Сладкая ложь I

...

Рано или поздно, пташка потеряет свои крылья.

Рассвет сочился сквозь щели в ставнях, серый и холодный, как дыхание могилы. Я сидела, сжавшись в комок у двери, обнимая колени, всё ещё дрожа от ночного кошмара, въевшегося в кожу, как кровь в трещины пола. Мои ногти, обломанные и кровоточащие, впивались в ладони, но боль была единственным, что напоминало, что я ещё жива. Тишина за дверью была неестественной, как затишье перед бурей, и каждый шорох — скрип половицы, далёкий вздох ветра — заставлял моё сердце сжиматься от первобытного страха.

Я не спала. Не могла. Глаза оборотня, пылающие янтарём, его каштановая шерсть с золотистым отливом всё ещё стояли перед глазами. Сайрус, его холодные пальцы, его голос, ядовитый и сладкий, как прокисший мёд, терзали разум. И Вальтерион... его рык, его защита, его нечеловеческие глаза. Эверия. Её имя резало, как нож, каждый раз, когда я пыталась понять, что она знала, почему бежала. Мой разум был паутиной, разорванной в клочья, и я не могла найти ни одной нити, чтобы связать воедино этот кошмар.

Стук в дверь — резкий, но мягкий, как будто кто-то боялся нарушить тишину, — вырвал меня из оцепенения. Я вздрогнула, вжимаясь спиной в холодное дерево, сердце снова заколотилось, как барабан казни. Стук повторился, и за ним последовал голос — нежный, мелодичный, как звон хрусталя, но с лёгкой дрожью, выдающей беспокойство.

— Эверия? Ты там? Это Лирис.

Лирис. Её имя было как луч света в этом мраке, но тут же потух, когда я вспомнила, что она ничего не знает. Не знает о бойне, о тенях, о Сайрусе и его голодной улыбке, о Вальтерионе и его звериной ярости, об оборотне, чьи глаза до сих пор жгли меня изнутри. Она была невинной, слепой к ужасу этого дома, и от этого её голос казался ещё более хрупким, почти нереальным.

— Эверия, пожалуйста, открой. Ты в порядке? — в её тоне сквозила тревога, но она была мягкой, лишённой того ужаса, что сковывал меня. Она не знала. И я не знала, как ей сказать. И нужно ли вообще...

Я медленно поднялась, ноги дрожали, как у новорождённого оленя, а пальцы, всё ещё липкие от крови и грязи, цеплялись за засов. Мои лёгкие горели от рваного дыхания, и я замешкалась, прислушиваясь к тишине за дверью. Что, если это не Лирис? Что, если это Сайрус, его голос, замаскированный под её нежность? Или дом, этот живой, дышащий кошмар, играет со мной, как с марионеткой?

— Эверия? — голос Лирис стал настойчивее, и я услышала лёгкий скрип её шагов за дверью. — Я волнуюсь. Ты не спустилась к завтраку. Пожалуйста, открой.

Я сглотнула, горло пересохло, как пустыня. Мои пальцы, дрожа, потянули засов, и он поддался с тяжёлым скрежетом, от которого моё сердце сжалось. Дверь приоткрылась, и я увидела её — Лирис, её светлые волосы, как ореол, в тусклом свете коридора, её глаза, большие и ясные, полные тревоги, но не того ужаса, что пожирал меня. Она была одета в простое платье, бледно-голубое, как утреннее небо, и выглядела такой... нормальной. Как будто этот дом не был склепом, пропитанным кровью.

— Ох, Эверия, — выдохнула она, шагнув ко мне, её руки потянулись к моим, но замерли, когда она увидела мои обломанные ногти, грязь на коже, пятна крови на платье. — Что с тобой? Что случилось?

Я открыла рот, но слова застряли, как кости в горле. Как рассказать ей о бойне? О телах, сваленных, как мешки, о липком полу, о тени, что тянула меня назад? О Сайрусе? Я смотрела на неё, и её невинность была ножом, вонзившимся в моё сердце. Она не знала. И я не могла её защитить, если расскажу. Или... могла?

— Ничего, — солгала я, мой голос был хриплым, чужим. — Просто... упала. В темноте. Коридоры... они путаные.

Лирис нахмурилась, её взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, и я поняла, что она не верит. Но она не стала настаивать. Вместо этого она шагнула ближе, её пальцы мягко коснулись моего плеча, и это прикосновение, тёплое, человеческое, чуть не сломало меня. Я хотела закричать, рассказать ей всё, умолять бежать, но страх — тот самый первобытный страх, что въелся в мои кости, — сковал язык.

— Ты дрожишь, — тихо сказала Лирис, её голос был как колыбельная, но в этом доме даже доброта звучала как ловушка. — Пойдём, я помогу тебе привести себя в порядок.

