XVII

К православному Сочельнику я доставил в лагерь такой запас продуктов, которого, по моим прикидкам, должно было хватить на двоих не меньше, чем на месяц. Кроме того, привез туда на коляске печку «буржуйку». Правда, поначалу возникли проблемы с ее транспортировкой. Она была тяжела для одного человека. Пришлось ее разобрать и по частям худо-бедно втащить в шлюз, а потом перевезти в лагерь и без особого труда собрать на месте. Мой грот имел высокий свод, но я все же сделал из гофрированной трубы, купленной в хозяйственных рядах елизаровского базара, дымоход и вывел наружу, увенчав сверху жестяным колпаком в форме конуса.

Очень кстати пришлась старенькая полуторная кровать, оставшаяся от покойной тети. Переселившись в елизаровское жилище, я хотел было выставить ее за калитку, чтобы какой-нибудь несчастный бомж сдал в металлолом, но завертелся в текущих делах и совсем о ней забыл. Теперь для обустройства двух относительно комфортных спальных мест в лагере я использовал и ее, и новенькую раскладушку, приобретенную в магазине экспедиционного и туристского снаряжения. Так что к Рождеству мой грот вполне мог, на мой взгляд, служить базой для отдыха и исследования нового загадочного мира.

В тот день я с утра не находил себе места от волнения. Придет или опять найдет уважительную причину? Позвонить? Пожалуй, не стоит. Мария Юрьевна — человек эмоциональный, может воспринять мое беспокойство как назойливость и отказаться от дальнейшего сближения. Нужно проявить терпение и выдержку. Ждать.

Она обещала позвонить к вечеру. Да. Растяжимое понятие. Нужно как-то убить время, чего я никогда не умел. Мне всегда не хватало времени, и я привык его ценить, как ничто другое. Любую потерю можно восполнить, только не время. Особенно в моем возрасте, когда его уже так мало остается на жизнь. Я пытался занять себя каким-нибудь делом, но не мог ни на чем сосредоточиться. Никакая работа не клеилась. Все валилось из рук. Смотреть телевизор не хотелось. Больше сотни каналов, но никакой из них меня не интересовал. Попытался читать книгу — не получилось. Механически пробегал глазами строки, читал текст, но смысла не воспринимал.

Накормил Джека. Барсик куда-то запропастился, несмотря на морозную погоду. На мое «кис-кис» не прибежал. И где его нелегкая носит?

Занялся уборкой квартиры. Подмел и вымыл пол. До обеда далеко. Наполнил ванну. Начал мыться, хоть только вчера вечером основательно выкупался. Воду сделал горячей, насколько можно было терпеть. Разомлел. Еле потом отдышался. Без аппетита пообедал. Прилег на диван — может, усну. Задремал, но через полчаса проснулся.

Оделся и вышел на улицу. Подался бесцельно бродить по магазинам. Ничего, конечно же, не купил. Вернулся затемно. Проверил автоответчик. Как и следовало ожидать, никто не звонил.

В темноте уселся в кресло, чтоб подремать. Но мои нервы были настолько взвинчены, что ни о какой дреме не могло быть и речи. Пытался думать о том, как мы с Марией Юрьевной будем вместе праздновать Рождество. Воображение рисовало множество картин — одна краше другой. Опять «воздушные замки»...

Пронзительная мелодия телефона прервала мои размышления.

— Слушаю! — тихо ответил я, изображая абсолютное спокойствие.

— Со Свят-вечером, Артем Тимофеич!

Мария Юрьевна сказала это настолько нежным и мягким голосом, что я тут же обрел полный душевный комфорт. От недавнего волнения не осталось и следа.

— Христос рождается, дорогая Мария Юрьевна! Я весь в ожидании Вашего прихода.

— Уже выхожу.

