33. Игра на «гудок»

Когда мы вышли из радиофизического корпуса, уже успело стемнеть. Порывистый апрельский ветер хлестал по лицу мелкими, не по-весеннему холодными и колючими каплями дождя, пронизывал насквозь промозглой сыростью и леденящим холодом.

— Ну и колотун! — поежился Феклушин. — А топить уже перестали. У нас, как всегда, руководствуются не умом, а... хрен знает чем!

— Зачем же так грубо, Александр Степанович? Ты бы спросил у Элеоноры Спиридоновны. Она бы тебе как дважды два разъяснила, что партия приказала нам экономить топливо для нашего же блага. А ты вот — несознательный элемент, прокравшийся к истокам воспитания молодежи. Подрываешь политику партии! — назидательно произнес Кусков.

— Слушай, Виталя! Не нуди на букву «эм» по нотам! Она меня в стенах института заколебала своей партийной демагогией, а ты еще здесь гундишь. Лучше бы ты в интересах поддержания стабильности учебного процесса посоветовал, как нам согреться. А то, неровен час, заболеем. Учебный процесс нарушится — как же тогда с политикой партии в области гармоничного развития личности человека нового типа?

— Истинные слова глаголеши, отрок мой! — многозначительно произнес Кусков, поднявши вверх указательный палец. — Как раз и лелею мысль сию. В нашем старом гандэлыке — подойдет? И близко, и цены подходящие для нашего брата-преподавателя.

Феклушин потер уже успевшие замерзнуть руки.

— Гениальный ты человек, Виталий Никитич. И я того же мнения. Гена, а ты как? С нами или домой — к жене и детям?

— Пожалуй, с вами. Ведь я тоже замерз и не хочу идти против политики партии в области этого самого развития личности.

— Ну, тогда у нас полный комплект «на троих». Притом идеологически выдержанный. Интересно, а почему так называют — «гэндэлык»? — полюбопытствовал Феклушин.

— Да не все ль равно? Пусть как угодно называют. Лишь бы он был открыт и не было очереди, — прохрипел Кусков и закашлялся.

— Гандель — по-немецки «торговля», — вклинился я.

— А почему же тогда Шорина мне говорит: «Опять ты гандель устроил»!

— Ведешь себя, как на базаре! — сказал Кусков, открывая дверь «забегаловки».

В кафе было накурено, но немноголюдно. У стойки компания из трех человек решала, чего сколько брать.

— А мы как этот вопрос решим? — поинтересовался Кусков?

— Как обычно — по сто грамм и по бутербродику. Возражения есть? — Феклушин посмотрел по очереди в глаза Кускову и мне.

— По сто грамм водки, что ли? А может, по коньячку? — спросил я.

— По коньячку, оно бы, конечно, не мешало. Посмотрим, как у нас с финансами. — Кусков достал записную книжку и вынул из-под суперобложки десятку. — Так, у меня возражений нет. Ваше желание — и проблема решена. Так как, товарищи преподаватели? По соточке коньячку, по лимончику и конфетке — принимается?

— Годится, — согласился Феклушин.

Я, разумеется, присоединился к большинству.

— Заметано! — заключил Кусков и обратился к буфетчице. — Зиночка, золотце! Нам по сто грамм коньячку и как обычно.

Зиночка работала виртуозно. Через полминуты перед нами стояли три бокала с коньяком, на края которых были разрезами насажены кружочки лимона.

— Берите, — сказал Кусков, — и занимайте места. Я рассчитаюсь. Зиночка, сколько с меня с учетом кредита?

— Конфеты не забудьте, — сказала Зиночка, подбивая бабки.

Мы облюбовали столик у окна и стали ждать Виталия. Любопытный Феклушин осмотрелся по сторонам.

— Смотри-ка, Гена, заведение явно процветает. Какие плотные шторы повесили!

— Старые-то чем плохие были? — спросил я.

— Это чтобы с улицы не была видна эта гнусная картина, — ответил подошедший Кусков. — Здесь ведь по улице и люди, и трамваи ходят. Зачем же все это напоказ выставлять?