Она взяла меня под руку, её прикосновение было твёрдым, но нежным, и повела в маленькую ванную комнату, примыкавшую к моей спальне. Комната была скромной — медный таз для умыванья, кувшин с водой, узкое зеркало над ним, — но в тусклом свете утра она казалась укрытием от ночи. Лирис налила воду в таз, её движения были быстрыми, уверенными, и пар поднялся, смягчая холод воздуха.

— Садись, — сказала она, пододвигая стул, и я послушно села, чувствуя, как ноги подкашиваются. Она смочила ткань в воде, тёплой от нагретого кувшина, и осторожно провела по моему лицу, смывая слёзы и грязь. Её пальцы были лёгкими, как прикосновение ветра, и на миг я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом простом акте заботы. Но мысли не отпускали — Сайрус, его холодные пальцы на моей шее, его голос, обещавший правду за цену, которую я не хотела платить.

— Лучше? — спросила Лирис, её голос был тихим, почти шёпотом, и я кивнула, хотя это было ложью. Она налила воду в ванну, её золотистые волосы падали на плечо, пока она наклонялась, и пар заполнил комнату, смягчая контуры, но не прогоняя холод внутри меня.

— Разденься, — сказала она мягко, и я, дрожа, скинула ночнушку, чувствуя, как воздух обжигает кожу, покрытую мурашками. Лирис помогла мне войти в ванну, вода была тёплой, почти горячей, и я погрузилась в неё, чувствуя, как она обволакивает тело, смывая кровь и грязь, но не ужас. Её руки, мыльные и нежные, скользнули по моим плечам, смывая следы ночи, но каждое касание напоминало о пальцах Сайруса — холодных, властных.

Я сидела, глядя сквозь мутную воду на свои ладони, дрожащие, с обломанными ногтями, покрытыми запёкшейся кровью. Вода колыхалась, отражая тусклый свет свечи, и в её движении я видела тени — те самые, что тянули меня назад в ту комнату, в ту бойню. Мой разум цеплялся за образ Сайруса, его слова, как яд, растекались по венам: «Ты хочешь правды? Я знаю её всю. Цена всего одна — твоя честность.» Сделка. Его сделка. Она была ловушкой, я знала это, но правда об Эверии — о том, куда она исчезла, во что превратилась — была единственным, что держало меня здесь, в этом проклятом доме. Без этой правды я была ничем, тенью, как те, что шевелились за стенами. Но принять его предложение... это значило отдать себя, свою душу, стать игрушкой в его руках. Его холодные пальцы, его голодный взгляд — я чувствовала их даже сейчас, в тепле ванны, как клеймо на коже.

— Эверия, — голос Лирис вырвал меня из мыслей, и я вздрогнула, вода плеснула через край ванны. Её пальцы замерли на моей шее, и я поняла, что она смотрит на укус — две аккуратные, тёмные точки чуть ниже уха, окаймлённые лёгким багровым ореолом, словно цветок, распустившийся на коже. — Это... что это? — её голос дрогнул, в нём смешались тревога и что-то ещё, почти благоговение, как будто она коснулась чего-то запретного.

Я инстинктивно прижала руку к шее, пальцы коснулись ранок, и боль, острая и жгучая, пронзила меня, как игла. Вода не смыла его след, как не смыла воспоминание о его голосе, его дыхании, холодном, как склеп, но с привкусом сладости, от которой кружилась голова. Я не могла ответить Лирис, не могла рассказать ей, что это не просто укус, а метка, обещание, которое Сайрус оставил на мне, как печать своей власти.

— Это... ничего, — прошептала я, но мой голос дрожал, выдавая ложь. Он знал, почему она бежала, что с ней стало. И он предлагал мне эту правду — за цену, которая пугала меня больше. Отдать себя ему значило предать всё, ради чего я пришла сюда, но отказаться... отказаться значило потерять Эверию навсегда. Мой разум кричал, что я должна сопротивляться, бежать, как она, но сердце, сжавшееся от страха и тоски, шептало: а что, если это единственный способ? Что, если Сайрус — мой единственный путь к ней?

— Это не ничего, — голос Лирис стал твёрже, её пальцы, всё ещё мыльные, осторожно коснулись моей шее, и я отшатнулась, вода плеснула, брызги упали на пол. — Эверия, это... это укус. Не насекомое. Кто-то... кто-то сделал тебе больно? — Её глаза, голубые и ясные, как утреннее небо, теперь были полны тревоги, и я видела, как её пальцы дрожат, словно она боялась того, что могла услышать.

Я сжала губы, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Она называла меня Эверией, и это имя было как ещё одна рана, напоминание о лжи, которую я несу. Я хотела закричать, сказать ей, что я не Эверия, что я Элара, что я пришла сюда за сестрой, но слова застряли, как кости в горле. Если я расскажу, она станет мишенью. Сайрус уже знал мою тайну. Если он узнает, что Лирис в курсе, её невинность не спасёт её. Никто не спасётся в этом доме.

