18

Он выглядел, как сон наяву. Длинные, уложенные волосы сияли золотом в мягком свете позднего полудня. На нем была свободная кремовая рубашка в тонкую полоску, расстегнутая у ворота, на шее поблескивала тонкая золотая цепочка. Шорты открывали загорелые ноги, покрытые золотистыми волосками, которые я помнил на ощупь. И только потом я заметил его руку — в бандаже и подвешенную у груди на повязке. Поначалу мне показалось, она просто лежит на столе.

— Что с рукой? — спросил я вместо приветствия.

Он моргнул, будто ожидал другого вопроса, и попытался спрятать руку под столом.

— На самом деле, только кисть, — спокойно ответил он. — Перелом двух пястных костей.

Я подошел — или, скорее, ноги сами понесли меня вперед. Он закрыл ноутбук и развернулся ко мне, пока я садился за кухонный уголок.

— Теперь не сможешь играть на фортепьяно, — заметил я.

Он все еще смотрел на меня с мягким, непривычным мне выражением, и я не знал, что с этим делать.

— Нет, — согласился он с кроткой, горькой улыбкой. Через мгновение подвинул ко мне зеленый напиток. — Станет легче, если сможешь удержать внутри.

— А что в нем?

— Лучше тебе не знать.

— Яд?

Это была шутка, но он слегка наклонил голову — как будто признал отсылку. На вкус оказалось не так отвратительно, как я ожидал, неприятнее была консистенция: густая и вязкая, как слизь, она мерзко скользила сгустками по горлу. Но едва жидкость осела в желудке, как по волшебству, буря утихла, и тошнота отступила. Я перестал потеть, хотя тело по-прежнему пылало.

— Наверное, ты хочешь знать, почему я здесь, — наконец сказал он.

— Наверное. Гидеон не говорил, что ты приедешь. — Если бы я знал, то сам не приехал бы.

— Все случилось спонтанно. Он еще не в курсе. И я не знал, что ты здесь, пока не обнаружил тебя на диване прошлой ночью. — При этих словах он отвел взгляд, и я не смог понять, в какой именно части он солгал. Когда он снова посмотрел мне в глаза, то сказал с подкупающей искренностью: — Если хочешь, я уеду. Остановлюсь в отеле — не проблема.

Мне стоило бы ответить: «Уезжай». В последний раз, когда мы виделись, я вел себя как животное. Говорил гадости и угрожал тем, о чем теперь стыдно вспоминать. Я боялся того человека, кем становился рядом с ним. И знал, что не должен больше подпускать его близко. Но я — Джуд. А Джуд любил Каса. И поэтому я также знал, что никогда больше не смогу его прогнать. Я жалел о многом из того, что произошло между нами, и знал, что этот список будет расширяться. Но больше всего я сожалел о том, что отпустил его тогда, в Оксфорде.

— Это скорее твой дом, чем мой. Я могу уйти.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — поспешно сказал он. В его голосе я уловил едва заметные нотки паники. — Мы же взрослые люди. Наверняка сможем прожить под одной крышей несколько недель и не поубивать друг друга?

Несколько недель? Он останется так надолго? Я сглотнул.

— Меня беспокоит не то, что я убью тебя, Кас. — Он понял, о чем я, потому что дыхание его едва заметно сбилось. — А он? Он к нам присоединится?

Кас снова изменился в лице, затем покачал головой и опустил взгляд на столешницу.

— Нет. Я... Мы... Он остался в Бостоне. — Я никогда прежде не слышал в его голосе такой неуверенности. Уж точно не тогда, когда он говорил о Блэквелле. Во мне зашевелилась глупая надежда.

— Что случилось? Вы расстались? — Я сам поразился тому, что не знал, какой ответ хочу услышать.

— Нет. Не расстались, — сказал он. — Все хорошо.

Эти слова прозвучали совершенно неубедительно, и я проклял себя в очередной раз за то, что меня все еще это волнует.

Я поднялся, слегка пошатываясь.

— Ладно, пойду прогуляюсь, проветрюсь. Мне все еще хреново. — Я чувствовал себя полумертвым, но в то же время будто наэлектризованным. Его присутствие по-прежнему действовало на меня так, будто я борюсь с магнитным полем. — Вернусь позже.

Кас окликнул меня, когда я уже был на лестнице.

Я обернулся. Он выглядел почти богоподобно — в ореоле света, в своих кремовых и светлых одеждах и золоте. Слишком прекрасный, чтобы быть реальным.

Мне срочно нужен был воздух. Много воздуха.

— Спасибо, — сказал он, снова улыбнувшись этой своей проклятой мягкой улыбкой.

Я чуть не рухнул на месте. Он вообще когда-нибудь говорил мне «спасибо»? Если и говорил, то я не помнил, чтобы его губы складывались в это слово.

