XIV

Я подошел к Марии Юрьевне и взял за руку. Ее белоснежная рука была мягкой, теплой и какой-то бархатной. Она ее не высвободила, а наоборот, легонько стиснула мои пальцы и, взглянув мне в глаза, чуть заметно улыбнулась.

— Скажите, Вы действительно сейчас хотите к теплому морю, на горячий песок под тропическим солнцем? — спросил я с волнением.

— Ой, как хочу! — ответила она, закрыв глаза. — Просто вижу его перед собой. Лазурная ширь, высокие волны, круизные лайнеры, омары, крабы, пальмы, бананы, мартышки, попугаи...

— Сегодня Сочельник, а желания, загаданные в канун Рождества, сбываются. Сбудется и Ваше. Уверяю Вас, непременно сбудется.

— Интересно, когда? — едко спросила она.

— Если очень захотите, то хоть сию минуту.

— Очень хочу. Вы мне сейчас вручите билет в Акапулько вместе с визой в загранпаспорте? Или на Канары? — спросила она с издевкой.

— Нет, не в Акапулько и не на Канары.

— А что, в Сингапур? Или хотя бы на Кубу?

— Не гадайте понапрасну, все равно не угадаете. Волны там огромные, крабы в избытке. Правда, лайнеров, попугаев, пальм и бананов пока не видел. Но зато там есть много чего другого, не менее великолепного.

Она приняла кокетливую позу и задорно спросила:

— Итак, когда вылетаем?

— Туда лететь, слава Богу, не нужно.

— Мы что, поедем поездом или поплывем на корабле? — продолжала свою игру Мария Юрьевна.

— Не то и не другое. Мы пойдем пешком, — сказал я совершенно серьезно, ведя ее за руку в прихожую.

Она пошла, покачивая полноватыми бедрами в тугих джинсах, и остановилась у вешалки. Я снял с плечиков ее куртку и накинул ей на плечи.

— Лучше, если Вы переобуетесь в свои сапожки. А то на высоких каблучках будет не очень удобно, — сказал я, ставя перед нею маленький стул для обувания.

Она начала было просовывать руки в рукава куртки, но я остановил ее:

— Не стоит. Через пять минут ее придется снимать. А вот сапожки — наденьте. Молнии можете не застегивать. Это рядом.

— Я поняла, что наскучила Вам своими рассказами, — сказала она с оттенком обиды.

— Боже сохрани! Наоборот, — поспешил я ее успокоить.

— Но Вы меня явно выпроваживаете. Читай: иди домой — это рядом.

Ее слова меня немного смутили. Мы вышли в сени. Я отворил новенькую дверь недавно оборудованного входа в подвал и щелкнул выключателем, осветив бетонные ступени.

— Ни в коем разе! Я веду Вас навстречу Вашему желанию, — сделал я попытку оправдаться, жестом предлагая спуститься вниз по ступенькам. — Итак, рождественский вечер чудес начинается! Прошу!

— Какая патетика! Но суть-то одна и та же, — сказала она, недоуменно скользнув взглядом вниз по ступеням. — В погреб? Да Вы что! Чего это вдруг? Что я там не видела?

— Пойдем, — сказал я, слегка потянув ее за руку. — К морю! К солнцу! К Вашей рождественской мечте.

Мария Юрьевна резким движением высвободила руку. На ее лице отобразился неподдельный испуг. Она подбежала к выходной двери, но я остался стоять на прежнем месте, не пытаясь ей как-либо воспрепятствовать.

— Боже мой! Ведь я Вас совсем не знаю! Чего Вы хотите? Я Вас боюсь! Я не пойду в погреб! Среди ночи! Пустите, я хочу домой! — кричала она в испуге.

— Помилуйте, я же Вас не держу и никак не неволю, — сказал я, стремясь быть как можно спокойнее, доброжелательнее и увереннее. — Вы вольны в любое время отодвинуть на двери задвижку и уйти. Джек, как Вы знаете, привязан. Уверяю Вас, в подвале моя мастерская, кое-какое оборудование и та самая лаборатория. Помните? Но страшного там нет ничего. Я не собираюсь причинить Вам какое-либо зло. Наоборот.

