2 глава

1914 год. Германия. Лето.

Барабанный бой по мокрой брусчатке. Дождь размыл пыль дорог, превратив её в серую кашу. Город дышал влагой и густым запахом угля. Лица людей были напряжёнными — новости о грядущей войне разносились быстрее, чем могли успевать газеты. Толпы прохожих двигались по улицам, как единый организм, но каждый был сам по себе.Я стоял под навесом старой лавки и следил за прохожими. У одних лица были испуганные, у других — вдохновленные. Многие мужчины смотрели на военные плакаты, приклеенные к стенам, где воины в блестящих шлемах призывали их стать частью великой истории. Их глаза светились чем-то сродни жажде приключений. Наивные.Мир вновь катился в пучину бессмысленного кровопролития. Но теперь, в отличие от прошлых лет, меня тянуло в эту пучину вместе с ним. Не то чтобы я вдруг почувствовал долг перед кем-то или что-то вроде патриотизма. Нет. Всё проще и одновременно сложнее. Война обещала движение. И в этом движении был шанс почувствовать себя живым."Что мне терять?" — думал я, наблюдая за тем, как юноши вступают в ряды добровольцев. Их лица были слишком чистыми, слишком беззаботными для тех, кто шёл умирать. Мне было жаль их. И мне было жаль себя.Прошлые годы превратились в туман. Длинные ночи в чужих домах, кровь на руках, забытые имена и лица. Сначала я убегал от прошлого, потом начал гнить в нём. С каждым новым днём я ощущал, что превращаюсь в пустую оболочку. Даже охота больше не доставляла удовольствия — слишком предсказуемо, слишком банально. Однажды я проснулся и не смог вспомнить, что делал прошлой ночью. Это меня напугало."Я не могу прятаться вечно", — сказал я себе в тот день.

Война. Смерть во имя чего-то большего, чем сам ты. Лица чужих людей, которые ты можешь спасти. Спасти не потому, что хочешь, а потому что нужно. Это казалось мне правильным. Может, это и было оправданием, но какое это имело значение? Оправдания нужны не для мира, а для самого себя.Газеты лгут. Они всегда лгут, но во время войны их ложь становится почти изощрённой. О, как громко кричали заголовки о героизме и чести! Как легко они швыряли на страницы слова о славе и долге! Люди в это верили. В толпах на площадях они читали статьи, обмениваясь взглядами, полными воодушевления. Одни видели в войне возможность возвыситься, другие — необходимость защищать родину. Но я видел сквозь эту завесу слов. Это не война идей, это война желаний и чревоугодия сильных мира сего.Простые люди воюют за чужие замки и чужие амбиции. Их бросают в грязь траншей, словно уголь в топку, чтобы поддерживать огонь империй. Им обещают, что это борьба за их будущее, но на самом деле это борьба за чужие карманы и звёздочки на чужих погонах. Я видел мужчин, которые шли на фронт с пылким блеском в глазах, воображая, как вернутся героями. Они уходили в шинелях, а возвращались в деревянных ящиках.