Медленно, неспешно шли мы по недавно провешенной дороге навстречу экваториальному солнцу, еще не показавшемуся из-за кудрявых верхушек деревьев. Утренние сумерки до конца не рассеялись, и было сыро. В этот раз Мария Юрьевна нисколько не сомневалась, что мы придем к морю, и оделась, что называется, по форме. На ней были поношенные джинсы в обтяжку, светло-голубая футболка, джинсовая куртка и широкополая пляжная шляпа из белого фетра. На ногах — черно-белые кроссовки поверх толстых серых носков. Одежда, обувь, походка, жесты — все подчеркивало ее женственность и притягательность. Стесняясь своего возраста, я украдкой любовался ею и, как в молодости, в мыслях строил насчет нее «воздушные замки».

Холодный белый туман стелился по низинам, чернеющим в утренней мгле, и буквально на глазах тяжелой обильной росой оседал на траву, листву, камни и почву. Мои ноги, мокрые выше колен, заледенели от холода. Мы основательно продрогли, и я опасался, что Мария Юрьевна, не желая терпеть этот дискомфорт, повернет домой. Но она, полностью доверившись мне, мужественно шла вперед. Когда мы приблизились к спуску в каньон, почти совсем рассвело, но солнце еще не начало прогревать воздух.

В основном, мы молчали, думая каждый о своем, и лишь изредка перекидывались короткими фразами. Она с нескрываемым любопытством смотрела по сторонам, восхищаясь непривычным ландшафтом, подернутым легкой дымкой утреннего тумана. Временами она останавливалась, чтобы сорвать яркий цветок или травинку, и аккуратно складывала их в живописный букет.

— Удивительно красивые цветы. Впрочем, как и все здешние растения. Как жаль, что я не художница! Я бы запечатлела всю эту красоту. Здесь такие великолепные пейзажи. Сами на холст так и просятся.

— А по-моему, то, что мы с Вами видим, это само по себе — наивысшее искусство, и никакая живопись, никакое описание не может и приближенно сравниться с величием, мощью и красотой дикой природы.

— А музыка?

— Ну, музыка — это, по-моему, особ-статья.

Мария Юрьевна кивнула в знак согласия и широко улыбнулась.

— Далеко еще идти? — поинтересовалась она, пробираясь вслед за мной к спуску сквозь густые заросли кустарника.

— Мы почти у цели. Осталось лишь немного спуститься, и будем в лагере.

— В лагере? — она взглянула на меня с удивлением, словно впервые услышала это слово. — В пионерском, что ли?

— Нет, скорее в экспедиционном.

— Вы участник экспедиции? Опять загадка. То Вы говорите о какой-то там лаборатории, теперь об экспедиции, о лагере. Чем больше я Вас узнаю, тем загадочнее Вы мне представляетесь.

— В который раз повторяю: никаких загадок. Лабораторией я, наверное, неудачно назвал все, что Вы видите здесь — вокруг нас. Экспедиция — это моя работа в этих местах с целью изучения всего окружающего. Ну, а лагерь — он и есть лагерь. Там я базируюсь, храню все необходимое для экспедиции.

Она остановилась и, небрежно сдвинув набекрень шикарную шляпу, внимательно посмотрела мне в глаза.

— Один базируетесь, что ли? Сколько человек в Вашей экспедиции?

— Пока один. Но хочу расширить ее состав. Приглашаю Вас к сотрудничеству.

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Никак не могу понять, Артем Тимофеич, когда Вы шутите, а когда нет. Где мы все же сейчас находимся? Можете показать это место на карте, хотя бы приблизительно?

— Нет, не могу. Такой карты пока не существует.

— Как это, не существует? Ну вот — снова загадка.

Я не ответил, так как сосредоточил внимание на спуске по уступам. Идя впереди, я поддерживал ее, и она охотно принимала мою помощь. Наконец, мы спустились на широкую террасу и вскоре оказались у входа в пещеру.

— Вот мы и дома, — сказал я, ступая в направлении темного проема по камням, омываемым журчащим ручьем. — Здесь наш лагерь.

— В пещере, что ли? — удивилась она.

