37. Увольнение

Пыхтение электрочайника на столе Шориной вывело меня из раздумий. Шорина в это время что-то искала в шкафу за моей спиной и, как мне показалось, не заметила, что чайник уже закипел.

— Элла, чайник закипел! — окликнул я ее.

— Слышу — не глухая, — отозвалась она. — Будь другом, Гена, выключи, пожалуйста. И завари, если не очень занят. Я сейчас. Только найду журнал взаимных посещений занятий.

Ни слова не говоря, я встал, выключил чайник, достал с полки жестяную коробочку c чаем, привезенную мной из Москвы на прошлой неделе, и чайничек для заварки, который Элеонора недавно принесла из дому. Она, словно видя сквозь дверцу шкафа, обратилась с новой просьбой:

— Гена, если там старый чай, вылей его, пожалуйста, в цветочник. И заварку тоже туда выложи. Равномерным слоем постарайся.

— Краус просила этого не делать. Говорит, что от старой заварки в цветочнике мошкара заводится, — попытался возразить я.

— Ничего. Зато для цветка это полезно. И чем ей эта мошкара мешает? Она же не кусается, правильно?

— Какая разница? Просто ее это раздражает, вот и все. Зачем же человеку сознательно причинять неприятное? — вступился я за отсутствующую Краус.

— Мало ли что кого раздражает! Мне, например, очень даже неприятно, когда она зимой, придя с мороза, снимает здесь при мне рейтузы и кладет их в сумку, которую ставит на стул возле моего стола. Я же терплю. Потерпит и она — не смертельно.

Вылив остатки чая в цветочник, я подошел к урне и вытряхнул в нее мокрую, раскисшую старую заварку.

— Что, испугался Анны? — ехидно процедила сквозь зубы Шорина.

— Я не люблю делать людям, как ты говоришь, «в пику». Ведь она просила меня по-человечески, — возразил я.

— Не оправдывайся, все равно не поверю, — продолжала подтрунивать Шорина.

Тем временем я заварил чай и стал собираться домой. А Шорина, отыскав в конце концов журнал, подошла к столу и начала готовить чашки. Подняв на меня удивленные глаза, в которых, как всегда, сверкали огоньки и прыгали бесенята, она спросила:

— А ты куда?

— Домой, куда же.

— Вот те на! А чай я для кого кипятила?

— Ничего, одна попьешь. Уже скоро семь. А у тебя что, вторая пара вечерников?

— Нет, просто я хотела заполнить все, что требует учебная часть. Кстати, тебе тоже надо бы записать, что ты посетил мою лекцию и еще какое-нибудь занятие. Своей любимой Булановой, например.

— Завтра, — попытался было я отмахнуться от нее, как от назойливой мухи.

Ее плоские шутки на тему моего мнимого романа с Булановой мне давно уже надоели хуже горькой редьки. И я эту подковырку обошел молчанием как бестактность.

— Никаких завтра, — кокетливо возразила Шорина. — Садись и пиши. При твоих литературных данных это пять минут, не больше. А я тем временем чайку приготовлю. Я вот сухариков насушила — ты только глянь, какие румяненькие, ароматненькие. У меня и лимончик есть. По дружбе знакомая продавщица оставила. Смотри, какой красавец!

Она вынула из сумки завернутый в белую полупрозрачную шуршащую бумагу огромный лимон цвета червонного золота, источающий тонкий нежный аромат, и повертела его передо мной.

— Ну, Генка, оставайся. Пойду, лимон помою.

Шорина вышла в соседнюю лабораторию, где был водопроводный кран. Я решил остаться. В самом деле, нужно было что-то записать в журнал взаимных посещений, да и от свежего чая с таким роскошным лимоном грех было отказываться. Тем более что Шорина умела его готовить, что называется, мастерски.

Минуту спустя мы уже наслаждались горячим кроваво-красным чаем.

— Видишь, теперь тебя никто дергать не будет по поводу взаимных посещений. А какого я чая наколотила! Скажи?!

— Чай отличный. Спасибо, Элла. Общепризнано, что ты у нас на кафедре лучшая чаеварка. Всего в меру — и заварки, и лимона, и сахара, — ответил я, думая при этом о предстоящей беседе с шефом. — Невольно вспоминаются строки Пушкина:

«Разлитый ольгиной рукою,

По чашкам темною струею

Уже душистый чай бежал...»