Она тут же отодвинула задвижку и взялась за ручку. Мы замерли у дверей — я у входа в подвал, а она — у выхода во двор. Воцарилось неопределенное молчание. Постояв пару минут, Мария Юрьевна немного успокоилась. Видя, что она заколебалась, я спросил:

— Помните, Вы просили меня показать Вам мою лабораторию?

Она согласно кивнула.

— Тогда Вы моего подвала не испугались. Но если я кажусь Вам таким уж страшным, что совершенно абсурдно, то давайте сделаем так. Я спущусь первым, а Вы, если хотите, можете идти следом. В подвале у меня горит свет. Вам все будет прекрасно видно. Если Вы решите, что там что-то не так, то сможете тут же выйти, а дальше — делать все, что Вам заблагорассудится.

Не дожидаясь ответа, я стал спускаться по бетонным ступенькам. Звук моих шагов отдавался в помещении эхом, и это усугубляло таинственность обстановки. Я слышал, как Мария Юрьевна, крадучись, приблизилась ко входу и в нерешительности остановилась. Не оборачиваясь, я подошел к старому шкафу, открыл шлюз и отошел в дальний угол помещения, чтобы видеть одновременно и лестницу, и вход в шлюз.

Мария Юрьевна осторожно спускалась по лестнице, с опаской поглядывая то на меня, то на этот вход. Судя по смущенной улыбке, игравшей на ее моложавом лице, я понял, что она уже окончательно оправилась от первоначального испуга и что сейчас ею движет исключительно любопытство. Да, любопытство, в особенности женское, побеждает любой страх и ведет человечество к прогрессу.

— Загадочный Вы человек, Артем Тимофеич, — смущенно заговорила Мария Юрьевна, бесшумно спускаясь вниз, — всюду у Вас какие-то тайны и загадки.

— Какие там загадки, — сказал я, скептически махнув рукой.

Она подошла к верстаку, нервно потрогала тиски, настольную лампу, заглянула в наполовину выдвинутый ящик с инструментами и, недоумевая, спросила:

— А где же Ваша лаборатория?

— Ну, это уже деловой разговор, — ободряюще сказал я, стараясь поддержать ее намерение продолжить начатое, и подошел к дверце старого шкафа. — Вот. Взгляните-ка сюда.

Она продолжала стоять на месте, бессознательно теребя прядь русых волос, спадавшую на упругую грудь.

— Да подойдите Вы, наконец, поближе! Я же не маньяк, не преступник и не какой-нибудь монстр из фильма ужасов.

— Да кто Вас знает, — сказала она примирительным тоном. — Все, что у меня с Вами связано, окружено какой-то неведомой тайной и вызывает полное недоумение.

— Ну и зря. Теперь-то Вы видите, что никаких загадок здесь нет? Все исключительно просто, — попытался я ее разубедить.

— Как же просто? То Вы угощаете меня какими-то невиданными креветками, то мясом горного барана, таким нежным и ароматным, которого ни я, ни мои знакомые здесь отродясь не видывали. Потом морочите мне голову с научной лабораторией, которой я, кстати, и признака пока не вижу, — сказала она смущенно.

Я поспешил развеять ее подозрения:

— Да не морочил я Вам голову. Сейчас все разъясню...

— А сегодня вообще — предел всему! — перебила она меня. — Надо же — пообещали устроить мне путешествие к морю, а привели в этот злосчастный погреб! Тут я и подумала, что Вы, так сказать, немного того... не в себе, дескать. Да и сейчас я в этом все еще не разуверилась.

— А креветки и мясо были что, плодом моего сумасшествия? — начал было я выходить из терпения.

Мне хотелось плюнуть на ее придурь и сказать: «Знаешь что, дорогая, если ты считаешь меня психом, то катись отсюда к растакой матери!» Подавив в себе зародившийся было гнев, я решил дать ей выговориться, чтобы она полностью раскрыла передо мной карты. Она неопределенно пожала плечами:

— Да Господь его святый ведает, что тут думать. Право, не знаю, что и сказать...

— А Вы поменьше думайте и говорите, побольше доверяйте своим собственным чувствам и памяти.

Я говорил сдержанно и совершенно серьезно.

— Так Вы подойдете, наконец, к этому шкафу или мы на этом все закончим и разойдемся — каждый при своем мнении?

Мария Юрьевна явно колебалась, а я терпеливо ждал, когда же в ней вновь возьмет верх женское любопытство. И оно победило. Подойдя к шкафу, она заглянула внутрь и, не заметив ничего подозрительного, спросила:

— Это и есть Ваша лаборатория?