— Да, в пещере. Лучшего места для лагеря не найти. Здесь ни ветра, ни ненастья. И обогреться можно в холодное время. — Я указал на гофрированную трубу дымохода.

Она, как мне казалось, не поняла ее назначения и автоматически последовала за мной. Войдя в пещеру, я включил светодиодный фонарь. Свод и стены ярко заискрились в плотном потоке света, и Мария Юрьевна замерла, как зачарованная.

— Ух, ты! Красотища какая! Что там за кристаллы? Как бриллианты сверкают!

— Думаю, это горный хрусталь или какая-то соль, выступившая из горных пород под действием влаги, — ответил я, направляясь к боковому гроту, в котором, собственно, и был разбит лагерь. — Уточним, когда возьмем образцы и отнесем на анализ.

Я сбросил рюкзак на камни, и Мария Юрьевна сделала то же самое.

— Да здесь у Вас все капитально обустроено. Даже печка и посуда есть! Как у заправского хозяина на даче.

Я не отреагировал на ее реплику и спросил, как бы невзначай:

— Вам нужно переодеваться, чтобы идти на пляж?

— Куда так спешить? Давайте немножко отдохнем после нашего перехода.

— Как хотите. Но разве не отдых на пляже? Там и Рождество отметим, как можем. Но как пожелаете. Я согласен делать так, как удобнее Вам. Это мой долг гостеприимства. Ведь Вы у меня в гостях. Можете прилечь, если хотите.

Я указал на кровать, и Мария Юрьевна тут же повалилась на нее. Она лежала, смежив глаза, едва заметно улыбаясь, и не отвечала на мои вопросы. Я осторожно прикрыл ее теплым шерстяным одеялом и по ее дыханию понял, что она уже спит. Я прилег на раскладушке, накрывшись плотным ковриком. Как-никак, усталость после пешего перехода все же сказывалась, да и время по земным часам было уже позднее. Я выключил фонарь и не заметил, как тоже уснул.

Проснувшись, я поначалу никак не мог понять, где нахожусь. Но через минуту сориентировался, включил фонарь и посмотрел на часы. Они показывали четверть восьмого утра. От яркого света проснулась и Мария Юрьевна. Она села и сладко зевнула. На мое предложение завтракать на пляже ответила утвердительным кивком.

После утреннего туалета мы отправились к морю. Солнце к тому времени успело основательно прогреть воздух и пробудить природу, уже ставшую мне знакомой. Вокруг нас, жужжа, носились неисчислимые рои насекомых. В зарослях на все голоса кричали их дневные обитатели. Из-под ног, шурша, выскакивали причудливые рептилии, юркие грызуны и прочая живность и тут же исчезали в траве, под камнями, в расщелинах скал — где только можно было укрыться.

Река, с грохотом, стуком и скрежетом ворочая на дне камни, несла свои шумные ледяные воды к морю, образуя на поверхности бурные водовороты и пенистые буруны. Стаи рыб, блестя чешуей, стремительно неслись против течения, порой выпрыгивая из воды и снова в ней исчезая. Было забавно видеть, как при нашем приближении с каменистого берега плюхались в клокочущую воду амфибии, ящерицы и небольшие змеи. Всюду кипела жизнь, все было наполнено буйством живой природы.

По правому берегу мы спустились к лагуне и, немного пройдя вдоль полосы прибоя, расположились в плотной тени раскидистого дерева с широкими глянцевитыми листьями. Освежившись в прозрачных волнах, мы стали готовиться к праздничному завтраку. Я разостлал подстилку, поставил на нее бутылку шампанского, пластиковые стаканы и фляжку с коньяком. Мария Юрьевна разложила сыр, колбасу и вареные яйца. Потом яблоки, груши, апельсины, овощи, соленья и специи. Наскоро приготовив несколько бутербродов, я спросил:

— С чего начнем? С шампанского или коньяка?

Она ответила мягкой солнечной улыбкой и мелодично пропела:

— Мне шампанского. Совсем немножко. Кстати, я не люблю, когда его открывают с выстрелом.