— «И сливки мальчик подавал», — с дьяволинкой в глазах добавила Элеонора.

Несколько минут мы сидели в каком-то неловком молчании. Тревожная мысль о предстоящем увольнении не давала мне покоя, давила, выпирала изнутри. И Шорина словно прочла ее.

— Что это ты, Гена, не в настроении? — неожиданно спросила она.

— Да вот, думаю, как дальше быть. Мне ведь уже тридцать два. Не мальчик, будто бы. Берут меня тут в одно место руководителем сектора. Триста семьдесят рублей дают. Без кандидатской степени. Собираюсь шефу заявление подать.

От неожиданности Шорина чуть не выронила чашку.

— Да ты что! Ты это серьезно? Зачем это тебе? Чем тебе плохо на кафедре? Мы все тебя любим, и шеф уважает и ценит. Ты что, с ума сошел? — затарахтела она, как сорока на дереве.

— Любил волк кобылу — оставил хвост да гриву, — ответил я, копируя покойного деда Гордея.

— Я серьезно, Гена. Шеф тебя очень даже высоко ценит. Клянусь. Ты не смотри, что он тебя ругает. Я тебе уже сто раз говорила: за глаза он о тебе очень хорошо отзывается. Просто он считает, что людей нельзя хвалить, вот и все. Это неверно, но что поделаешь? У каждого свои заблуждения. К нему тоже нужно быть снисходительным.

Шорина положила в рот золотистый сухарик, с хрустом разжевала и приложилась к чашке.

— Да сколько же можно у шефа без степени сидеть? Что такое в вузе преподаватель без степени? Абсолютно бесправное существо, козел отпущения, человек второго сорта. А защититься он мне все равно не даст — ты это сама прекрасно знаешь. Значит, надо уходить туда, где хотя бы деньги платят. Нужно, по-моему, идти, пока берут, — заключил я и отхлебнул из чашки глоток крепкого ароматного чая.

— А ты с шефом говорил? — деланно поинтересовалась Шорина, раззадоренная столь неожиданной для нее новостью.

— На следующей неделе поговорю, — ответил я, кладя в рот распаренную в чае лимонную кружалку.

— Шеф тебя ни за что не отпустит, — заключила Шорина, ставя на стол пустую чашку. — Кроме того, уходить в начале семестра — это непорядочно. Предупредил бы шефа заранее, а в конце года ушел бы. Тогда у тебя было бы время и обдумать этот шаг как следует. А то потом, может быть, будешь всю жизнь сожалеть.

— А кто для меня, по-твоему, будет до июля место держать?

— Если ты там нужен, то поддержат. Там, небось, знают, что ты — талантливый инженер с великолепной физико-математической подготовкой и изобретательным умом. Так что если они хотят тебя заполучить, пусть подождут. Кроме того, если ты сошлешься на этичность относительно выбора времени увольнения, ты только вырастешь в их глазах. Ведь если ты поступишь с шефом непорядочно, они будут знать, что точно так же ты потом можешь поступить и с ними. Как, хлебнем еще по чашечке?

Я молчал, и Шорина, сочтя мое молчание знаком согласия, отрезала пару кружалок лимона и положила в чашки. Я сидел в состоянии ступора и безучастно смотрел, как Шорина клала в свою чашку сахар. Придвинув мою, она спросила:

— Тебе сколько ложек? Три? Четыре? Больше?

— Три, как и в первый раз, — равнодушно ответил я.

— Правильно. От излишнего потребления сахара может потом развиться диабет. Толки лимон с сахаром. Или, если хочешь, подожди, пока я потолку — мне не трудно.

Чай показался мне еще вкуснее, чем в первый раз. Как видно, Шорина отрезала больше лимона.

— А если шеф предложит тебе остаться с перспективой защиты? — спросила она, с хрустом разгрызая румяный сухарик.

— Если он захочет меня оставить, то пусть предложит вариант с защитой в ближайшие год-два. У него же в сейфе лежит моя готовая диссертация. Помнишь?