— Не трогай, — выдавила я, мой голос был резким, почти грубым, и Лирис отдёрнула руку, её глаза расширились от удивления. Я видела, как она хочет спросить больше, но вместо этого она опустила взгляд, её пальцы вернулись к моим волосам, расчёсывая их, смывая грязь и кровь. Её движения были медленными, осторожными, как будто она боялась сломать меня.

— Хорошо, — тихо сказала она, её голос снова стал мягким, как колыбельная. — Я не буду спрашивать. Но... если тебе нужно, я здесь.

Я закрыла глаза, чувствуя, как тёплая вода стекает по моим плечам, как её пальцы нежно массируют кожу, смывая мыло. Её забота была как якорь, удерживающий меня от падения в бездну, но даже она не могла прогнать холод, въевшийся в мои кости. Сайрус был там, в моих мыслах, его голос, его глаза, его сделка. «Играй свою роль. Для меня.» Я представляла, как он стоит в тени, его губы, испачканные моей кровью, изгибаются в улыбке, и от этой мысли моё тело содрогнулось, вода заколыхалась, как живое существо. Принять его сделку значило стать его — игрушкой, добычей, частью его игры. Но отказаться... отказаться значило остаться в этом доме, в этом кошмаре, без ответов, без Эверии. Я чувствовала, как его укус пульсирует на шее, как будто он всё ещё держал меня, его холодные пальцы сжимали моё сердце, и я знала, что не смогу бежать вечно.

— Эверия, — голос Лирис снова прорвался сквозь мои мысли, и я открыла глаза, встретившись с её взглядом. Она стояла рядом, её волосы сияли в тусклом свете свечи, а её лицо было таким мягким, таким человеческим, что я чуть не расплакалась. — Ты... ты как будто где-то не здесь. Что с тобой?

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент вода в ванне изменилась. Она потемнела, сначала едва заметно, как тень, скользнувшая по поверхности, а затем — багровая, густая, как кровь. Я замерла, сердце остановилось, а дыхание застряло в горле. Это была не иллюзия. Вода текла по моим рукам, тёплая, липкая, и запах — металлический, солёный — ударил в нос, как в той комнате, в той бойне. Я вскрикнула, рванувшись из ванны, вода хлынула через край, заливая пол, багровые капли стекали по моим ногам, как живое существо.

— Эверия! — Лирис схватила меня за плечи, её голос был полон паники, но я не могла ответить, только смотрела на воду, на её красный отблеск, на свои руки, которые дрожали, покрытые алыми разводами. Это был дом. Он знал. Он видел. Он хотел меня.

— Это... это не вода, — выдавила я, мой голос был хриплым, почти нечеловеческим. — Это кровь.

Лирис побледнела, её глаза расширились, но она не отпустила меня, её пальцы впились в мои плечи, как будто она пыталась удержать меня от падения в бездну. — Эверия, посмотри на меня, — сказала она, её голос дрожал, но в нём была твёрдость, как будто она пыталась убедить нас обеих. — Всё хорошо. Это вода. Просто вода.

Я медленно подняла взгляд, мои глаза, полные слёз и ужаса, встретились с её лицом, и мой крик разорвал тишину, как нож. Лирис... она была не Лирис. Её кожа была серой, как пепел, глаза — пустые, как у мертвеца, с чёрными провалами вместо зрачков, а её губы, ещё недавно мягкие и живые, теперь были тонкими, растянутыми в неестественной, почти хищной улыбке. Её волосы, некогда золотистые, свисали тусклыми, безжизненными прядями, как мокрая паутина. Это была не она. Это был дом, или Сайрус, или что-то ещё хуже, принявшее её облик.

Я отшатнулась, полотенце соскользнуло с плеч, и я прижалась к холодной стене, мои ноги дрожали, а сердце билось так, будто хотело разорвать грудь. — Ты... ты не Лирис! — мой голос был хриплым, полным паники, и я замахала руками, пытаясь оттолкнуть её, но она лишь смотрела, её пустые глаза не мигали, а улыбка становилась шире, обнажая зубы, слишком острые, слишком длинные.

Дверь в ванную с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Дармон. Его фигура заполнила дверной проём, широкие плечи, каштановые волосы с тем самым золотистым отливом, что я видела на оборотне ночью. Его взгляд, тёмный, почти звериный, остановился на мне, и на миг я почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее, словно он принёс с собой запах леса и крови. Он быстро отвёл глаза, его скулы напряглись, как будто он боролся с чем-то внутри себя, и спросил, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой:

— Что происходит?

Я не могла ответить, только смотрела на него, на его лицо, знакомое и чужое одновременно, и на Лирис, чьё мёртвое лицо всё ещё было передо мной, её пустые глаза буравили меня, как два чёрных колодца. Дармон снова посмотрел на нас, его взгляд метнулся от Лирис ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то — узнавание, подозрение. Он шагнул ко мне, его движения были быстрыми, почти нечеловеческими, и прежде чем я успела среагировать, он схватил меня за плечи, притянув к себе. Его руки были сильными, горячими, совсем не похожими на холод Сайруса, но я билась, как пойманная птица, мои кулаки колотили по его груди, но он был сильнее, его хватка была железной, не давая мне вырваться.