— Да! — ухватился я за эту идею. — И сейчас Вы убедитесь, что все, о чем я Вам говорил — святая истина. Проходите дальше.

Я вошел в помещение шлюза, и Мария Юрьевна робко последовала за мной.

За иллюминаторами светало. Мария Юрьевна подошла к одному из них, и ее взору предстала зеленая поляна, залитая белесым светом раннего утра. Ветер беззвучно волновал траву и шевелил листья кустов и деревьев.

— Странно, — сказала она, посмотрев на свои наручные часы. — Как это может быть — на улице зимняя ночь, а тут буйство зелени и светло, почти как днем. Как Вы это делаете?

— Сейчас поясню. Вернее, Вы все сами увидите и поймете. Снимите куртку, она здесь не нужна.

Послушно сняв куртку, она стала искать глазами, куда бы ее повесить и, не увидев нигде вешалки, протянула мне. Я положил ее на столешницу и пригласил Марию Юрьевну сесть рядом с собой у пульта. Она села, отодвинувшись от меня к краю дивана.

— Вам удобно сидеть? — поинтересовался я.

— Да так, ничего. Вот только жестковато немножко и поближе бы к столу, чтобы удобно руки положить.

— Сейчас все будет, как Вы пожелаете, — сказал я и, положив руку на столешницу, мысленно дал соответствующую команду.

— Ай! Ха-ха-ха! — кокетливо взвизгнула она со смехом, почувствовав, что сиденье под нею внезапно придвинулось к столешнице, размягчилось и просело под тяжестью ее тела. — Что это, землетрясение, что ли?

Я тоже засмеялся и пояснил:

— Какое там землетрясение, это диван под Вас подстраивается.

— Да перестаньте Вы надо мной насмехаться! Как может он под меня подстраиваться? — сказала она, кокетливо поведя плечом, и ее пышная грудка соблазнительно подпрыгнула.

— Как видите — может. А теперь смотрите вон туда, — указал я кивком на стенку между окнами.

— Ну, смотрю. Оттуда что, птичка вылетит?

— Не исключено, что и такое случится, — сказал я вполне серьезно и отдал команду на открытие выхода. — Да Вы смотрите, не отвлекайтесь. А то самое интересное пропустите.

В этот момент на стене образовался туманный овал. Потом он дрогнул, стенка в этом месте постепенно сделалась прозрачной, истончилась и в конце концов исчезла. На ее месте остался открытый овальный проем, из-за которого повевал легкий ветерок, доносились резкие крики птиц, стрекот и скрежет насекомых, шелест листвы, рокот отдаленного морского прибоя и благоухание утренних цветов.

— Вот это да! — восхитилась она. — Я думала, что это глухая стенка, а там открытое окно наружу. Как Вы это делаете?

— Потом объясню, — сказал я, опуская из выходного проема стремянку. — Теперь я Вам предлагаю переодеться вот в это и переобуться в кроссовки. Надеюсь, это Вам подойдет. Вы переодевайтесь здесь, а я это сделаю на свежем воздухе. Учтите — там экваториальная жара.

Она непринужденно хихикнула. Я положил на столешницу пульта штормовой костюм и пару новеньких кроссовок, которые накануне специально приобрел в спортивном магазине. Она удивленно смотрела на предложенную мной одежду и обувь и недоуменно молчала. Потом спросила:

— А зачем этот фокус с переодеваниями? Зачем мне чужая одежда? Я так выйду.

— Мария Юрьевна, доверьтесь мне. Вы же теперь понимаете, что я не псих и Вас не обманываю. Это совершенно новая одежда, и она теперь Ваша. Я специально оставил ее в магазинной упаковке. Посмотрите сами — там чеки и фирменные ярлыки. Переодевайтесь, пожалуйста, — постарался я сказать так, чтобы это звучало как можно мягче, и спустился по стремянке вниз.

Я спокойно переоделся, переобулся в кроссовки и уже завязывал на голове бандану, когда сверху услышал непривычно громкий голос Марии Юрьевны.

— Артем Тимофеич! Арте-о-ом Тимофе-е-и-и-ич! — кричала она панически.