Шорина заерзала на стуле. Уж она-то наверняка прекрасно помнила историю с той злополучной диссертацией, как никто другой. Тогда они с Булановой приложили все усилия, чтобы мой фолиант так и остался лежать у шефа в сейфе.

— Наука ведь не стоит на месте, — философски изрекла Элеонора. — Думаю, что та твоя диссертация уже устарела. Да и шефа ты тогда ею обидел — поставил перед свершившимся фактом. Кроме того, если тему никто не утверждал, план не обсуждался, к заказчику за разрешением не обращались, то это, строго говоря, и не диссертация. О ней лучше всего забыть.

— Как сказать... Но не будем об этом. Захочет шеф, чтобы я остался, я предложу ему свои условия. Пусть тогда выбирает — принять их или отвергнуть.

— Решил шефа к стенке припереть? Не получится. Он этого терпеть не может. Только разозлишь его, больше ничего. Так что идти к нему с таким вопросом, я думаю, не стоит. Тут ты только проиграешь, — заключила Шорина.

— Вот и увидим, стоит или не стоит. Что ж, спасибо за чай. Уж очень вкусный он у тебя получился, — спокойно сказал я и начал собираться домой.

Шорина ничего не ответила, а собрала посуду и пошла мыть в соседнюю лабораторию.

Я знал, что завтра же Шорина все доложит шефу, причем в преломлении через призму собственных ощущений и видений. Собственно, на это я и рассчитывал, начиная сегодняшний разговор. Если я действительно нужен шефу, он заведет беседу о перспективах моей защиты как бы спонтанно, невзначай. А если нет, то станет ясно, что на кафедре делать мне больше нечего и нужно уходить. К тому же пусть он заранее обдумает, как отнестись к моему намерению уволиться. Чем тщательнее он готовится, тем более шаблонно поступает. А его шаблоны я за время работы на кафедре успел довольно-таки неплохо изучить.

Закончилась неделя, наступила следующая, но шеф вел себя так, будто о предстоящем моем увольнении сном-духом ничего не ведал. И о перспективах моей защиты также молчал, как рыба. Что ж, значит, мне суждено покинуть кафедру. «Была — не была, пойду к шефу, пока он один в кабинете», — решил я.

Входя в кабинет Ампирова с заявлением, я был абсолютно уверен, что Шорина, конечно же, сообщила ему о моем предстоящем увольнении. И что я даже вознамерился выставить ему свои условия! «Не на того напал», — думал шеф, читая мое заявление и радуясь тому, что он уже предупрежден и примет бой во всеоружии. Это было видно по его самодовольному лицу.

— Вы что, издеваетесь?! — возмущенно выкрикнул он, отшвырнув заявление в сторону. — Какое увольнение? Идите к студентам! Ничего у вас не выйдет! Шантажировать меня? Не родился еще тот человек, который мог бы шантажировать профессора Ампирова!

— Почему шантажировать? Хочу уволиться — вот и все, — спокойно возразил я.

— С какой целью, позвольте спросить?! — заорал он.

Я знал, что он кричит специально, чтобы подавить меня психологически. На самом же деле он абсолютно спокоен и намеревается управлять предстоящим разговором как бы со стороны. Я также был абсолютно спокоен, так как проигрывал эту сцену в своем воображении, наверное, не меньше ста раз. Глядя в налитые кровью глаза Ампирова, я невозмутимо произнес:

— Валентин Аркадьевич, здесь с диссертацией никаких перспектив. Кроме того, там, куда я иду, зарплата выше — более чем вдвое. И почему Вы так возмущаетесь? А если бы, скажем, Элеонора Спиридоновна заявление подала, Вы бы тоже из нее нервы мотали, как сейчас из меня?

Ампиров чуть не взвыл от ярости и закричал так, что у меня что-то щелкнуло в обращенном к нему ухе:

— Там, куда Вы идете, тоже Вам никто готовую диссертацию в руки не положит! При этом я уверен, сначала заставят заработать право на ее написание! А насчет зарплаты Вы — как женщина определенного разряда: кто больше даст, тому и дам! Кстати, Элеонора Спиридоновна, в отличие от Вас, очень порядочный человек. Она никогда не подаст заявления, тем более, так, как Вы, когда семестр уже начался! В общем, хватит тут бузить — идите к студентам! Добавить денег я Вам не могу — оклад есть оклад, Вы это не хуже меня знаете. А что касается приработка по совместительству — работайте! А там, как всегда, посмотрим как справитесь. Все, мне некогда тут Вас ублажать! Я занят срочной работой!

