12

   Я спал без задних ног и видел цветные сны.    Снился бабушкин дом. В детстве, когда я приезжал на каникулы, меня укладывали на небольшом диванчике, который дед, мастер на все руки, сделал сам от начала и до конца. Старик умел вкладывать в вещи душу — и эта работа не стала исключением: диван получился мягким-мягким и прямо-таки чудотворным. Стоило лишь положить голову на подушку, как сон нападал сразу же и был сладок, как бабушкино варенье.    Под окнами росло вишнёвое дерево, и, когда взошедшее солнце начинало припекать, по комнате распространялся, смешиваясь с вездесущим запахом лекарств, аромат смолыи тёплой древесной коры. В такие моменты я обычно открывал глаза и смотрел, как летали, закручиваясь в небольшие вихри, яркие жёлтые точечки пылинок. Мне нравилось представлять, что это — звёзды, а я — сверхсильное существо, свидетель жизненного цикла целой галактики.    И сейчас подсознание вернуло меня в те времена.    Спокойствие, тепло, уют, запахи смолы, пыли, лекарств и полнейшая безмятежность. Можно спать сколько угодно, ведь торопиться некуда. Впереди ещё полтора месяца каникул и целая жизнь. Иногда сквозь сон я слышал, как тихонько скрипела дверь: Зинаида заглядывала посмотреть, как я тут и не собираюсь ли учинить какое-нибудь непотребство. Подсознание причудливо вплетало старуху в сон, делая её присутствие в моём детстве логичным и не вызывающим никаких вопросов.    Утро уже близко, поэтому скоро меня должны прийти будить. Родители не давали спать слишком долго, чтоб я не нарушал режим. Вот снова скрипит дверь, быстрые шаги и меня трясут за плечи — очень сильно и грубо.    Я открываю глаза и тут же вспоминаю, где нахожусь. За окном непроглядная темнота, лишь изредка вспыхивает что-то. Красное-синее, красное-синее.    Надо мной нависло перекошенное старушечье лицо.    — Вставай! Надо бежать! — скомандовала она с таким количеством металла в голосе, что из него можно было отлить крейсер.    Я, всё ещё ничего не понимая, скатился с кровати.    — На! — Зинаида из прихожей бросила в меня серым дедовым плащом. Когда я поймал его, оказалось, что в него старуха завернула цветастую длинную юбку, пёстрый платок и мои пистолеты. Всё-таки нашла.    По полу что-то глухо стукнуло. Я включил ночное видение, и лицо само собой вытянулось от удивления. Зинаида стояла, опираясь, словно это был костыль, на длинный армейский ручной пулемёт. Судя по резьбе и металлической плашке с буквами на прикладе — именной. При малейшем движении патронная лента, уходившая в короб, тихо позвякивала.    Я надел плащ и торчал посреди комнаты, как дурак, сжимая в руках юбку с платком и не зная, что делать. Зинаида проковыляла на балкон, отпихнув меня в сторону, когда я оказался у неё на пути.    — Чего встал? — рыкнула она и осторожно выглянула на улицу.    Похоже, там её увидели: стальной голос громкоговорителя рявкнул так, что я подпрыгнул на месте:    — Иванов! Сдавайтесь! Вы окружены! Отпустите заложника!    Старуха открыла окно:    — Ой! Не стреляйтя, робяты! Не стреляйтя! Убьёть он меня! — она говорила с интонациями Бабы Яги в исполнении Милляра.    Красный-синий. Красный-синий. Под окнами стояло несколько хорошо знакомых мне чёрных «волг» с мигалками.    — Короче!.. — повернулась старуха ко мне. — Времени мало, поэтому слушай внимательно. Дом окружён, тебе не уйти. На крыше напротив вижу снайперскую пару, внизу — оцепление. В подъезде уже спецназ, поэтому…    Она профессионально заехала мне в нос: так, что я не успел увернуться и плюхнулся обратно на диван. Тут же стало нечем дышать, и я почувствовал, как по губам стекают солёные капли.    Поспешно зажав нос ладонью, я спросил, гнусавя, как слонёнок из мультика:    — Какого фвена?    — Надевай юбку и платок, а потом выбегай в подъезд и зажимай нос. Кровищи чтоб побольше. Как я говорила, слышал? Изобразить сможешь?    Я кивнул, поняв её план, но всё ещё не до конца осознавая, что тут вообще происходит и зачем старухе меня спасать.    — Это ты? Разум? — я убрал ладонь от носа, чтобы напустить побольше кровищи.    — Что? — нахмурилась Зинаида. — Какой ещё к чёрту разум? Я тебе в башке ничего не повредила? Одевайся давай, скоро начнётся!    Как будто услышав её, матюгальник на улице продолжил свои увещевания:    — Иванов! Отпустите заложника, и никто не пострадает!    