— Что?! Что такое?! В чем дело?! Я сейчас! — ответил я в испуге и поспешил подняться по стремянке, забыв о своем возрасте.

Одетая в джинсы и штормовку, она стояла, опершись на стенку у самого выхода, и смотрела на меня округленными от страха глазами, словно затравленная дикая кошка. Зрачки были настолько расширены, что ее обычно спокойные серые глаза казались черными, как угли.

— Вход, по которому мы вошли, пропал! Там теперь просто стенка! Я все ощупала — даже малейшего намека и на щелочку нет!

Фу, ты! Я рассмеялся.

— Не паникуйте, Мария Юрьевна. Вы же недавно удивлялись, когда выход наружу открылся на месте сплошной стенки. Так что все будет в порядке — точно так же мы откроем вход в мой подвал, когда будет нужно.

— Когда будет нужно?! Вы же сказали, что я могу вернуться в любое время, а сами отрезали мне обратный путь! Что это значит?! Откройте сейчас же! Я хочу домой!

— Да успокойтесь Вы, наконец. Никто Вас здесь насильно не удерживает. Это Вы сами себе внушили. Я могу открыть вход в подвал, но тогда закроется выход наружу. Смотрите, — сказал я и с досадой втащил стремянку в помещение шлюза.

Мария Юрьевна стояла в оцепенении, ошалело блуждая взглядом вокруг. Когда я открыл, наконец, вожделенный выход в подвал, она вздохнула с явным облегчением и тут же проворно в него юркнула словно мышка. Я вышел вслед за нею, кляня себя за непродуманные действия. Она остановилась у верстака, механически включила привинченную к нему рабочую лампу и осмотрелась. Осознав, что мы снова находимся в подвале, немного успокоилась. На ее женственном лице снова заиграла теплая улыбка. Тихим, слабым голосом она промолвила, виновато опустив глаза:

— Простите меня ради Бога, Артем Тимофеич. Сегодня я как во сне. Сначала мы с Вами пьем необыкновенно вкусный чай, беседуя на темы христианских праздников. Потом Вы необычно шутите, предлагая загадочное путешествие к морю, приглашаете среди ночи в погреб, затем мы входим в странное помещение, откуда в глухой стене сам собой открывается выход в таинственную утреннюю мглу. Неожиданно Вы предлагаете мне переодеться в туристскую одежду, чтобы куда-то идти. А я, как под гипнозом, слепо, бездумно выполняю все Ваши непонятные приказания. Как полоумная. Ведь я, собственно, Вас совершенно не знаю... И вдруг я обнаруживаю, что отрезана от дома глухой стеной. Ужас! Паника! Так много странного в один вечер.

— Но ведь вечер сегодня не обычный, а рождественский, — попытался я развеселить ее шуткой. — Сегодня происходят чудеса.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Поистине, столько чудес может случиться только в рождественский вечер. Словно в какой-нибудь таинственной сказке Эрнста Гофмана. Вы для меня вообще загадочный человек, и я не знаю, восхищаться Вами или бояться Вас, — призналась она.

— Не нужно ни того, ни другого. Давайте, наконец, осуществим то, что вознамерились.

При этих словах я указал на открытый выход в шлюз. Мария Юрьевна задумалась. Потом выставила категорическое условие:

— Хорошо, но пусть выход домой остается все время открытым.

— Это невозможно, — возразил я, опасаясь, что она не поймет. — Программа обслуживания входов такова, что при открывании одного из них другой закрывается и блокируется. Иначе возникали бы специфические проблемы.

— Что за чепуха! Какие еще такие специфические проблемы?

— Разность давлений воздуха, например. Если она окажется существенной, возникнет такой ветер, что сметет тут все вместе с нами, — пояснил я без надежды на успех. — Как в аэродинамической трубе.

— Опять у Вас загадки. Мистика какая-то. Откуда тут разность давлений...

Она начала бессмысленно крутить ручку тисков. Докрутив до упора, оперлась на нее и скорее прошептала, чем сказала:

— Странно. Однако при всей этой несуразице мне почему-то вопреки всякой логике хочется Вам верить. Хочется узнать, что же кроется за всеми этими загадками, ребусами да шарадами. Будь что будет — ведите меня, куда задумали.

Она шлепнула ладошкой по тискам и решительно направилась к шкафу. С легким трепетом сердца, как это бывало в юности, я последовал за нею.