«А о диссертации молчит. Не хочет давать никаких векселей. Чувствуется Шоринская подготовка», — констатировал я про себя. Глядя шефу прямо в глаза, я произнес с олимпийским спокойствием:

— Меня не нужно ублажать. Вот мое заявление — пожалуйста, подпишите или распишитесь, что вы его читали.

Лицо Ампирова приобрело пунцовый цвет. Я снова вложил ему в руки отброшенное было им заявление. Он схватил его, с яростью нервными движениями расшматовал на мелкие кусочки и резко подбросил их вверх. Смахнув со стола обрывки, он прокричал:

— Все! Хватит здесь детский сад устраивать! Я сказал: идите к студентам!

— Валентин Аркадьевич! Мы же взрослые люди. Я ведь все равно пойду сейчас к секретарю ректора и попрошу расписаться на втором экземпляре, — сказал я, наслаждаясь своим самообладанием, которое я обычно терял в подобных дискуссиях с Ампировым.

— Ах, вот Вы как! Тогда я сейчас собираю кафедру и утверждаю Вам такую характеристику... — он на секунду запнулся в замешательстве, — такую характеристику, какую Вы заслуживаете!

Ампиров уставился на меня гневным взглядом, не сомневаясь в скорой моей капитуляции. Но я действовал его же методами. Поэтому вся эта сцена, как это всегда делал он, была накануне тщательно отрежиссирована и отрепетирована в моем воображении.

— Характеристика, Валентин Аркадьевич, мне вовсе не нужна. Так что можете не трудиться. Меня и так берут, да и по закону не положено.

Ампиров саркастически улыбнулся и, стараясь держать снисходительный тон, многозначительно изрек с вымученной улыбкой:

— Запомните: у нас в Союзе все характеристики подшиваются к личному делу и путешествуют за вами по линии «чека» в течение всей жизни!

Опять ничего для меня нового. «Все же Ампиров может ходить только по накатанной дорожке, в экспромте он не виртуоз», — отметил я про себя. На мгновение во мне пробудилось ощущение, похожее на сочувствие, и я спокойно, почти снисходительно ответил:

— Пишите, Валентин Аркадьевич, что хотите. Да и что Вы там, в принципе, можете написать? Я не преступник, не прогульщик, не пьяница, не развратник, не шпион, в конце-то концов! А все остальное никак меня не скомпрометирует.

Неожиданно зазвонил телефон. Ампиров схватил трубку и в исступлении крикнул:

— Да! Я слушаю! Потом! Я говорю — потом! Сейчас я занят!

В гневе он опустил трубку на кнопки с такой силой, что телефонный аппарат раскололся на несколько частей.

— Вот видите! Из-за Вас телефон разбил! А платить кто будет?! Я, разумеется!

Ампиров вырвал из розетки телефонную вилку и резко швырнул разбитый телефон в угол кабинета, как ненужный хлам. Осколки с треском и звоном разлетелись по полу. Трясясь от гнева, он заорал еще громче:

— Дорогой мой! Все в жизни относительно! Факты всегда можно найти! А изложив их в отрыве от остальных, можно получить картину весьма и весьма неприглядную, уверяю Вас! Вы говорите, что Вы не пьяница?! А я смогу найти аргументы и в пользу этого порока! Помните, как мы провожали Окина? Я тогда в ресторане сказал Вам в присутствии Шориной: «Вы сегодня лихо отплясываете! Здорово Вас Сашин коньяк разогрел»! И Элла это подтвердит, и Вы отрицать не посмеете, потому что это действительно было! Ведь верно?!

— Верно. Но это еще не значит, что я алкоголик! — мой голос уже также начал срываться на крик, и Ампиров был этим явно доволен, даже заулыбался. «Срочно взять себя в руки! Собраться, чтобы не попасть в ступор! Только не попасть в ступор»! — думал я, стараясь держаться на высоте.