Он сделал жест рукой, и я невольно окинул взглядом помещение. Около соседнего столика стояли мужики, которые впереди нас брали водку. Лицо одного из них мне показалось знакомым. «Где же я видел этого дородного усача»? — напрягал я память, но никак не мог вспомнить. Усач на меня тоже посмотрел и кивнул, как старому приятелю. Пришлось кивнуть в ответ. «Что же делать? Сейчас подойдет, заговорит, а я даже не помню, где и когда его видел».

— Ну, за что пьем? — Кусков улыбнулся своей добродушной улыбкой во всю полноту щек.

— За согрев! — не задумываясь ответил Феклушин и поднял бокал.

Мы чокнулись и отхлебнули по глотку. Обжигающая жидкость приятным теплом стала расползаться по всему телу. Феклушин морщился, жуя лимон, а Кусков надкусил конфету и положил остаток на блюдечко. Привычным движением большого пальца он поправил очки на переносице и снова улыбнулся.

— Что, Гена, задолбал тебя Ампиров поручениями? С чего это вдруг? Ты ведь у него до этого в фаворе был. Чем же ты его за живое зацепил, а? Это явно не просто так, верно?

— Верно, Виталя. Не понравилось ему, что я диссертацию ему вручил.

— Вот оно что! Ха-ха-ха-ха! — захохотал Кусков, а за ним и Феклушин.

— Не спросясь — и вдруг бац! Диссертацию на стол! Да ты что, рехнулся, что ли? Тут по договоренности, по плану его не уговоришь, а ты взял, да и положил. Ну и Гена! Вон Фекла у него в заочной аспирантуре. Так он из Феклуши все соки выжимает, пока даст согласие подписать очередной этап выполнения аспирантского плана! Как же это ты так жидко обкакался?

— Да я же считал, что ему только легче будет. Кого-то толкать нужно, чтобы в план укладывался. А тут без никаких для него хлопот, раз — и готовую диссертацию на стол. Пусть проверяет, критикует, что там не так. Пусть даст кому-то на рецензию. Я готов к любой критике. Мой неофициальный консультант из авиационного — доцент Горбань — так он сказал, что я тем самым облегчаю шефу жизнь, избавляю его от лишних хлопот. От него же требуют выпуска кандидатов, верно? В чем он, скажи, не прав?

— Да в том, что вы со своим Горбанем подходите к шефу с категориями нормальных людей! А это же Ампиров, понимаешь?

— Не понимаю. Поясните.

— Вот те на! Ха-ха-ха! До сих пор шефа не раскусил! Ха-ха-ха! Ой, я не могу! Ха-ха-ха! Ну и Геннадий Алексеевич! Уморил ты нас с Виталий Никитичем, ей-Богу! Ха-ха-ха-ха! — от души хохотал Феклушин, сжав руки в кулаки и потрясая ими над столом. При этом он, деланно щурясь, отчаянно мотал головой из стороны в сторону.

Кусков внезапно посерьезнел.

— Гена, разрешение защититься — это валюта Ампирова. Он ею скупо платит тем, кто горбатится на него день и ночь. Как морковка для осла, понял? Ну и наивняк! — он допил коньяк и затолкал в рот остаток лимона.

Я сделал то же самое.

— Что, ребята, еще по пятьдесят? — предложил Феклушин.

— Можно, — согласился Кусков.

— Я — пас, — отказался я. — Не понимаю, разве я на него не горбатился целых три года? Не ездил по экспедициям? Не делал аппаратуру? Не печатал статьи, включая профессора в соавторы? Да я же за три года в отпуске-то всего две недели был!

Кусков снова улыбнулся, снял очки и начал старательно протирать стекла кусочком замши.

— Ты, Гена, горбатился не на него. Ты пахал на себя. По крайней мере, Ампиров убежден именно в этом. Вот если бы ты у него спросил разрешения, уведомил заранее о своих планах научного роста! Тогда бы он подкинул тебе работенку покруче. Он бы тебе такой план составил, что ты был бы не в состоянии его выполнить и за двойной срок. Тогда бы он тебя сто раз обгадил перед всеми, составил бы новый точно такой же. А то, глядишь, и того круче. И гнобил бы тебя столько, сколько ты смог бы терпеть. А потом еще подумал бы, выпускать тебя или нет. Вон, посмотри на Нерубенко. Как он его в хвост и в гриву! Но тот в этом году защитится, потому что Нерубенко должен еще делать новый автомат для ветровых измерений. Ты же у него шунтирован Стратоновым. Вы с ним полностью взаимозаменяемы. И раз так, он будет играть и тобой, и Викентием — кто кого! Пока один из вас не сломается. Тогда второй, если еще не потеряет силы, останется в единственном числе. Да и то еще бабушка надвое сказала, согласится ли Ампиров после этого.