Пробормотав что-то невнятное, я бросился вверх по лестнице к входной двери. Только пройдя полквартала, осознал, что понятия не имею, за что он меня поблагодарил.

🌸

Когда я вернулся домой спустя пару часов, Кас готовил ужин. Одной рукой нарезал салат, а из духовки шел аромат жареной курицы. Его умение готовить стало для меня открытием. Он стоял ко мне спиной, на фоне тихо играла классическая музыка, и это зрелище было настолько похоже на все мои фантазии, что я застыл. Просто смотрел.

Он ловко управлялся одной рукой. Даже когда сполоснул большой помидор и положил его на доску, ему удалось вырезать серцевину и аккуратно нашинковать его дольками.

— Мог бы и помочь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я, между прочим, почти калека.

— Ну не знаю. Мне нравится смотреть, как ты мучаешься, — усмехнулся я, подошел и взял у него нож. Кас был левшой, и я подумал, как ему повезло, что пострадала не эта рука.

— Как это случилось? — спросил я, нарезая болгарский перец.

— Играл в теннис, — безэмоционально ответил он.

— С Суперменом?

Он хмыкнул.

— Нет. Упал неудачно. Пытался смягчить падение рукой — и сломал кисть. — Он открыл духовку, заглянул внутрь. — Минут десять еще. Есть хочешь?

Полчаса назад я съел бургер с картошкой в «Five Guys».

— Умираю с голоду.

— Отлично, — сказал Кас.

— А как ты вообще умудрился засунуть туда курицу одной рукой? — спросил я спустя десять минут, вытаскивая подрумяненное мясо из духовки.

— Исключительно мастерство, — ответил он.

Мы дали ужину немного настояться и принялись накрывать на стол, между нами царила приятная, уютная тишина. Я нарезал хлеб, пока он разливал воду. Затем он протянул мне нож и попросил отрезать несколько ломтиков грудки, себе я взял сочную куриную ножку. в какой-то момент я поймал себя на том, что просто смотрю на него: Кас здесь. Мы здесь — вместе. Как вообще так вышло? Я старался не думать о судьбе, карме, сигналах Вселенной — и сосредоточился на курице.

— Тебе помочь нарезать? — спросил я, когда мы сели ужинать.

Кас бросил на меня хмуро-раздраженный взгляд, первый за весь день, и я усмехнулся. Затем он с покерфейсом принялся резать курицу одной рукой.

Он действительно умел готовить. Курица получилась невероятно вкусной, сочной, ароматной, с хрустящей корочкой. Я быстро наелся, но, не желая обидеть его, продолжал ковырять овощи.

— Когда ты возвращаешься в Оксфорд? — спросил Кас, как бы между прочим.

— В начале октября. Вызвался помогать на Неделе первокурсников.

— Боже, зачем тебе это?

Я пожал плечами. Когда меня спрашивали, я еще не знал, чем займусь летом, но уже понимал, что не хочу надолго оставаться дома. Это было до предложения Нейтана.

— С первыми курсами весело, — сказал я, пожав плечами.

— А ты сам был... веселым первокурсником?

Возможно, он спросил, не подумав. Он же понятия не имел, в каком состоянии я тогда приехал в Оксфорд. Да, я звонил ему пару раз по пьяни, но сразу клал трубку. Он не знал, насколько разбитым я был.

Я посмотрел на него, покачал головой:

— Нет, Кас. Я был пиздец каким несчастным первокурсником.

Его рука на мгновение застыла, прежде чем он продолжил есть. В воздухе повисла чуть более напряженная тишина.

— А что теперь с твоей учебой? — спросил я, кивая на его перебинтованную руку.

Он потянулся за хлебом, но от меня не укрылось, как под его скулами перекатились желваки.

— Пропущу семестр. Может, два.

— Да ладно! — Я уставился на него. Я знал, что его музыкальное образование длилось дольше обычного — специально это проверял — значит, даже без травмы ему оставалось еще два года. — Мне так жаль.

Он взглянул на меня с легким недоумением.

— Почему? Ты же тут ни при чем. Я сам виноват.

Как кто-то может быть виноват в своем неудачном падении?

— Болит?

— Терпимо.

Я изо всех сил старался доесть свою порцию. Хотя положил себе немного по сравнению с обычным, пришлось отложить вилку, не осилив и трети. Жадно осушил стакан воды и откинулся на спинку стула.

— Какие у тебя планы здесь? — спросил Кас, деликатно пригубив воду.

— Пока никаких. Думал просто валяться у бассейна и немного побыть туристом.

— Первый раз в Лондоне?

— Во взрослом возрасте — да. С родителями бывал здесь в детстве.

Мне показалось, что на его лице на мгновение отразилось сострадание, прежде чем он поспешно отвел взгляд.