— Я тоже, — сказал я в поддержку, хотя мне было от этого ни холодно, ни жарко.

Накрыв бутылку полотенцем, я бесшумно освободил под ним пробку. Пенной янтарной струей полилось в стаканы искристое шампанское. Мария Юрьевна произнесла короткий тост:

— С Рождеством!

— Христос рождается!

Осушив стаканчик, я принялся с аппетитом уплетать бутерброд, то и дело отгоняя надоедливых мух. От второй порции шампанского моя компаньонка вежливо отказалась. Мне хотелось дернуть еще и коньячка, но, чтобы она не сочла меня алкоголиком, пришлось воздержаться.

Как и в прошлый раз, по раскаленному песку приходилось идти к воде в кроссовках и оставлять их у самого берега, придавив на всякий случай увесистыми камнями. Марию Юрьевну тянуло подальше от берега, но я поставил условие: либо она будет плавать там, где я, либо я буду вынужден покинуть пляж. Она недоумевала, почему я противлюсь ее желанию поплавать вдали от берега, требовала объяснений. Но я, боясь ее напугать, от объяснений уклонялся. Она нехотя согласилась, обозвав меня тираном и шантажистом, не желающим считаться с женщиной. Я плавал с подводным ружьем за спиной, а у моего пояса неизменно висел тяжелый нож, дополнительно сковывающий движения. Я мучился, но терпел во имя безопасности.

Мария Юрьевна резвилась, как девчонка. Она упорно не хотела нырять с маской и трубкой, пользовалась только ластами, причем умело и эффективно. Я доставал со дна раковины и выбрасывал на берег, а она относила их к нашему дереву и прятала среди камней, чтобы не утащили охочие до них многочисленные птицы. В юности мне в спортлагере неоднократно приходилось лакомиться мидиями. Теперь хотелось порадовать Марию Юрьевну местными моллюсками.

— Должно быть, они вкусны, раз их так жадно хватают здешние птицы, — заключила она, наблюдая за охотящимися на них пернатыми.

Кроме того, я пытался охотиться на рыб, сновавших вокруг многочисленными стаями. Однако они никак не подпускали меня на расстояние выстрела. Я понял, что даже при таком обилии рыбы охота на нее — дело отнюдь не простое.

В конце концов, мне все же удалось загарпунить рыбину длиной более метра. Прежде чем вытащить ее на берег, довелось основательно помучиться. Мария Юрьевна была в восторге:

— Какая огромная! Прямо-таки акула! Да... отдых у нас с Вами воистину активный!

С ближайших кустов мы наломали пышных веток и обложили ими мой трофей со всех сторон. Стояла испепеляющая жара. Над нами нависало горячее небо, словно огромный купол, раскаленный до голубого свечения. Чтобы не перегреться, каждые пятнадцать-двадцать минут приходилось окунаться в море. И мы после укрытия рыбы тотчас побежали к спасительной лагуне.

Вода была настолько теплой, что в ней невозможно было замерзнуть. Мы плескались минут сорок и, наконец, вышли на берег немного отдышаться. Только теперь я заметил, что солнце начали заволакивать густые кучевые облака. Вода в лагуне, еще недавно такая голубая, стала свинцово-серой. Вдали на верхушках волн там и сям вскипали белые гребешки, словно вспархивали белокрылые бабочки.

Но по-прежнему было душно, как в сауне. С моря повеял ощутимый ветерок. Он вынудил нас поскорее одеться и двинуться в лагерь. Темно-серые облака опустились над морем настолько низко, что до них едва не доставали гребни волн, пляшущих за грядой черных шхер.

— Похоже, сейчас хлынет дождь, — сказала Мария Юрьевна и, словно в подтверждение ее слов, со стороны моря до нас докатилось отдаленное бормотание грома.

— Да, похоже. Скорее, Мария Юрьевна. Нужно успеть в лагерь до того, как разразится гроза.