— Ну, Виталя, я пойду за второй порцией, — не унимался Феклушин.

— Да погоди же ты! Не так скоро. Гена, ты меня понял?

— Нерубенко рассуждает примерно так же, как ты. Но я был убежден, что это у них личные счеты.

— Теперь и у тебя будут личные. У меня тоже к нему личные претензии того же плана. Ты ведь слышал на отчетном заседании, как он грозился выгнать меня из этой самой заочной аспирантуры. И на кой хер я в эту кабалу влез?!

— Добрый вечер, ребята! Можно вас угостить?

Я поднял голову и увидел возле нашего столика того самого лихого усача. Он курил сигарету и добродушно улыбался.

«Вот, черт! — досадовал я. — Тут как раз такой разговор»!

— Вы меня помните? Я Иван Тугун, был прорабом на строительстве радиофизического корпуса вашего института. Теперь вспомнили? Слышу, вы тут Ампирова поминаете «незлим тихим словом». И захотелось мне с вами поболтать немного. Но если вы против, я, конечно, пойду.

— Давайте к нам, Иван, — гостеприимно ответил Кусков и поправил очки все тем же жестом.

Они с Феклушиным расступились, и Тугун стал между ними.

— Вы, я вижу, по коньячку ударяете? Еще по сто, верно? Я плачу.

Он подошел к стойке и тихо обратился к буфетчице.

— Мне достаточно, — сказал я.

— Нет-нет, он тоже будет! — поспешил поправить меня Феклушин.

Я попытался, было, возразить, но Кусков тихо шепнул:

— Гена, не выступай. Не хочешь — не пей. Потом отдашь нам с Феклой. Понял?

Мне оставалось только кивнуть.

— Ему тоже, Иван! — сказал Кусков.

Основательно разогретый коньяком и обескураженный словами Кускова, я стоял и лихорадочно перебирал в уме все, что мне только что сказал Виталя. Я не мог поверить, что он не разыгрывает меня. Ведь он был у нас первым мастером по части розыгрышей. То, что я услышал, никак не походило на руководство наукой. Скорее на какой-то бандитизм. Разве так может быть? Мысли путались, наползали одна на другую, тонули во хмелю и табачном дыму.

Подошел Тугун и поставил перед нами по бокалу коньяка, тарелочку с нарезанным лимончиком и блюдце с горкой шоколадного лома.

— Берите, ребята. Угощайтесь. Я сегодня премию получил. Это не то, что у вашего шефа. Тут люди дела. Сказано — сделано. Как договорились.

Мы взяли бокалы и чокнулись.

— Ваше здоровьице, ребята!

— За Ваше здоровье и благополучие, Иван! — Виталя отхлебнул полновесный глоток коньяка и поставил бокал. Расстегнув воротник рубахи, он запихнул в рот солидную порцию шоколада.

— Можно, я буду на «ты»? — спросил Тугун.

— Валяй, Ваня! — согласился Кусков.

— Годится, — поддержал его уже основательно захмелевший Феклушин.

— Вот смотрю я, мужики... — начал было Тугун. — Простите, я забыл, как кого из вас зовут.

— Меня — Гена. А это — Виталий и Саша.

— Так вот, Гена, я не перестаю удивляться вашему шефу.

— Это почему же? — поинтересовался Кусков.

— Почему он так себя ведет?

— Что Вы имеете в виду? — полюбопытствовал Феклушин.

— Саша, мы же договорились на «ты». А то мне будет неловко продолжать такую живую беседу.

— Ну, Вы же старше меня, неудобно как-то, — оправдывался Феклушин.

— Неудобно, Саня, только спать на потолке — одеяло спадает. Да мне на стройке каждый сопляк говорит «ты»! Там у нас публика разношерстная. А тут ученые люди, преподаватели. Сочту за честь.

— Брось ты, Ваня! Какие там ученые! Такие же инженеры, как и ты, — возразил Кусков.