— Эверия, успокойся! — его голос был низким, почти рычащим, но в нём была странная мягкость, как будто он пытался не напугать меня ещё больше. — Это Лирис. Посмотри на неё. Это она.

Я задыхалась, слёзы текли по щекам, и я мотала головой, не в силах поверить. — Нет! Она... она мертва! Это не она! Это дом! — Мой голос срывался, паника захлёстывала, и я чувствовала, как его руки сжимают меня сильнее, удерживая, как будто он боялся, что я развалюсь на куски.

— Эверия, послушай меня, — Дармон говорил тихо, но настойчиво, его дыхание, тёплое, с лёгким запахом земли и хвои, касалось моего лица. — Ты в шоке. Ты видела что-то... ночью. Но это Лирис. Она живая.

Лирис, всё ещё стоя у ванны, тараторила, её голос теперь был высоким, полным паники, но живым, человеческим, не тем мёртвым шёпотом, что я слышала мгновение назад. — Эверия, с самого утра с тобой что-то не так! Ты дрожала, ты... ты кричала, как будто видела призрака! Что случилось? Скажи нам! — Её лицо, теперь снова её, с золотистыми волосами и голубыми глазами, было искажено тревогой, и я почувствовала укол вины за то, что сомневалась в ней.

Но я не могла говорить. Мой разум был в хаосе, образы ночи — кровь, тени, укус Сайруса — сплетались с этим моментом, и я не знала, где реальность, а где кошмар. Дармон всё ещё держал меня, его руки, горячие и твёрдые, были якорем, но его взгляд, тот самый, что напоминал глаза оборотня, заставлял моё сердце сжиматься. Он знал. Он видел, что со мной что-то не так, что я не Эверия, или, по крайней мере, подозревал. Его пальцы сжали мои плечи чуть сильнее, и в его глазах мелькнула тень — не гнев, не страх, а что-то древнее, как будто он смотрел не на меня, а сквозь меня, в ту ночь, в ту бойню.

— Эверия, — сказал он тихо, его голос был почти шёпотом, но в нём была сила, которая заставила меня замереть. — Что ты видела? Что с тобой сделали?

Я сглотнула, чувствуя, как укус на шее пульсирует, как будто Сайрус всё ещё был здесь, в этой комнате, в этом доме, в моей крови. Его сделка ждала меня, и я знала, что Дармон, с его звериным взглядом и силой, не сможет защитить меня от неё. Но его тепло, его запах, его близость — всё это было таким живым, таким реальным, в отличие от ледяного холода Сайруса, что я на миг позволила себе прижаться к нему, мои пальцы вцепились в его рубаху, как будто он мог спасти меня от самой себя.

— Я... я не знаю, — солгала я, мой голос был слабым, почти неслышным. Но я знала. Знала, что Сайрус ждёт, что его правда об Эверии — моя единственная надежда, и что цена этой правды может быть выше, чем я готова заплатить.

Дармон слегка повернул голову, его взгляд скользнул к Лирис, и он коротко кивнул, жестом указывая ей выйти. Лирис замерла, её губы приоткрылись, как будто она хотела возразить, но его глаза, тёмные и властные, заставили её замолчать. Она кивнула, её золотистые волосы качнулись, и она быстро вышла из ванной, её шаги стихли в коридоре, оставив нас в тяжёлой, звенящей тишине. Дверь за ней закрылась с мягким скрипом, и я почувствовала, как воздух в комнате стал гуще, словно дом затаил дыхание, наблюдая.

Дармон чуть ослабил хватку, но не отпустил меня, его руки мягко скользнули по моим плечам, почти приобнимая, и он медленно повёл меня к ванне. Его движения были осторожными, но уверенными, как будто он знал, что я на грани, и боялся, что я развалюсь. Он сел на бортик ванны, притянув меня ближе, так что я оказалась в его объятиях, мои мокрые волосы прилипли к его рубахе. Его ладонь легла на мою спину, тёплая, тяжёлая, и он начал медленно поглаживать, его пальцы двигались по моему позвоночнику, успокаивая дрожь, которая всё ещё сотрясала моё тело. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлён куда-то в сторону, в багровую воду, которая теперь затихла, но всё ещё пахла кровью и солью.

— Тише, — прошептал он, его голос был низким, почти утробным, с той же хрипотцой, что я слышала ночью, когда он — или тот оборотень — спас меня от тени. Его пальцы продолжали гладить мою спину, их тепло проникало сквозь полотенце, но я чувствовала, как укус на шее пульсирует, как будто Сайрус всё ещё был здесь, его холод противостоял теплу Дармона. — Ты в безопасности. Пока.

Пока. Это слово резануло, как лезвие. Я знала, что безопасности нет. Не в этом доме. Не с Сайрусом, чья сделка висела надо мной, как петля. Его слова эхом звучали в голове: «Ты хочешь правды? Я знаю её всю.»