Я быстро вырезал добротную палку и продел через пасть и жаберную крышку нашей рыбы. Затем взвалил на спину рюкзак с пожитками, и мы двинулись к лагерю, неся рыбу вдвоем на палке.

— Куда мы торопимся? Чего бояться теплого летнего дождя? Мы же не сахарные — не раскиснем. К тому же я немного сумасшедшая — люблю бродить по лужам под проливным дождем.

— Как видите, собирается не просто летний дождичек. Грядет гроза! А грозы здесь совсем не такие, как в нашем Елизарово, а чуточку посерьезнее.

Не прошли мы и пяти шагов, как над нашими головами ярко свернула молния. Раздался громовой раскат такой силы, что Мария Юрьевна чуть присела от неожиданности.

— Господи Иисусе! Да здесь действительно грозы страшные!

— Спокойно, дорогая, спокойно. Мы уже почти дома. Осталось только подняться на кручу.

Облака так сгустились, что стало сумеречно, почти темно. Мы преодолели последний уступ, когда прямо перед нами на камень шлепнулась крупная дождевая капля. Вторая упала мне на плечо. За нею еще и еще. И тут хлынул сплошной ливень. Скалы стали скользкими, как стекло, и последние метры пришлось по ним карабкаться с особой осторожностью, чтобы не соскользнуть вниз, где зловеще ревела горная река.

Наконец, мы выбрались на террасу и побежали к спасительной пещере.

— Оставьте рыбу! Я сам ее понесу! — кричал я сквозь гул ливня и раскаты грома.

Но Мария Юрьевна, ни слова не говоря в ответ, бежала вперед, крепко держа на плече конец палки. В пещеру мы ворвались как ураган, мокрые насквозь. Там было темно и только вспышки молний время от времени на миг освещали каменистый коридор таинственным зелено-голубым светом. Звуки грома гулко отдавались в пустом пространстве пещеры.

— Теперь можно положить рыбу, и я попробую включить фонарь. Если он, конечно, не промок настолько, что не будет работать.

К счастью, фонарь не пострадал, и его свет оживил наше темное убежище. Войдя в сухой грот и сбросив мокрую одежду, мы наскоро вытерлись и, не сговариваясь, повалились в постели, чтобы поскорее согреться. Меня одолевал сон, и я выключил фонарь.

Сидя на постелях и используя как стол валун, мы обедали жареной рыбой, которую Мария Юрьевна мастерски приготовила на походной газовой плите.

— Такой вкусной рыбки я еще в жизни не ела. Интересно, как она называется? — спросила Мария Юрьевна, дожевывая ароматный кусочек.

— Пока никак. И Вы сами можете придумать ей название.

— Как это, никак? Если Вы этого не знаете, это еще не значит, что это не ведомо никому. Кто-то ведь должен был как-то ее назвать.

— Возможно, Вы и правы. Но дело в том, что мы пока достоверно не знаем, есть ли здесь люди. Кроме нас с Вами, конечно же. Если нет, то называть ее было некому.

— Что Вы такое говорите, Артем Тимофеич! Все океаны соединены и образуют единый Мировой океан. Так что люди, несомненно, уже знают эту рыбу. Или родственные ей виды.

— Оно-то так, но я Вам ручаюсь, что ни в одном из океанов, которые Вам известны, такой рыбы нет.

— И снова Вы говорите что-то непонятное. Хватит меня интриговать. Откройте, наконец, карты, Артем Тимофеич!

Мария Юрьевна кокетливо расхохоталась. Я подошел к ней и впервые решился обнять ее за плечи. Она продолжала сидеть, не отстраняясь. С минуту мы молчали.

— Рано, дорогая Мария Юрьевна. Вы пока не готовы к этому.

— Что значит, не готова? Как я должна подготовиться, по-вашему?

— Вас время подготовит. Для такой информации созреть надо. Потерпите, прошу вас. Скоро сами все поймете. Пойдем-ка лучше посмотрим, что там творится снаружи.