— Ну, уж, Виталий! Я-то в людях разбираюсь. Только вот вашего шефа вовремя не расшифровал. Относился к нему, как к уважаемому человеку. Профессор ведь! А он — сами знаете, кем оказался. Помните тот случай? С ящиком коньяка?! Гена, я вижу, помнит.

Кусков и Феклушин переглянулись.

— Как же тут не запомнить! Да этот случай у нас анекдотом ходит! — сказал раскрасневшийся Кусков, срываясь на крик. Он уже тоже явно начал пьянеть.

— Так вот, у меня на стройке, как я только что сказал, работают люди самые разные. И бывшие зеки, в том числе. Но я со всеми нахожу общий язык. Вы меня понимаете?

— Конечно, — Кусков открыл пачку сигарет и протянул ее поочередно Тугуну, мне и Феклушину.

— Так от них я знаю одну зековскую игру — «на гудок». Слышали о такой?

— Нет, — ответил я.

— И я нет, — меланхолично произнес Кусков.

Феклушин отрицательно покачал головой.

— Это когда зек со стажем новичка втягивает в игру. В карты, шахматы, шашки — все равно. «На гудок» — это значит, кто проиграет, того выигравший «опускает» на глазах у всей камеры. Понятно?

— Как это — «опускает»? Куда? — поинтересовался Феклушин, затягиваясь клубом сигаретного дыма.

— Ну, при всех его... того..., ну, в задницу! Понял? — горячился вспотевший Кусков.

— Совершенно верно, Виталик! Так вот, новичка подбивают играть. Он старается, пыжится, играет! Если проигрывает новичок — исход известен. Как договорились. Проигравшего делают «петухом». Ну, каждый, кто пожелает, может его... того...

— Понятно, Ваня. Ну и что? — Кусков расстегнул пальто и пиджак.

— А то, Виталик, что если проиграет затеявший эту канитель зек со стажем, то он под смех обитателей камеры вручает новичку заранее приготовленную газету «Гудок»! Знаете такую?

— Понятно, Иван, — сказал я, — там законы суровые.

— Да я не о том, Гена. Ведь ваш профессор поступил точно так же, как зек, протягивающий эту самую газету — «Гудок»!

— Верно, — подтвердил Виталий. — Что, допьем?

Я разлил свой коньяк по их бокалам. Иван прикрыл свой ладонью.

— Мне достаточно. Мы с ребятами уже солидно обмыли нашу премию. Так вот, я удивляюсь, как это так может быть? Профессор, заведующий кафедрой, ученый с мировым именем — и вдруг использует в своей практике дешевые уголовные трюки! Как зек! Притом просто заурядный зек, а не пахан, даже самого низкого ранга! А с нашей премией? Это ведь, по сути, опять тот же трюк!

— Говорят, он во время войны командовал подразделением штрафников. Видимо там, среди зековского контингента, он этого и набрался, — с важным видом заключил Кусков.

— Вряд ли, Виталий. Гадости там терпели до первого боя. А потом — пулю в спину. Удивительный субъект этот ваш профессор. Уникум какой-то!

Все молчали. Мне почему-то было стыдно. Я чувствовал себя так, словно меня на глазах у публики раздели до гола.

— Не подумайте только, что я на него зол или в обиде.

— Врач на больных не обижается, — неудачно сострил Феклушин.

— Просто я удивляюсь этому. Диву даюсь, ребята! Хотите еще по сотке?

— Ни в коем случае! Домой пора! — ответил Кусков, растягивая слова, и начал застегивать пальто своими толстыми неуклюжими пальцами.

— Сами-то доедете? Вот — на такси возьмите, — он протянул три червонца.

— Что ты, Ваня! Мы в порядке. Конечно, под хмельком, но не настолько, чтобы не смогли добраться до дому, — возмутился Кусков, пытаясь поправить очки. У него это получилось только с третьего захода.

— Ну, тогда я с вами прощаюсь. Мне надо еще своих парней домой доставить. Как-никак, премия! А я прораб. Отвечаю за каждого.

Иван проводил нас до двери. Мы по очереди пожали ему руку и выпали в темную дождевую мглу.

Юлий Гарбузов.

10 ноября 2001 года, суббота.

Харьков, Украина.