Красный-синий, красный-синий.    — Зачем вы мне помогаете? — я не думал спорить со старухой: если она собиралась прикрыть мой отход, было бы глупо перечить. Но я хотел понять, почему.    — Затем, что старая уже. Давно мечтала прихватить с собой двух-трёх таких же мудаков, — она указала в сторону окна, по запотевшему стеклу которого плясали яркие блики мигалок. В темноте старушечьи морщины словно углубились, и лицо стало похоже на вырезанную из чёрного дерева маску какого-то африканского божества. — За сына и деда своего отомстить. Да и за то, что ноги у меня отказали.    — Так дед же от осколка умер… — недоверчиво сказал я.    — …Только его перед этим на допросы затаскали, — злобно выплюнула Зинаида. — Почему, мол, твой сын, сын героя девять раз поднимал солдат в атаку на высоту, а в десятый не смог? Такие вот, как ты, его и убили.    Я округлил глаза.    — Сразу догадалась, не совсем ещё из ума выжила. Вас таких за версту видно. Да и нет в стране бродяг давно, одни беглые. А потом по телевизору сказали, что, мол, сбежаламериканский шпион, ну и стало понятно, откуда ветер дует. Что, бурильщик? — скрипуче засмеялась старуха. — Взяли тебя за жопу свои же? Дослужился?    — Дослужился, — я прятал глаза. — Спасибо.    — Спасибом твоим пулемёт не зарядишь, — процедила Зинаида. — Топай давай. И убей там побольше. А я, наконец, деда с сыном повидаю, — старуха положила пулемёт на плечо и меня пронзила догадка.    — «Зинка»! — воскликнул я. — «Зинка-пулемётчица!» Дважды герой!    — Уже не герой, — сплюнула Зинаида и, не отодвигая в сторону тюль, нажала на спуск.    В комнате оглушительно прогрохотала пулемётная очередь, расколотившая окно и прочертившая ярко-белую трассу к машинам оцепления, а я, приняв это за сигнал, зажал липкое от крови лицо, натянул платок на глаза и, путаясь в юбке, выбежал в подъезд.    — Памагитя! — гнусаво вопил я. По лестнице затопали ноги, и, не успел я моргнуть глазом, как на узком пролёте стало тесно от огромных стальных туш «Альфы». — Ай! Памагитя!    Спецы в два счёта схватили меня под белы руки. Мир вокруг завертелся, из квартиры донеслись новые выстрелы, и я тут же оказался на улице, несомый бойцом спецназа. Он волок меня к белому «Рафику» скорой помощи, где уже ждали два врача. Передав меня с рук на руки, «спец» длинными прыжками унёсся обратно к дому, где все ещё гремела перестрелка, а меня усадили на кушетку.    Когда врачи склонились надо мной, на их лицах в полсекунды отразился полный спектр эмоций: от удивления и недоумения до гнева и страха.    — Пошли нахер отсюда! — пистолет был красноречивее любых слов. Врачи выскочили из кузова, размахивая руками и крича, а я, перебравшись на водительское место и выбросив предварительно раскуроченный навигатор, помчался прочь под аккомпанемент выстрелов и сирены.    Я катил через район, подскакивая на ухабах, и видел, что сил на мою поимку не пожалели — в оцеплении одних только «Воронков» десятка. А ещё милиция, скорая, тройки дружинников: против одного меня были сотни людей, которые могли бы сейчас ловить, например, убийцу депутатов. Или его уже нашли?    Минуты хватило, чтобы прорваться. Последние конусы и деревянные красно-белые барьеры, охраняемые дружинниками, остались позади, и я, наконец, выключил сирену. На лобовое стекло упали первые капли дождя.    «Рафик» бодро нёс меня по ночным улицам. Чуть посвистывал двигатель, хлопали распахнутые настежь задние двери, дребезжали какие-то медицинские штуковины в кузове.Долго так продолжаться, разумеется, не могло: в машине был передатчик, по которому меня могли отследить, а это значило, что машину нужно было бросать.    Так я и поступил: нашёл угол потемнее, заглушил двигатель и вылез, приземлившись по закону подлости в холодную лужу.    Доехав до более-менее цивилизованного места и осмотревшись, я увидел, что нахожусь на узкой улице, зажатой между двумя типовыми блоками микрорайонов. Тусклые жёлтые фонари были редки и практически не давали света, так что панельные двадцатиэтажки, стоявшие друг напротив друга, выглядели, как тёмные и мрачные стены лабиринта, из которого нельзя выбраться. В ветвях шумел усилившийся дождь. Он падал с тихим шелестом на сплошной ковёр опавшей листвы и собирался в маленькие пенистые грязные ручейки.    — Что же делать, как мне быть? — нараспев пробормотал я и, не придумав ничего лучше, сорвал ненужные более платок с юбкой, и побежал, куда глаза глядят, надеясь отделить себя от преследователей самым древним из всех препятствий — расстоянием. Снова на улице, в одиночестве, мокрый, замёрзший и отчаявшийся. Вернулся почти в то же состояние, в котором пребывал до встречи с героической пулемётчицей.    Но были и плюсы: я прожил ещё один день свыше отведённого «тройкой» срока и очень хотел прожить ещё. Через полчаса пробежки по тёмным пустым дворам, в которых мои шаги отдавались гулким громким эхом, я понял, что выдохся и потерялся. Изо рта вырывались облачка пара, а в сознание потихоньку прокрадывалось отчаяние.    Оно было тягучим и мерзким, как старая жвачка. Сковывало движения, отнимало силы и стократно усиливало все негативные ощущения: холод, ветер, дождь, усталость и саднящие раны, — набросились на меня, как свора голодных псов. А в голове сами собой возникали крамольные мысли, вроде сдаться и принять собственную участь.    «Всё равно ты не сможешь бегать вечно», — говорило мне отчаяние, напитывая сознание вязким ядом жалости к самому себе. «У тебя нет другого выхода».    Я поймал себя на том, что иду всё медленней и медленней, запинаясь на ровном месте, ссутулившись и шаркая ногами, словно дряхлый старик. И в тот самый момент, когда я увидел на жёлтой от света фонаря стене тень — сгорбленную, тощую, еле перебирающую ногами, то почувствовал яростное желание удавить самого себя.    Нет. Ни хрена. Никакой сдачи.    Усилием воли я выпрямил спину и зашагал вперёд твёрдо, как на строевых занятиях. Каблуки ботинок, влажно чавкая, вбивали в асфальт грязь и листья, разбрызгивали воду из луж.    «Буду жить!» — твёрдо пообещал я самому себе и, вопреки здравому смыслу, этому обещанию поверил.    Нужно было срочно найти место, чтобы спрятаться и согреться. Я обошёл все подъезды, но ни в одном из них не оказалось своей Зинаиды — героини войны, лишённой заслуженных высших наград, потерявшей семью и вынужденной кормить уличных котов, чтобы дарить нерастраченную любовь хоть кому-то.    Наверняка несчастная старуха уже мертва. Земля ей пухом. Я не верил в бога, но сейчас мне очень хотелось ошибиться, чтобы «Зинка-пулемётчица» действительно оказалась рядом с теми, кто дорог ей и кому дорога она.    Миновав несколько микрорайонов, я не нашёл ничего, кроме открытых люков старой канализации, и был уже готов лезть внутрь, как вдруг увидел вдали тусклую синюю вывеску «Гастроном».    Из-за непроглядной тьмы она сверкала, как сверхновая, и я направился к этому свету, отчаянно желая, чтобы это был кооперативный магазин, работающий круглосуточно. Яне знал, что буду делать, когда окажусь внутри. Возможно, просто постою, согреваясь, возможно, стану клянчить еду, а возможно, ограблю, — зависит от ситуации.    Но не судьба: на двери магазина висел огромный замок, зато за углом я заметил красное свечение и вскоре стоял у входа в подвал, над которым висела, мигая и жужжа отходящим контактом, вывеска с надписью «Рюмочная».    «Ну, хоть что-то».    Умывшись дождём и постаравшись избавиться от крови на лице, я спустился вниз по лестнице, узкой настолько, что даже мне — жилистому и поджарому человеку — было сложно развернуться. Под ногами валялись блестящие жестяные крышки и расплющенные подошвами сигаретные бычки. Эта лестница из-за узости и крутизны представляла собойсложное препятствие даже для трезвого человека, а уж как выбирались отсюда пьяные, лично для меня было загадкой.    Едва я открыл дверь, в нос шибанул ядрёный аромат искусственного табака. Я узнал солдатские пайковые сигареты «Полёт» — один из множества брендов советской эпохи, с любовью воссозданных нынешней Партией. В сизом дыму скрывалось помещение с низким потолком, стенами, обшитыми потемневшей фанерой, и стойкой, за которой ярко светился полупустой холодильник с пивом. Там же стояла дородная кучерявая женщина, не умевшая пользоваться макияжем и из-за этого похожая на циркового клоуна. Рюмочная была небольшой — всего на шесть столиков, из которых была занята половина. На мне сразу же скрестились взгляды всех присутствующих, и так же моментально отлипли, не найдя во мне ничего особенно интересного.    