Я должна была найти его, принять его условия, если хотела узнать, что случилось с Эверией. Но цена... цена была моей душой, моим разумом, моим телом. Я содрогнулась, и Дармон почувствовал это, его рука замерла на моей спине, но он не убрал её, продолжая держать меня, как будто я была хрупким сосудом, готовым треснуть.

Мои пальцы всё ещё цеплялись за его рубаху, ткань была грубой, пахла лесом и дымом, и я чувствовала, как его тепло просачивается в меня, как будто он был единственным, что удерживало меня от падения в бездну. Его близость была опасной, запретной, как огонь, к которому я тянулась, зная, что он обожжёт. Но в этом доме, где всё было ложью, где тени шептались за стенами, его тепло было единственным, что казалось живым. Я подняла голову, мои губы дрожали, и слова, которые я не планировала говорить, вырвались сами собой, тихие, как молитва:

— Готов ли ты быть моей тенью и моим светом одновременно? — Мой голос был хриплым, почти неслышным, но в нём была мольба, отчаянная просьба о преданности, о якоре, который удержит меня от Сайруса, от его сделки, от этого дома. Я знала, что прошу невозможного, что Дармон, с его звериным взглядом и тайнами, не может быть моим спасением. Но я хотела верить, что он может быть чем-то большим, чем просто тень в этом кошмаре.

Он замер, его пальцы остановились на моей спине, и я почувствовала, как его дыхание сбилось, как будто мои слова задели что-то глубоко внутри него. Он медленно повернул голову, его взгляд, тёмный, с золотыми искрами, встретился с моим, и в его глазах было что-то — не просто забота, не просто подозрение, а что-то дикое, необузданное, как будто зверь внутри него услышал мой зов. Его рука, всё ещё лежащая на моей спине, сжалась чуть сильнее, и я почувствовала, как его тепло, его сила, его запах — хвоя, земля, кровь — окутывают меня, как плащ. Это была не просто забота. Это было что-то запретное, как грех, как укус Сайруса, но другое — живое, горячее, почти болезненное в своей интенсивности.

— Эверия, — прошептал он, его голос был ниже, глуше, чем раньше, и в нём чувствовалась борьба, как будто он пытался удержать зверя внутри себя. — Ты не знаешь, о чём просишь. — Его пальцы скользнули выше, к моим плечам, и на миг я подумала, что он оттолкнёт меня, но вместо этого он притянул меня ближе, так что моё лицо оказалось у его груди, и я слышала, как бьётся его сердце — быстро, неровно, как барабан войны.

Я знала, что это неправильно. Знала, что он — часть этого дома, часть его тайн, возможно, даже часть того, что забрало Эверию. Но его тепло, его дыхание, его руки, обнимающие меня, были такими реальными, такими живыми, в отличие от ледяного холода Сайруса, чей укус всё ещё пульсировал на моей шее, напоминая о сделке. Я хотела раствориться в этом тепле, забыть о тенях, о крови, о правде, которая ждала меня в объятиях Сайруса. Но я не могла. Не могла забыть, что Дармон, возможно, знает больше, чем говорит, что его глаза, горящие золотом, скрывают ту же тьму, что и этот дом.

Дармон вдруг отстранился, его движения были медленными, но решительными, и я почувствовала холод, когда его руки покинули мои плечи. Он снял свой пиджак — тёмный, потёртый, пахнущий лесом и дымом, — и накинул его на моё дрожащее, едва прикрытое полотенцем тело. Ткань была тяжёлой, тёплой, и она окутала меня, как щит, но в то же время как кандалы, напоминая, что я всё ещё в этом доме, в этой ловушке. Его пальцы задержались на краях пиджака, поправляя его, и я почувствовала лёгкое прикосновение его кожи к моей — мимолётное, но обжигающее, как искра. Затем он снова обнял меня, его руки скользнули вокруг меня, притягивая ближе, так что я оказалась прижата к его груди, его тепло окутывало меня, как пламя, которое я не могла потушить.

Его дыхание, тёплое, с привкусом хвои, касалось моего виска, и я чувствовала, как его сердце бьётся под моей ладонью, всё ещё лежащей на его рубахе. Это было слишком близко, слишком опасно, слишком правильно и неправильно одновременно. Его объятия были якорем, но они же были цепями, связывающими меня с этим моментом, с этим домом, с ним. Я знала, что не должна поддаваться, что эта страсть, этот жар, был запретным, как прикосновение Сайруса, но если холод Сайруса был ядом, то тепло Дармона было огнём — таким же разрушительным, но таким желанным.

— Я не могу быть твоим светом, — прошептал он, его голос был хриплым, почти болезненным, как будто каждое слово стоило ему усилий. — Но тенью... тенью я могу быть. — Его пальцы сжали меня сильнее, и я почувствовала, как его губы едва коснулись моих волос, мимолётное, почти неощутимое прикосновение, но оно пронзило меня, как молния.