В тот вечер я зашёл в медицинскую палату. Небольшая комната с низкими потолками и запахом йода. Резкий свет резал глаза, а по полу валялись бинты и окровавленные тряпки. Среди стоек с медикаментами и старых деревянных столов сидел мужчина в форме с треугольной нашивкой на рукаве — знак врача. Ему было около сорока, плотное лицо покрыто жёсткой щетиной.— Вы по делу? — спросил он, не поднимая глаз от своих бумаг.— Я хочу записаться, — ответил я, снимая капюшон и подходя ближе. — В санитарный корпус.Он приподнял голову, окинул меня взглядом. В его глазах не было удивления — таких, как я, он видел каждый день. Мужчин с усталыми лицами и пустыми глазами, которые приходили не за подвигами, а за бегством.— Опыт есть? — спросил он, щурясь от дыма собственной сигареты.— Да. — Это была правда. Я видел больше человеческой плоти, чем любой из них мог себе представить.— Учился где-то? — продолжил он.— Частная практика, — усмехнулся я. — Учитель был строгим.— Многое придётся забыть, — хмыкнул он, бросая взгляд на мои руки. — Здесь никто не спрашивает, как ты режешь мясо. Главное — чтобы человек дожил до утра.— Это я умею, — ответил я.Он бросил взгляд на меня ещё раз, словно проверяя на прочность. Потом кивнул и что-то записал на листе.— Имя?Я замешкался. Но это длилось всего мгновение.— Уилл Гроссер, — сказал я чётко, будто впервые за долгие годы снова обрел контроль над своим именем.— Возраст?— Двадцать девять, — солгал я без малейшего колебания.— Ладно, Гроссер, — вздохнул он и потёр переносицу. — Добро пожаловать в санитарный корпус. Завтра с утра явишься к складу на Краусс-штрассе. Запомнил?— Да.— Там получишь форму, а там посмотрим, из чего ты сделан. Надеюсь, не из стекла.Его смех был таким же резким и грубым, как звук лопнувшего стекла. Я едва заметно улыбнулся.Когда я вышел на улицу, дождь уже закончился. На мокром тротуаре отражались жёлтые огни фонарей. Я поднял голову и посмотрел на небо. Тёмное, тяжёлое небо без единой звезды. В этот момент я вспомнил Люси."Если бы ты видела меня сейчас, Люси, что бы ты сказала?"Не знаю, сколько времени я простоял там, глядя на небо. Но я понял одно — я больше не буду стоять на месте. Меня ждала война. И я был готов шагнуть в неё.

Гул орудий не стихал ни на секунду. Он резал слух как лезвие по металлу, оставляя невидимые царапины на разуме. Вибрация от взрывов отдавалась в груди, словно невидимая рука сжимала рёбра. Воздух был тяжёлым, напоённым запахом гари, пороха и чего-то сладковатого, знакомого, но в то же время омерзительного. Кровь. Она пахла по-особенному в войне — густо, липко, будто земля сама пропиталась ею.Наш поезд остановился в предрассветной мгле. Вагон дёрнулся, выплёвывая нас на холодную землю. Ботинки утонули в грязи, похожей на холодное тесто, которое липнет к подошвам, не отпуская. Я оглянулся. Люди вокруг были похожи на беспокойных теней, сливающихся с пейзажем. Некоторые держали носовые платки у лиц, прячась от запаха, но это был напрасный жест — запах проникал в лёгкие, как газ.— Быстрее! Все по своим местам! — закричал офицер с хрипотцой в голосе.Я поднял сумку с медицинскими принадлежностями. В ней был металлический привкус — инструменты. Холодные, острые, безразличные к страданиям. Под ногами что-то хрустнуло. Сначала я подумал, что это ветка, но, взглянув вниз, понял — кость. Человеческая. Маленькая фаланга пальца, половина из которой уже была обглодана грязью. Удивительно, но я не почувствовал ничего. Ни ужаса, ни отвращения. Лишь пустоту. Словно я сам стал частью этой грязи.Нас вели вдоль линии окопов. Своды из деревянных досок и глины выглядели так, будто вот-вот обрушатся. Люди внизу выглядывали вверх, как крысы из своих нор, провожая нас взглядами. Глаза тусклые, без света. Они были живы, но этот факт казался чистой формальностью.— Добро пожаловать, мясники, — пробормотал кто-то из них, и хриплый смех прокатился по окопу.Палатки медицинского корпуса стояли ближе к тылу, но всё равно под угрозой обстрелов. Одна из палаток была наполовину завалена землёй, видимо, снаряд разорвался слишком близко. Я стоял перед этим хаосом, и в голове стучала одна мысль: "Почему я здесь?"В тот момент я знал ответ. Я пришёл сюда не ради долга, не ради идеи. Война — это место для тех, кто не боится потеряться. Здесь никто не задаёт вопросов о твоём прошлом, никто не ждёт от тебя откровений. Здесь неважно, что ты сделал, потому что каждый здесь делает нечто худшее.— Быстрее! Раненого сюда! — голос раздался за моей спиной, и я обернулся.Двое санитаров несли парня. Молодой, едва старше двадцати. Лицо серое, глаза широко открыты, но взгляд — пустой, как у человека, уже принявшего свою смерть. Он задыхался, хватал ртом воздух, будто рыба на берегу.— Пулевое в лёгкое, нужна перевязка, быстро! — один из санитаров, весь в грязи, говорил так, будто всё это было обыденностью.Я присел на колени и разрезал ткань его гимнастёрки. Кровь хлынула сразу же, тёплая, тягучая, пропитала мою рубашку. Война пахла именно так — кровью и мокрой землёй. Руки двигались автоматически: бинты, зажимы, игла. Я работал, как будто повторял заученный ритуал. Дыхание парня рвалось на обрывки, и каждый его вдох был, как треск старого механизма.— Дыши, дыши! — услышал я собственный голос и едва узнал его.Парень посмотрел на меня, его глаза, полные ужаса, встретились с моими. И в этот момент я понял, что он меня видит. Не просто видит врача. Он увидел во мне что-то большее. Что-то, что я пытался скрывать многие годы. Он прошептал:— Ты не такой... ты...Его дыхание сорвалось. Всё затихло.Я убрал руки от его груди. Внутри что-то дрогнуло. Это был не страх и не жалость. Это была пустота, знакомая и тягучая, как грязь под ногами. Я накрыл его лицо тряпкой и встал. Никто не сказал ни слова.Грязь под ногами была мягкой и липкой, как в первый день, когда я вышел на улицу после смерти Люси. Всё повторяется. Люди умирают. Люди кричат. Время движется, как нескончаемый поток. Всё это было уже. И будет ещё.Я думал, что в войне найду что-то иное. Найду возможность быть полезным, дать смысл своему существованию. Но война лишь отразила меня самого. Моё проклятие теперь стало просто частью этого мира. Кровь, смерть, боль — всё это я видел и раньше. Я был в этом злом круге задолго до войны. И теперь я всего лишь винтик в огромной машине, пожирающей людей.Первая неделя на фронте пролетела, как один длинный кошмар. Сон сменялся бредом, работа сменялась хаосом. Мы спали на мешках с песком, ели что-то невнятное из жестяных банок и всегда держали при себе нож. Не для врагов, а для самих себя. Потому что иногда хотелось разорвать этот узел, что затягивался на шее.Каждый день я думал о Люси. Её лицо появлялось передо мной в лицах умирающих. Казалось, что каждая смерть возвращала меня к той самой ночи. Голоса умирающих напоминали её голос. И я снова слышал её шёпот: "Ты не такой... ты другой..."

