21

Вечер опустился на особняк, и огромные окна заливало серебро луны. Чонин сидел в пустом зале, перебирая струны старой скрипки, которую случайно нашёл в библиотеке. Музыка была грустной, но красивой — словно отражение его собственной души.

Он не заметил, как за ним наблюдали. Сынмин стоял у дверей, молча слушая. Его взгляд был непривычно мягким.

— Ты играешь так, будто говоришь вместо сердца, — сказал он тихо, подходя ближе.

Чонин вздрогнул, но не остановился. Только когда мелодия стихла, он поднял глаза.— Иногда легче сказать через музыку, чем словами.

Сынмин присел рядом, его плечо почти касалось плеча Чонина.— Тогда сыграй мне правду. То, что скрываешь.

— Я… — Чонин замялся, опустил смычок. Его пальцы дрожали. — Я не знаю, смогу ли.

Сынмин взял его руку в свою и замер, глядя прямо в глаза.— Тогда скажи словами.

Тишина стала оглушительной. В груди Чонина всё сжалось. Никогда ещё он не был так уязвим.

— Я ненавижу вас… за то, что вы заставляете меня чувствовать, — прошептал он, и в глазах блеснули слёзы, которых он не хотел показывать.

Сынмин склонился ближе, его голос был низким и уверенным:— А я ненавижу себя за то, что не могу перестать хотеть тебя.

Чонин закрыл глаза, не выдержав этого взгляда. Но в тот же миг почувствовал губы Сынмина на своих. Поцелуй был горячим и отчаянным, словно они оба слишком долго держали всё внутри.

Чонин сначала хотел оттолкнуть его — привычка защищаться была сильнее. Но вместо этого он ухватился за его одежду и прижал к себе.

Когда они отстранились, дыхание обоих сбилось.— Это… неправильно, — прошептал Чонин.— Нет, — возразил Сынмин твёрдо. — Это единственное, что правильно.

Они долго сидели так, держась за руки. И впервые Чонин не пытался вырваться.

В ту ночь он заснул рядом с ним, без страха.