Его слова были предупреждением, но в них было и обещание — не спасения, не свободы, а чего-то другого, чего-то, что я боялась назвать. Я подняла взгляд, мои глаза встретились с его, и в них, в этих золотых искрах, я видела борьбу — человека и зверя, света и тьмы, того, кто хотел защитить меня, и того, кто знал, что этот дом не отпустит никого. Мой укус на шее запульсировал сильнее, как будто Сайрус почувствовал этот момент, этот запретный огонь, и его холодная тень легла между нами, напоминая о сделке, о цене, о правде, которую я так отчаянно искала.

— Дармон, — прошептала я, мои пальцы сжали его рубаху, и я почувствовала, как моё сердце бьётся в унисон с его, как будто мы были двумя существами, пойманными в одном кошмаре. — Если ты моя тень... не дай мне упасть в его тьму.

Он не ответил, но его руки сжали меня ещё сильнее, и в этот момент я почувствовала, как дом вокруг нас затаил дыхание, как будто стены слушали, как будто Сайрус смотрел из теней, его улыбка, острая, как лезвие, ждала моего выбора.

Дармон медленно отстранился, его руки всё ещё поддерживали меня, но теперь в его движениях была какая-то решимость, как будто он принял решение, о котором не говорил. Он помог мне подняться, его пиджак, тяжёлый и тёплый, всё ещё окутывал меня, скрывая дрожь моего тела. Его пальцы задержались на моих плечах, и я почувствовала, как его взгляд, тёмный и пронизывающий, скользнул по моему лицу, словно он искал ответы, которые я не могла дать. Затем он мягко, но твёрдо повёл меня к двери ванной, его шаги были уверенными, но в них чувствовалась сдерживаемая буря.

Мы вошли в комнату, где холодный воздух дома тут же вцепился в мою кожу, несмотря на тепло пиджака. Его рука лежала на моей спине, направляя, но не принуждая. Внутри стояла Лирис. Её золотистые волосы были аккуратно уложены, но её глаза, всё ещё полные тревоги, метнулись к нам, когда мы вошли. Она держала в руках сложенное платье — простое, тёмно-серое, с длинными рукавами, — и её пальцы нервно теребили ткань.

Дармон остановился у порога, его руки медленно отпустили меня, и я почувствовала, как холод заполняет пространство, где только что было его тепло. Его взгляд, теперь более сдержанный, но всё ещё с теми золотыми искрами, переместился к Лирис. Его голос, низкий, разрезал тишину:

— Лирис, подготовь её. — В его тоне не было просьбы, только приказ, но в нём чувствовалась странная мягкость, как будто он говорил не только о платье или внешнем виде, а о чём-то большем, чего я не могла понять.

Лирис кивнула, её губы сжались в тонкую линию, но она не возразила. Она шагнула ко мне, её движения были быстрыми, но осторожными, как будто она боялась спугнуть меня. Дармон отступил назад, его фигура на миг закрыла свет из коридора, и я почувствовала, как его взгляд задержался на мне — тяжёлый, полный невысказанных слов. Затем он повернулся и вышел, закрыв дверь за собой, и звук её щелчка был как удар, отрезавший меня от его тепла, от его обещания быть моей тенью.

Лирис подошла ближе, её глаза внимательно изучали меня, но теперь в них было меньше паники и больше решимости. — Пойдём, Эверия, — сказала она тихо, её голос был мягким, но в нём чувствовалась тень страха, как будто она тоже ощущала, что этот дом не спит. — Давай приведём тебя в порядок.

Она помогла мне снять пиджак Дармона, и я почувствовала, как холод комнаты обжёг мою кожу, несмотря на тепло, всё ещё исходившее от ткани. Лирис аккуратно сложила пиджак на стул, её пальцы задержались на нём, как будто она тоже чувствовала его тепло, его запах — хвоя, дым, кровь. Затем она протянула мне платье, её движения были плавными, но в них чувствовалась торопливость, как будто она хотела поскорее уйти отсюда, от меня, от этого момента.

Я взяла платье, мои пальцы дрожали, и ткань, холодная и гладкая, казалась чужой, как будто она принадлежала кому-то другому — может быть, настоящей Эверии. Я медленно натянула его, чувствуя, как оно облегает тело, скрывая следы ночи, но не укус на шее, который всё ещё пульсировал, как напоминание о Сайрусе. Лирис помогла мне застегнуть пуговицы, её пальцы были ловкими, но я видела, как её взгляд то и дело скользил к моему лицу, к моей шее, к тому месту, где кожа всё ещё горела от метки.

— Ты... ты в порядке? — спросила она, её голос был почти шёпотом, как будто она боялась, что стены услышат. — То, что произошло... в ванной...