— Советую сходить в Британскую библиотеку. Уверен, тебе там понравится. Она в Сент-Панкрас, рядом Блумсбери — там целая улица книжных магазинов. Еще можно заглянуть в Музей Виктории и Альберта, там отличный кофе и хороший сувенирный магазин. Не знаю, любишь ли ты театр, но Глобус обязательно стоит посетить летом. Смотреть «Короля Лира» под дождем не очень приятно. А вот Тауэр летом — ни в коем случае. Там толпы как на Пикадилли, которую, кстати, тоже не советую. Ну, если только тебе не нравится толкаться в свинарнике.

Мне захотелось побывать везде, где он сказал. Даже на Пикадилли.

Вероятно, я пожалею потом о сказанном, но что значит еще один пункт в бесконечном списке сожалений, связанных с Каспиеном?

— А у тебя планы? Не хочешь составить мне компанию в туризме? — я сунул в рот кусок курицы, чтобы хоть чем-то занять руки. — Заодно не дашь мне забрести в типичные ловушки для приезжих.

Он долго смотрел на меня, на лице застыло выражение, которое я не смог прочитать.

— Если хочешь, — сказал он наконец.

🌸

На следующий день мы пошли в Глобус на дневной спектакль «Генрих IV, часть первая». Это я сам предложил, посмотрев афишу накануне вечером, когда мы валялись на диванах в гостиной. По телевизору шла трансляция плавания в Олимпийских играх, но мы ее почти не смотрели — я уткнулся в телефон, он держал раскрытую книгу на коленях, но так и не взял ее в руки с тех пор, как я вошел.

Мы немного опоздали, и нам пришлось протискиваться в амфитеатр под открытым небом. Я хотел поехать на метро, но Кас посмотрел на меня так, будто я предложил искупаться в Темзе, и велел Кену вызвать машину.

Театр казался древним, пропитанным временем. Я часто забывался, рассматривая деревянные балки, купола над круглой ареной, и представлял, как люди сидели здесь сотни лет назад и, затаив дыхание, глядели на сцену. Сиденья из темного дуба кольцами опоясывали ее, будто трибуны над полем для гладиаторских боев. Мне приходилось заставлять себя сосредоточиться на спектакле, Кас же смотрел, не отрываясь.

Я не был поклонником Шекспира, что для студента-литературоведа практически ересь, но его пьесы казались мне тяжеловесными и скучными, требующими слишком много усилий при чтении. Однако это представление и по сей день осталось лучшим из всех виденных мной постановок по Шекспиру. Что-то было в самой атмосфере театра, в актерах, которые, видимо, выкладывались на полную, учитывая на какой сцене выступали, но действо будто оживало, строчки дышали. Где нужно, интонации передавали шутки, и зал откликался тихими взрывами смеха, в других местах стих звучал с хлесткой остротой. Впервые мне показалось, что я наконец-то проникся остроумием, с которым написано это произведение. И именно тогда я осознал, что лошадь Каспиена названа в честь одного из главных его героев. Я посмотрел на Каса, когда тот пьяный персонаж, шатаясь, вышел на сцену.

— Где он сейчас? — спросил я, когда мы пересекали Саутуоркский мост.

— В Бостоне, — ответил он. — На ранчо за городом. Я стараюсь навещать его по выходным, но получается не всегда.

— Он что, на самолете летел?

— Да, у них там отделение между первым классом и бизнесом. Сено, сахар и стюардессы чистят им шерсть каждые два часа.

До меня дошло с опозданием.

Он рассмеялся:

— Боже, твое лицо...

— Придурок.

— А ты все такой же доверчивый.

Я остановился и уставился на него.

Кас тоже остановился, обернулся, посмотрел на меня.

Он вздохнул:

— Это была просто шутка.

— Какая часть?

— Про лошадей. Их помещают в стойла, загружают в небольшие самолеты. Иногда даже дают снотворное.

Но он знал. Я видел, что знал. «Ты все такой же доверчивый».

— То есть мне по-прежнему не стоит тебе верить? Это ты хотел сказать?

— Я вообще ничего не хотел этим сказать. Джуд, это была глупая шутка. — А потом, совсем другим, серьезным голосом добавил: — Знаешь, у тебя глаза изменились.

— И что это значит?

— Я больше не могу понять, что ты думаешь или чувствуешь.

Хорошо, — подумал я. — Хорошо, что мои чувства больше не сияют неоновым ореолом и не выдают меня с потрохами.

Люди пытались протиснуться между нами или обойти, но я их почти не замечал. Мы застыли на мосту, глядя друг на друга.

— Я уже не тот человек, каким был, когда ты ушел.

Когда ты бросил меня, — вот что я хотел сказать.