Мы стояли у самого выхода из пещеры, слушая непрерывный шум проливного дождя и яростный рев разнуздавшейся реки. Время от времени ветвистые фиолетово-зеленые молнии, сопровождаемые оглушительными раскатами грома, озаряли мокрые деревья, кусты и скалы. При этом дождевые струи вспыхивали хрустальным сиянием и тут же гасли в мгновенно сгущавшейся темноте. Луч фонаря выхватывал из нее кусок сплошной стены дождя, за которой не было видно ни зги до очередной вспышки молнии. Мария Юрьевна попыталась выглянуть наружу, но я удержал ее за руку.

— Не подходите близко к выходу — может зацепить молния.

Она послушно отступила назад.

— Ну и грозища! Обычно грозы быстро заканчиваются, а эта уже несколько часов не прекращается.

— Я, помнится, говорил Вам, что здесь не Елизарово. И сколько продлится гроза, один Бог ведает.

— Похоже, мы влипли. А вдруг это на сутки или больше? Я ведь никого не предупредила, что буду отсутствовать. Меня могут начать разыскивать.

— Кто? Кто Вас начнет разыскивать? Кого Вы так боитесь?

Она задумалась. Потом посмотрела на меня, грустно улыбнулась и опустила взгляд. На ее лбу и щеках в голубоватом свете фонаря блестели дождевые капли.

— Да мало ли кто? — сказала она полушепотом. — Сын может позвонить, люди из ближайшего окружения. А меня нет. И мобильник не отвечает. Начнут друг друга спрашивать, беспокоиться. Переполошатся. Еще, не приведи Господь, в милицию заявят — пропала, мол, без следа.

— А Вы потом возьмете, да и найдетесь. Так что ничего страшного. Ведь у нас нет никакого выхода, кроме как сидеть и ждать, когда эта гроза кончится. Идти домой сейчас опасно. Сами видите, какие тут молнии сверкают.

— Что же нам делать?

В ее голосе прозвучали тоска и безнадежность, как у осужденной на пожизненное заключение.

— Набраться терпения, сидеть в нашем лагере и ждать, когда распогодится, — сказал я самым оптимистичным тоном, на который только был способен.

— Здесь тоскливо пережидать непогоду. Ни тебе телевизора, ни радио, ни чтива какого-нибудь. Света, и то нет. Как первобытные.

— Теперь мы, Мария Юрьевна, троглодиты, — попробовал я отшутиться.

Скрестив на груди руки, она поежилась.

— Что-то холодно. Просто не верится, что несколько часов тому назад было нестерпимо жарко. Как в топке.

— Ничего, это поправимо. Сейчас мы в нашей спальне разведем костер. Дров здесь предостаточно. Я предвидел подобную ситуацию и собирал их по дороге всякий раз, когда наведывался в лагерь.

— Не угорим?

— Нет, не беспокойтесь. Здесь все продувается легким сквознячком.

Я направился было к куче хвороста, но Мария Юрьевна удержала меня за руку.

— Не нужно костер. Я не люблю, когда один бок поджаривается, а другой леденеет. Так скорее простудишься, чем обогреешься. Лучше под одеялом.

— Воля Ваша. Только одеял у меня недостаточно — по одному на каждого. Так или иначе, придется либо костер разжечь, либо «буржуйку» растопить.

Мы слышали, как за пределами нашего укрытия остервенело хлестал проливной дождь. Раскаты грома были настолько сильны, что казалось, сотрясали не только основания скал, но и сами основы мироздания. Пахло озоном. В полутьме ее глаза сверкали бриллиантовым блеском и будоражили во мне уснувшие было желания. Внезапно она повернулась ко мне лицом, осторожно положила руки на мои плечи и прильнула всеми точками тела. Я притиснул ее к себе и замер в нерешительности, как юноша, парализованный ее возбужденным дыханием. Глядя мне в глаза, она выдохнула в самое мое лицо:

— Ляжем вместе... тогда одеял нам, надеюсь, хватит...

17 декабря 2014 года, среда.

Харьков, Украина.

Конец первой части