Я сглотнула, мои губы пересохли, и я знала, что не могу рассказать ей правду. Не могла рассказать о Сайрусе, о его сделке, о том, как дом играет с моим разумом, превращая воду в кровь, а её лицо — в мёртвую маску. Но её глаза, такие искренние, такие человеческие, требовали ответа, и я почувствовала, как моя ложь становится всё тяжелее, как камень на груди.

— Я не знаю, — прошептала я, повторяя ту же ложь, что сказала Дармону. — Это... это просто кошмар. — Но даже я сама не верила своим словам, и укус на шее запульсировал сильнее, как будто Сайрус смеялся где-то в тенях, зная, что я не могу убежать.

Лирис кивнула, но её взгляд говорил, что она не верит. Она отступила назад, её руки сложились перед собой, как будто она пыталась защититься от чего-то невидимого. — Дармон... он беспокоится о тебе, — сказала она тихо, но затем её голос понизился до едва слышного шёпота, и в нём появилась дрожь, как будто она боялась быть услышанной. — Главное, чтобы Лорд Вальтерион не узнал. Он... он может посчитать это за неверность.

Её слова ударили меня, как холодный ветер, и я замерла, мои пальцы застыли на последней пуговице платья. Вальтерион. Его имя вызвало в памяти образ — высокий, властный, с глазами, горящими нечеловеческим огнём, и рыком, который всё ещё звучал в моих ушах. Я вспомнила его защиту в ту ночь, его силу, но также его холод, его взгляд, полный подозрения, как будто он видел во мне ложь. Неверность? Что она имела в виду? Мои мысли закружились, сердце забилось быстрее, и я посмотрела на Лирис, её лицо было бледным, а глаза — полными тревоги, как будто она сказала слишком много.

— Неверность? — переспросила я, мой голос был хриплым, почти срывающимся. — Что ты имеешь в виду?

Лирис отвела взгляд, её пальцы нервно сжались, и она шагнула к маленькому комоду у кровати, доставая пару тонких чёрных перчаток. — Ничего, — сказала она быстро, слишком быстро, её голос дрожал. — Просто... просто забудь. — Она повернулась ко мне, её движения были резкими, и она протянула перчатки. — Надень их. Они... они помогут.

Я взяла перчатки, мои руки всё ещё дрожали, и медленно натянула их на пальцы. Ткань была мягкой, но холодной, и она плотно обхватила мои руки, скрывая обломанные ногти. Но я чувствовала, как Лирис наблюдала за мной, её глаза метались между моими руками и лицом, и я видела, как она борется с желанием сказать больше.

— Пойдём, — сказала она наконец, её голос был твёрже, но всё ещё дрожал. — Нам нужно спуститься. Лорд ждёт.

Я кивнула, хотя каждый шаг казался шагом к пропасти. Мы вышли из комнаты, Лирис шла впереди, её золотистые волосы слегка покачивались, а я следовала за ней, пиджак Дармона всё ещё лежал на стуле, как напоминание о его тепле, его обещании. Коридор был холодным, тёмным, и каждый скрип половиц под ногами звучал как предупреждение. Укус на шее пульсировал, как будто Сайрус шёл за мной, его тень тянулась по стенам, невидимая, но ощутимая.

Когда мы начали спускаться по широкой лестнице, ведущей в главный зал, я услышала голоса — низкие, резкие, полные напряжения. Один из них был Вальтериона — глубокий, с рычащими нотками, которые я помнила с той ночи. Другой был Дармона, спокойный, но с едва уловимой сталью. Я замерла на ступеньке, Лирис остановилась рядом, её рука коснулась моей, как будто она хотела удержать меня от того, чтобы подойти ближе.

— Что за близость между вами? — голос Вальтериона был холодным, как лезвие, и в нём чувствовалась угроза, которая заставила моё сердце сжаться. Я прижалась к перилам, стараясь не дышать, чтобы услышать каждое слово.

— Никакой, — ответил Дармон, его голос был ровным, но я чувствовала в нём сдерживаемую бурю. — Вы сказали быть рядом с ней. Я выполнял ваш приказ.

Вальтерион издал низкий, почти звериный рык, и я представила, как его глаза, горящие янтарём, буравят Дармона. — Не настолько, — отрезал он, его голос был тяжёлым, как удар молота. — Теперь я тебя отстраняю от этого. Ни на шаг не приближайся к ней. Ты знаешь, что ты обязан мне.

Тишина, последовавшая за его словами, была такой тяжёлой, что я почувствовала, как воздух сгустился вокруг меня. Мои пальцы в перчатках сжали перила, и я посмотрела на Лирис, чьё лицо было бледным, как мрамор. Вальтерион не просто лорд этого дома, а нечто большее, нечто, чья власть была абсолютной, как тьма, окутывающая этот дом. И Дармон... его слова, его тепло, его обещание быть моей тенью — всё это теперь было под угрозой, раздавлено волей Вальтериона.

Лирис мягко потянула меня за руку, её пальцы дрожали, и она прошептала: — Идёмте, Эверия.

