I

Разбудило меня дыхание спящей Марии. Нет, ни в коем случае не храп, а тихое, мерное, глубокое дыхание. Я понял, что выспался, и открыл глаза. Но непроглядная темень не исчезла, а продолжала окутывать все вокруг, как черное покрывало. И тут я вспомнил, что мы находимся в гроте — в моем базовом лагере. Интересно, который сейчас час? Нащупать под боком миниатюрный фонарик труда не составило, и я, заслонив собой Марию, щелкнул кнопкой. Вспыхнул голубоватый свет, казавшийся в густой тьме ослепительно ярким. На часах половина одиннадцатого. Дня или ночи? Припомнив события накануне, я догадался, что по-елизаровски сейчас день. Пора вставать. Осторожно откинув край одеяла, я вознамерился было подняться, но Мария неожиданно обняла меня за плечо и прильнула всем телом.

— Куда ты?.. — сказала она шепотом, словно здесь кто-то мог нас подслушать.

— В Елизарово пол-одиннадцатого. Вставать пора, — ответил я, нежно притиснув ее к себе.

— Зачем?.. Полежи со мной...

— Прости, не могу — по нужде...

— У-у-у... — простонала она, легонько оттолкнув меня.

Освещая дорогу фонариком и обходя лежащие на пути камни, я побрел к выходу. Судя по звонкому птичьему гомону, доносившемуся снаружи, грозы уже и в помине не было.

Я вышел из пещеры на божий свет, где разгоралось мокрое утро. Привыкшие к темноте глаза рефлекторно жмурились от слепящего солнца, и едва они адаптировались, меня поразило великолепие увиденного ландшафта. Под ярко-голубым небесным куполом сияло, обмытое дождем, многоцветное коромысло радуги. Буйствовали травы, кусты и деревья, сочные и влажные после лавинно-проливного дождя. Не успевшие высохнуть, дождевые капли блестели на них, как самоцветы. Многочасовый ливень щедро напоил и омыл растительность. Теперь она сверкала фантастически яркой зеленью. Там и сям из влажной изумрудной травы выглядывали разноцветные шляпки грибов: фарфорово-белые, кроваво-красные, темно-каштановые... Благоухали утренние цветы удивительных колеров, форм и размеров, и их красота буквально завораживала. Некоторые были не больше вишневой косточки, другие в раскрыве превосходили чайные блюдца. Вокруг них роями вились многочисленные пчелы, тяжелые шмели, мелкие птички и еще какие-то создания, напоминающие разномастных летучих мышей. Подобной красы я за всю жизнь не видывал.

Под обрывом грозно клокотали мутные воды вышедшей из берегов реки, неся к морю с бешеной скоростью множество щепок, спутанной в клубки травы, поломанных веток, черные коряги и даже целые деревья, вывороченные с корнями. Одно из них зацепилось кроной за камень и на какое-то время застряло на месте, но страшное течение с шумом развернуло его и понесло дальше — вниз, в лагуну.

С мокрых и скользких скал кое-где сбегали ручьи, образуя у края каньона мелкие водопадики. Уровень воды в реке поднялся настолько, что тропа, ведущая к нашему пляжу, лежала теперь глубоко под бурлящей стремниной. Над ее вскипающей поверхностью носились крикливые птицы, подбирая оглушенную и мертвую рыбу. Среди пенных бурунов и многочисленных водоворотов, где выжить, казалось, в принципе, невозможно, там и сям проворно скользили юркие зверьки, похожие на бобров или выдр, ловко хватая зазевавшихся рыбешек, лягушек, рептилий и прочую мелкую живность.

Пройдя немного вдоль берега вниз по краю обрыва, я повернул назад и у ручья, вытекающего из нашей пещеры, увидел Марию, перескакивающую с камешка на камешек. Прикрывшись от солнца ладонью, она помахала мне рукой.

— Доброе утро! А я думала, ты меня бросил здесь одну.

— Разве можно бросить такую женщину?! Что ты! Тебе известно, что ты очень красива?

— Думаю, ты мне льстишь. Или сугубо субъективно оцениваешь. Где-то я читала, что красота — в глазах смотрящего.

На ее лице ослепительно полыхнула солнечная улыбка.

— Давай подумаем, что нам позавтракать, а потом двинем, наконец, домой.

— Домой? Вынужден тебя разочаровать. В ближайшие три-пять часов это невозможно.

— Почему еще? Гроза кончилась, солнышко... А красотища какая! Ты только посмотри вокруг... Мне это напоминает юность, когда я в группе горных туристов по Кавказу ходила. Только здесь все много красочнее и ярче — как в райских кущах...