Как-то вечером я вышел из лазарета, чтобы вдохнуть хоть глоток прохладного воздуха. Туман стелился по земле, скрывая окопы и обгоревшие остовы деревьев. Небо было закрыто серыми облаками, ни единой звезды. Но в этой мгле было странное спокойствие. Под ногами хрустели камни и осколки гильз. Я стоял, уткнувшись взглядом в темноту, и думал о том, сколько людей ждут этого затишья, чтобы просто дожить до следующего утра.— Ты новенький, да? — раздался голос справа. Я повернулся и увидел мужчину лет тридцати. Роста невысокого, но плечистого, лицо обветренное, глаза прищурены от привычки вглядываться в даль. — Как тебя звать?— Уилл, — коротко ответил я. — Уилл Гроссер.— Якоб Штольц, — он протянул руку, и я пожал её, чувствуя шершавую кожу ладони. — Врач, да? Холодный у тебя взгляд, Уилл. Словно ты не здесь, а где-то далеко.— Привык быть один, — отозвался я.Штольц хмыкнул, проводя рукой по щетине.— Ты ещё не видел, что такое передовая. Посмотрим, как быстро ты привыкнешь быть не один. Тут тебя забудут дать поесть, но никогда не забудут позвать на перевязку, — его смех был резким.Я не ответил.Через несколько дней я заметил, как они смотрят на меня. Люди всегда замечают странности, даже когда они на краю своих сил. Кто-то бросает косой взгляд, кто-то задерживает глаза на миг дольше, чем нужно. Якоб, кажется, тоже понял, что со мной что-то не так, но он был из тех, кто свои догадки держит при себе. И всё же я видел это в его взгляде — не страх, но вопрос. «Кто ты?» — спрашивали его глаза. Я не собирался отвечать.