Посетители, как я и думал, оказались заводскими работягами после смены и полукриминальными элементами. Кто ещё мог позволить себе пить по ночам?    Троица мужиков в синих комбинезонах разлила бутылку «Пшеничной» по гранёным стаканам и запивала разливным пивом из кружек. Кроме выпивки на столе у них наличествовала безжалостно расчленённая курица — тощая и подгоревшая.    Пара помятых личностей очень подозрительного вида распивали портвейн, закусывая дымом тех самых армейских сигарет.    Третий столик занимал старый сухощавый сморщенный дед в пехотной фуражке со звёздочкой и чёрном пиджаке с орденской планкой. Одна рука висела на перевязи, а второй старик заливал в себя уже третью кружку пива, закусывая лежавшей на газете разодранной воблой. Внутри было на удивление тихо: радио негромко напевало что-то из репертуара современной эстрады, да вполголоса переговаривались посетители.    Осмотревшись, я направился к стойке, дабы изучить здешний ассортимент.    — Чего? — пробурчала продавщица.    — Сейчас выберу, — я засунул руку в карман и вспомнил, что у меня с собой нет ни копейки денег. Чтобы скрыть неловкость, пришлось сделать вид, что я очень вдумчиво изучаю покрытый жирными пятнами бумажный листок с надписью «Меню». — Дело ответственное, тут думать надо.    Я стоял, перечитывая в третий раз немногочисленные позиции, как услышал за спиной:    — Пельмени не бери.    Оглянувшись, я увидел деда в фуражке. Он посмотрел на меня с хитрым прищуром и постучал по столу извлечённой из кармана галифе второй воблой.    — Почему? — спросил я, чувствуя, что нельзя терять шанс на установление контакта с аборигенами.    — Оно тебе не надо.    — Чего это не надо? — воскликнула продавщица. — Нечего мне тут клиентов отбивать!    — Нечего пельмени несвежие продавать! — парировал дед.    — Молчи там лучше!    — А чего это у вас пельмени несвежие? — влез я. — Зачем народ травите?    Разразилась короткая перепалка, из которой продавщица, разумеется, вышла безоговорочным победителем. Многолетний опыт и тренировки сделали своё дело — она с лёгкостью разделалась с двумя противниками. Мы ей были не соперники. Работяги и любители портвейна отвлеклись от разговоров и наблюдали за бесплатным представлением.    — …А ты говори поменьше и бери давай! — сказала мне продавщица, показывая, что разговор окончен.    Я хотел съязвить, мол, как это, давать и брать одновременно, но на улице было слишком холодно и сыро. Картинно покопавшись в карманах, и обхлопав себя со всех сторон, я пожал плечами, чертыхнулся и, пробормотав:    — Денег нет… — виновато улыбнулся новообретённому пожилому союзнику и пошёл к выходу. Я добрался уже почти до самой двери, кашляя, прихрамывая и двигаясь как можно медленнее, когда чёртов старик, наконец, соизволил обратить на меня внимание:    — Чего, забыл?    — Забыл, — с готовностью обернулся я. — Столько сюда шёл и забыл.    — Эх, была не была. Валюша!    Обиженная продавщица взглянула на деда так, словно он был чем-то прилипшим к её туфле.    — Какая я тебе Валюша, хрыч старый?    — Дай-ка нам с молодым человеком, наверное, водочки двести граммчиков, — не отреагировав на оскорбление, сделал заказ мой новый знакомый.    — А тебе не много ль будет? До дома дойдёшь?    — Дойду-дойду. Если что, вон, товарищ дотащит. Товарищ, — обратился старик ко мне, — вы же не бросите боевого друга на произвол судьбы?    — Ни за что на свете, — уверил я «боевого друга». — Буду тащить, как командира из-под огня.    — Вот это по-нашему, — на лице старика снова появился тот прищур.    — Ой, смотри, старый, а то бабка твоя домой не пустит…    — Бабка моя по бесплатной путёвке в санаторий поехала, — отмахнулся дед. — Мыть свои старые кости в Индийском океане и кормить всяких сколопендр. Так что, мадам, двести граммчиков и никаких гвоздей. Ах да, и сосисок обязательно, — дед повернулся ко мне и пояснил: — Они тут всегда свежие. В отличие от пельменей, — услышавшая это продавщица покосилась, но ничего не сказала.    — Вадим Сергеевич, — старик протянул мне сухую ладонь.    — Иван Иванович, — машинально ответил я, слишком поздно спохватившись.    Вскоре я перенёс на липкий стол одноразовую тарелку с божественно пахнущими сосисками и два гранёных стакана. Кажется, жизнь начала налаживаться.