Я прервал ее поэтические разглагольствования:

— Путь через верх еще не просох. Там все раскисло, невероятная грязища и мокрющая трава по пояс, если не по грудь. Низом тоже не пройти — река разлилась и затопила дорогу к пляжу и, следовательно, второй путь к нашему дому. Слышишь, как бурлит? До завтра, думаю, не спадет.

— Не может быть! Дорога проходит высоко над водой.

— Сама посмотри, если не веришь. А юность, к сожалению, не возвращается, как по ней ни ностальгируй.

Ответом было молчание. Потом она нежно взяла меня за руку, и мы подошли к обрыву. Увидев, что творится внизу, Мария отшатнулась от края и молча повернула назад. Обнявшись, мы направились в свое убежище готовить импровизированный завтрак.

Миновав зенит, солнце успело высушить кусты и деревья, но почва все еще оставалась сырой. Марии Юрьевне не терпелось отправиться домой, и я, наконец, согласился на это.

Мы брели по пояс в траве, увязая в непролазной грязи. Кое-где все еще блестели горячие лужи, и наши ноги были по колено перепачканы липкой грязью. Солнце жгло, как паяльная лампа, и над травой поднимался пар. Было душно и влажно, словно в сауне.

Мои вехи оказались надежными — выстояли неистовую грозу и бурю, ломавшую деревья. Наши прежние следы полностью исчезли в восставшей буйной траве. Мария держалась за мою руку, и мне было неописуемо приятно, несмотря на висевший за спиной рюкзак и подводное ружье у пояса.

— Артем, — сказала она, повернувшись ко мне вполоборота.

— Да, милая, — я легонько стиснул и прижал к себе ее мягкую ладонь.

— Теперь ты должен меня очень сильно любить. Крушения наших отношений я просто-напросто не переживу. Любовь легко входит в мое сердце, но выходит очень трудно и болезненно.

— Я ведь тоже не бесчувственный чурбан. Скажу честно: опасаюсь одного — это со временем тебе наскучить. Ты моя лебединая песнь. Если я тебя потеряю, то иссякну до конца. От меня и оболочки не останется.

В знак благодарности она крепко сжала мои пальцы и спросила, как бы невзначай:

— Что будем дальше делать?

Мы непроизвольно остановились. Я привлек ее к себе и нежно поцеловал. Мария мягко отстранилась.

— Жарко, а ты — обниматься-целоваться. Лучше дай воды.

Она несколько раз жадно глотнула из пластиковой бутыли и протянула ее мне. Сделав то же самое, я надежно завинтил крышку и, не глядя, сунул баклажку в рюкзак. Мария заговорила снова:

— Итак, давай поразмыслим о наших дальнейших отношениях.

— Думаю, размышлять тут особо не о чем. Перебирайся ко мне, я только-только капитальный ремонт закончил, порядок в доме навел. А свой — в наем сдашь. Введешь меня в круг своих родственников, друзей и знакомых. Поможешь в городе освоиться.

— Подумать только... Мы же так мало знаем друг друга, а нам не по двадцать лет, как-никак.

— Верно, не по двадцать. Особенно мне. Но в этом есть и свои плюсы. Что мы потеряем, если у нас что-нибудь не заладится? А спустя некоторое время, которое ты сама назначишь, оформим наши отношения. Если, конечно, до этого не разочаруешься во мне. Идет?

— Не знаю... Но терять нам, как мы только что говорили, все же есть что. Это остатки чувств, надежду, веру в себя и друг в друга...

Я согласно кивнул, а Мария продолжила:

— Надеюсь, ты меня, наконец, посвятишь в свои тайны? Ведь между нами теперь не должно быть никаких тайн, верно?

— Верно, не должно. Да у меня, собственно, и нет от тебя тайн.

— Тогда скажи, пожалуйста, как это все получается?

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, догадываясь, к чему она клонит.

— Вот это, — она обвела рукой окружающий ландшафт. — Как мы из Елизарова попадаем сюда, к теплому морю? И куда при этом наш любимый город девается?

Нестерпимо горячее солнце яростно жгло мне голову, грудь и плечи, несмотря на защитную бандану и грубую штормовку с широким капюшоном. Вся моя одежда насквозь пропиталась потом и неприятно прилипала к телу. Я обнял Марию за круглые плечи и тихо сказал:

— Честно говоря, я этого и сам не знаю. Могу тебе только известные мне факты изложить. Теперь-то ты убедилась, что я не сумасброд какой-нибудь?

Она деликатно высвободилась из моих объятий.

— Не совсем. Но с превеликим интересом тебя выслушаю. Я вся — внимание.

— Погоди. Вернемся домой, смоем с себя пот, соль, грязь, а потом за ужином я поведаю тебе все, что знаю. Согласна?

— Годится. Дай еще водички.