— Нет. Не тот, — согласился он.

Я не знал, что на это ответить, поэтому просто пошел дальше.

— Ты голоден? — спросил я, проходя мимо него.

— Немного.

Мы выбрали суши-бар неподалеку от Монумента. Там было слишком многолюдно и шумно, чему я порадовался — сложно будет вести задушевные беседы. Его слова все еще звучали у меня в голове. «У тебя глаза изменились. Я больше не могу понять, что ты думаешь или чувствуешь.» Поначалу казалось, что это хорошо, но теперь внутри поднимались тревога, неуверенность и страх.

Не сразу, но я понял, почему.

Раньше меня грело осознание, как хорошо он меня понимал и знал, потому что это означало, что между нами действительно было больше, чем физическая близость. Он будто читал меня, как любимую книгу, или с первых нот угадывал знакомую мелодию.

Потому что раньше я был его. А теперь...

Кас сидел спиной к окну, положив перебинтованную руку на стол; очки были небрежно заправлены в вырез рубашки, светлой, как и накануне. За время спектакля в театре под открытым небом солнце подрумянило его щеки и нос. Кас всегда был ослепительно красив, но летом — особенно. Таким я впервые встретил его и полюбил: загорелым, сияющим, теплым. И в моих воспоминаниях он всегда оставался таким.

В Джерси он казался нежным и хрупким летним цветком. В Лондоне же обрел другую ауру: роскоши и урбанистики. Как он держал стакан воды, как сверкали на запястье часы Cartier, даже его ухоженные ногти — во всем этом чувствовалась легкая небрежность и безупречные манеры. И рядом с ним я вдруг почувствовал себя... слишком простым. Интересно, видят ли люди со стороны нас парой? И если да — думают, что принц снизошел до своей Золушки?

А хочу ли я, чтобы они так подумали? В голове наперебой орали тревожные мысли и сомнения.

Кас, похоже, не замечал моего внутреннего смятения — может, потому что мои глаза больше не выдавали ему всего. Он спокойно рассказывал о пьесе и других постановках, которые видел, ловко управляя палочками, когда поочередно отправлял в рот салат с кунжутом и сашими.

И вскоре я снова впал в знакомый транс, завороженный его словами и движениями. Он единственный всегда умел держать меня в своей орбите. Словно солнце для меня — Икара.

На следующий день мы пошли в Британскую библиотеку. Передо мной словно распахнулся портал в другой мир — настолько огромным и потрясающим был ее холл. Он расходился в лабиринт переходов, лестниц, эскалаторов, опоясывающих шестиэтажную башню Королевской библиотеки — стеклянную колонну, доверху набитую книгами. Она тянулась ввысь, будто сердце здания.

С тех пор я бывал здесь много раз, читал и писал, но тот первый визит с Касом был особенным. Будто я вошел в современный храм, где поклонялись слову и книге. Даже библиотечный запах, который мне всегда нравился, казался в тот день насыщеннее, прохладнее, почти священным.

Кас первым делом повел меня в Галерею сокровищ — сказал, что за один день ее не обойти, но с нее лучше всего начать. Он показал мне оригинальное собрание пьес Шекспира и Великую хартию вольностей, а потом ушел бродить сам по себе. Я принял это за намек поступить так же.

Меня потянуло к разделу с рукописями IX века. Там был Коран с золотыми гравировками, вышедший в Северной Африке в 876 году. Потом я чуть не расплакался у оригинала рукописного стихотворения Уилфреда Оуэна, с чуткими пометками Сигфрида Сассуна на полях. Оуэн был ребенком — в то время, как я купался и загорал с друзьями, влюблялся в Каса, он лежал в госпитале во Франции, записывая бессмысленность и ужас войны.

Я потерял счет времени, блуждая между редчайшими историческими и литературными реликвиями. Нашел Каса у витрины с рисунками Леонардо да Винчи.

— Это место потрясающее, — сказал я. — Ты видел раздел с Оуэном?

Он кивнул, не отрывая взгляда от эскизов.

— Убийственно красиво.

Я опустил взгляд на то, что безраздельно владело его вниманием. На меня эти наброски не произвели сильного впечатления, но дело было не в технике.

— Ты еще рисуешь? — спросил я.

— Почти нет.

Потом, словно вспомнив что-то, он добавил:

— А что ты сделал с портретом, который я написал?

В тоне сквозило предположение, что я его уничтожил. На мгновение мне захотелось соврать.

— Дома стоит на полке над моей кроватью.

В его глазах мелькнуло удивление. А потом — как будто и его самого накрыли воспоминания о том дне — губы чуть приоткрылись, и по щекам разлился легкий румянец. Кас отвернулся.

— Пойдем, а то не успеем в книжный, — сказал он и зашагал к выходу из галереи.