— А я этого и не напишу!

Ампиров стал ритмично снимать с авторучки колпачок и снова надевать. В такт этим движениям он затараторил, как заводной:

— Я напишу: «Имеет склонность к злоупотреблению спиртным. Так, такого-то числа во время общественного мероприятия ему в присутствии старшего преподавателя Шориной Э-Эс было сделано замечание заведующим кафедрой о том, что он находится в состоянии опьянения». Вы говорите, что не развратник — морально устойчивый, как сейчас говорят? Но никто из наших сотрудников, и Вы сами, в том числе, не будет отрицать, что Вы открыто ухаживаете за всеми хорошенькими кафедральными женщинами. Ведь верно?

Ампиров вопросительно уставился на меня с торжествующим видом.

— Ухаживаю? Откуда Вы взяли? Это уже клевета, уважаемый Валентин Аркадьевич! — неподдельно возмутился я.

— Нет, не клевета! Как Вы улыбаетесь им! Как шутите с ними! Острите! Рассказываете пикантные истории! Даже поглаживаете при разговоре! Как спешите помочь! Что, не так?! — наступал он с уверенностью в скорой победе.

— А причем здесь ухаживания? Вы что, имеете сведения, будто я кого-либо из них в постель тащил? — искренне возмутился я.

— Но это и есть ухаживания! Со мной же Вы так себя не ведете! — продолжал он свой натиск.

— Валентин Аркадьевич, они же женщины! А Вы, прошу прощения, к прекрасному полу не принадлежите! — выкрикнул я в сердцах.

— Вот-вот! Я и напишу Вам в характеристике: «Имеет слабость к женскому полу. В сотрудницах видит не коллег, а прежде всего женщин — объект для сексуального общения»! А уж кафедра проголосует — в этом я Вас уверяю!

— Пишите, что хотите. Только правду, а не клевету! Против клеветы я бороться буду! Если я в ответ Вам молчал до сих пор, то теперь мне терять нечего! Уверяю Вас, я сумею за себя постоять! Я не толстовец и под Ваш удар не стану подставлять вторую щеку! — орал я в исступлении.

— Правду, говорите? — закричал Ампиров, брызжа слюной. — А что такое правда? Главное, чтобы этому люди поверили!

Такая наглость со стороны шефа повергла меня не в ступор, как я опасался, а наоборот — в состояние дикого гнева. Я почувствовал, что вот-вот утрачу контроль над собой и тогда стану способен на отчаянные поступки. Могу шефу и в физиономию зацедить. Чтобы до этого не дошло, я вскочил со стула и выпалил:

— Валентин Аркадьевич! Да пишите хоть что я — враг народа! Что хотите пишите! Плевать я хотел на Ваши характеристики! Хоть я сейчас и во взвинченном состоянии, я все равно иду к секретарю ректора с заявлением в двух экземплярах! Попрошу ее расписаться на втором!

Подбежав к двери, я ударил в нее ногой, и она с шумом распахнулась. Я выскочил из кабинета и, едва не сбив с ног идущую по коридору студентку, чуть не бегом помчался в направлении ректорского крыла. А сзади до меня донесся надсадный крик Ампирова:

— Дверь за собой надо закрывать!

На заседании кафедры, которое, как и обещал Ампиров, состоялось на следующий день, до утверждения моей характеристики дело так и не дошло. Переходя к этому вопросу, Ампиров посмотрел на часы и по-деловому спросил:

— Геннадий Алексеевич, Вам нужна характеристика?

— Нет, Валентин Аркадьевич. Я же Вам говорил накануне, — сказал я, вставая.

— Тогда есть предложение снять этот пункт с повестки дня. Кто-нибудь возражает? Нет?

Присутствующие молчали, с любопытством посматривая в мою сторону. Взглянув на их лица, на некоторых из них я прочел дикое желание посмотреть бесплатный спектакль. Другие сидели с угрюмым видом, понимая, что каждый может оказаться в моем положении.

— Снимается. Садитесь, Геннадий Алексеевич, — отчеканил Ампиров с подчеркнутой вежливостью.

Чувствовалась режиссура Шориной.

Юлий Гарбузов.

5 мая 2006 года, пятница.

Харьков, Украина.