной для него самой природой. Он хмыкнул, качая головой, и провёл ладонями по лицу, будто пытался стереть с кожи остатки того напряжения, которое почти сорвало его с цепи. Минхо медленно выдохнул и, всё ещё ощущая во рту привкус горячего металла, подумал:

«Интересно, ей станет легче, если она узнает, что мной она может крутить намного сильнее?»

***

— Вот ты где!

Голос прозвучал громче, чем Дани рассчитывала, и от этого ей стало неловко. Она выскочила на гравийную дорожку между ханоками так резко, что мелкие камешки хрустнули под подошвами, а холодный влажный воздух, пропитанный смолистым запахом хвои и бензина, ударил в лицо, заставив её на секунду закашляться.

Она бежала почти всю дорогу, и Дани всё время казалось, что её кто-то преследовал. И всё это время в голове билась одна мысль: «Он не мог говорить всерьёз. Он просто... он просто издевается».

Только тело почему-то не соглашалось с этой мыслью.

И именно от этого Дани злилась сильнее всего: от того, что пальцы, сердце и мысли в тот момент предали её, ответив на близость Минхо так, как она не позволила бы себе ответить сознательно.

Крис, который ковырялся под капотом машины возле своего дома, от неожиданности дёрнулся и обернулся, и Дани увидела как он мгновенно оценил ситуацию: пробежался взглядом по ней, будто на всякий случай проверял, не летит ли сейчас в его сторону что-нибудь тяжёлое. Крис даже сделал шаг в сторону, но заметив, что опасности нет, медленно снял тряпку с капота, и начал вытирать ею испачканные в машинном масле руки.

— Минхо? — осторожно спросил он, потянувшись к своей майке, которая висела на приоткрытой дверце машины, и Дани удивилась, как быстро Крис всё понял.

— Минхо, — кивнула она несколько раз.

— Что он сказал? — голос Криса был всё ещё ровным.

Она сделала вдох, собираясь вывалить всё сразу: и о способе укрепления связи, и о том, как Минхо подошёл слишком близко, и о том, что у неё перехватило дыхание, и о том, как будто всё внутри неё вспыхнуло от одного касания... Но в последнюю секунду Дани вдруг поняла, что не расскажет.

Не сможет произнести вслух, что её ладонь лежала на груди Минхо и что она почувствовала под пальцами тепло, искры, дрожь, жар, от которого ей стало страшно и не только...

Это было слишком смущающе.

Поэтому Дани отвела взгляд и, чтобы скрыть, как горят щёки, уставилась в сторону.

— Как... связь укрепляется, — буркнула она. — Скажи только честно, он придумал это?

Крис замер. Он медленно натянул майку, потянул ткань вниз, потом посмотрел на Дани внимательнее, чуть прищурившись.

— Ну... это инстинкт, — сказал он.

— Да к чёрту ваши инстинкты! — вспыхнула Дани снова, и злость наконец нашла выход, потому что иначе она бы захлебнулась от того смущения, которое стояло у неё комом в груди. — Вечно вы этим прикрываетесь, как будто это волшебное слово всё объясняет!

Крис тяжело выдохнул и, закрыв капот, спросил осторожнее:

— Дани... Он тебя чем-то напугал?

Дани дёрнулась.

— Нет, — сказала она слишком быстро, и сама же поняла, что звучит подозрительно. — То есть... не так, как ты думаешь. Он просто... — она замолчала, потому что увидела, как из-за деревьев вышел Минхо.

Дани почувствовала, как кровь предательски снова приливает к щекам. Она развернулась на месте так резко, что камешки снова хрустнули, и быстро пошла в противоположную сторону, надеясь только на одно: чтобы Крис не заметил, как она покраснела. Чтобы Крис не понял, что за её поведением скрывается что-то ещё.

— Дани, стой! — крикнул Минхо.

— Не подходи ко мне! — выкрикнула в ответ Дани, не оборачиваясь.

— Да подожди ты! — Минхо догонял её уверенно, и звук его шагов по гравию бил по нервам. — Я не договорил!

— Мне не нужно ничего договаривать! — бросила она через плечо.

Крис остался у машины, и Дани, даже не оборачиваясь, чувствовала его взгляд спиной. Но сейчас, убегая по дорожке и слыша за собой шаги Минхо, Дани думала только о том, что слёзы сейчас были бы куда понятнее, чем этот жар под кожей и странное притяжение.

И Дани понятия не имела, куда бежать от самой себя.