Я заставила себя кивнуть, проглотив ком в горле, и сделала вид, что ничего не слышала, хотя каждое слово Вальтериона эхом отдавалось в моей голове, как удар колокола. Мы спустились по лестнице, мои шаги были неуверенными, а перчатки, плотно облегающие руки, казались ещё одним слоем лжи, скрывающим правду о том, кто я есть. Укус на шее пульсировал, как будто Сайрус знал, что я иду навстречу новой опасности, и его холодная улыбка следовала за мной, как тень.

В главном зале свет был тусклым, лился из высоких окон, за которыми серое утро казалось мёртвым. Вальтерион стоял у массивного камина, его высокая фигура, одетая в тёмный сюртук, излучала властность, которая заставляла воздух вокруг него казаться гуще. Его взгляд повернулся ко мне, и на его губах появилась лёгкая улыбка — не тёплая, но и не угрожающая, а скорее... собственническая, как будто он смотрел на что-то, что принадлежит ему. Дармон стоял чуть поодаль, его лицо было непроницаемым, но я заметила, как его кулаки сжались, когда Вальтерион шагнул ко мне.

— Эверия, — произнёс Вальтерион, его голос был глубоким, с мягкими, но властными нотками, которые заставляли моё сердце биться быстрее. Он подошёл ближе, его шаги были медленными, но уверенными, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Он взял мою руку, его пальцы были тёплыми, но в их прикосновении чувствовалась сила, которая могла раздавить кости. Подняв мою ладонь, он медленно поднёс её к губам и поцеловал костяшки пальцев, его губы были сухими, прохладными, и этот жест, такой галантный на поверхности, казался мне ещё одной меткой, как укус Сайруса. — Ты выглядишь... очаровательно, несмотря на ночь.

Я сглотнула, стараясь сохранить лицо бесстрастным, но мои пальцы в перчатках дрожали под его прикосновением. Его глаза, не отрываясь, изучали меня, и я чувствовала, как они проникают сквозь мою ложь, словно он видел Элару, а не Эверию. Он выпрямился, всё ещё держа мою руку, и достал из кармана сюртука лёгкий бордовый платок, тонкий, как паутина, но с глубоким, почти кровавым оттенком. — Это тебе, — сказал он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась скрытая сила. — Он тебе очень подойдёт.

Прежде чем я успела ответить, он шагнул ближе, его пальцы аккуратно, но властно завязали платок вокруг моей шеи, скрывая укус Сайруса. Ткань была лёгкой, но её прикосновение к коже вызвало холод, как будто она была пропитана чем-то неживым. Его пальцы задержались на моей шее, поправляя платок, и я почувствовала, как укус под ним запульсировал сильнее, как будто Сайрус протестовал против этой новой метки. Вальтерион улыбнулся шире, но в его улыбке не было тепла — только удовлетворение, как будто он только что поставил печать на своей собственности.

Он согнул руку в локте, предлагая мне опереться на него, и я, не смея отказаться, вложила свою руку в его, чувствуя, как его сила окутывает меня, как клетка. Мы двинулись к центру зала, Лирис следовала за нами на расстоянии, её шаги были почти неслышными, но я чувствовала её взгляд, полный тревоги. Дармон остался у камина, его фигура была напряжённой, как натянутая струна, и я не осмеливалась посмотреть на него, боясь увидеть в его глазах то, что могло бы сломать мою решимость.

Вальтерион наклонился ко мне, его голос понизился до шёпота, и его дыхание, тёплое, но с лёгким металлическим привкусом, коснулось моего уха. — Твои родители приехали раньше, — сказал он тихо, так, чтобы только я слышала. — Они ждут тебя в гостиной.

Моё сердце остановилось. Родители? Мои пальцы сжали его руку сильнее, чем я хотела, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моему лицу, словно он ждал моей реакции. Моя ложь, моя маска, всё, что я так тщательно скрывала, теперь было на грани разоблачения. Укус на шее запульсировал, как будто Сайрус смеялся, зная, что я стою на краю пропасти, и его сделка, его правда, были единственным, что могло спасти меня — или уничтожить.

Я заставила себя улыбнуться, хотя мои губы дрожали, и кивнула, стараясь выглядеть спокойной. — Хорошо, — прошептала я, но мой голос был хриплым, почти чужим. Вальтерион смотрел на меня, его глаза сузились, и в них мелькнула тень подозрения, но он ничего не сказал, только слегка сжал мою руку, как будто напоминая, что я в его власти.

Мы продолжили идти, его шаги были размеренными, но каждый из них отдавался в моём сердце, как удар молота. Лирис следовала за нами, её присутствие было едва ощутимым, но я знала, что она смотрит, что она боится — за меня, за себя, за то, что этот дом сделает с нами. Дармон остался позади, и я чувствовала его взгляд, тяжёлый, как цепи, которые Вальтерион на меня надел. А где-то в тенях, в глубине этого дома, Сайрус ждал, его холодная улыбка обещала правду, но за цену, которую я не была уверена, что готова заплатить.