XXIII

Они живут весело и дружно, работают и отдыхают, и наслаждаются жизнью, и смотрят на будущее если не без забот, то с твердою и совершенно основательной уверенностью, что чем дальше, тем лучше будет. Так прошло у них время третьего года и прошлого года, так идет у них и нынешний год, и зима нынешнего года уж почти проходила, снег начинал таять, и Вера Павловна спрашивала: «Да будет ли еще хоть один морозный день, чтобы хоть еще раз устроить зимний пикник?» — и никто не мог отвечать на ее вопрос, только день проходил за днем, все с оттепелью, и с каждым днем вероятность зимнего пикника уменьшалась. Но вот, наконец! когда уж была потеряна надежда, выпал снег, совершенно зимний, и не с оттепелью, а с хорошеньким, легким морозом; небо светлое, вечер будет отличный — пикник! пикник! наскоро, собирать других некогда, — маленький, без приглашений.Вечером покатились двое саней. Одни сани катились с болтовней и шутками; но другие сани были уж из рук вон: только выехали за город, запели во весь голос, и что запели!........................................................................Выходила молодаЗа новые ворота,За новые, кленовые,За решетчатые:— Родной батюшка грозенИ немилостив ко мне:Не велит поздно гулять,С холостым парнем играть.Я не слушаю отца,Распотешу молодца...........................................................................Нечего сказать, отыскали песню! Да это ли только? то едут шагом, отстают на четверть версты и вдруг пускаются вскачь, обгоняют с криком и гиканьем, и когда обгоняют, бросают снежками в веселые, но небуйные сани. Небуйные сани после двух-трех таких обид решились защищаться. Пропустивши вперед буйные сани, нахватали сами пригоршни молодого снега, осторожно нахватали, так что буйные сани не заметили. Вот буйные сани опять поехали шагом, отстали, а небуйные сани едут коварно, не показали, обгоняя, никакого вида, что запаслись оружием; вот буйные сани опять несутся на них с гвалтом и гиканьем, небуйные сани приготовились дать отличный отпор сюрпризом, но что это? буйные сани берут вправо, через канаву, — им все нипочем, — проносятся мимо в пяти саженях: «Да, это она догадалась, схватила вожжи сама, стоит и правит», — говорят небуйные сани, — «нет, нет, догоним! отомстим!» Отчаянная скачка. Догонят или не догонят? «Догоним!» — с восторгом говорят небуйные сани, — «нет», — с отчаянием говорят они, — «догоним», — с новым восторгом. «Догонят!» — с отчаянием говорят буйные сани, — «не догонят!» — с восторгом говорят они. — Догонят или не догонят?На небуйных санях сидели Кирсановы и Бьюмонты; на буйных — четыре человека молодежи и одна дама, и от нее-то все буйство буйных саней.— Здравствуйте, mesdames и messieurs, мы очень, очень рады снова видеть вас, — говорит она с площадки заводского подъезда. — Господа, помогите же дамам выйти из саней, — прибавляет она, обращаясь к своим спутникам.Скорее, скорее в комнаты! мороз нарумянил всех!— Здравствуйте, старикашка! Да он у вас вовсе еще не старик! Катерина Васильевна, что это вы наговорили мне про него, будто он старик? он еще будет волочиться за мною. Будете, милый старикашка? — говорит дама буйных саней.— Буду, — говорит Полозов, уже очарованный тем, что она ласково погладила его седые бакенбарды.— Дети, позволяете ему волочиться за мною?— Позволяем, — говорит один из молодежи.— Нет, нет! — говорят трое других.Но что ж это дама буйных саней вся в черном? Траур это или каприз?— Однако я устала, — говорит она и бросается на турецкий диван, идущий во всю длину одной стены зала. — Дети, больше подушек! да не мне одной! и другие дамы, я думаю, устали.— Да, вы и нас измучили, — говорит Катерина Васильевна.— Как меня разбила скачка за вами по ухабам! — говорит Вера Павловна.— Хорошо, что до завода оставалась только одна верста! — говорит Катерина Васильевна.Обе опускаются на диван и подушки в изнеможении.— Вы недогадливы! да вы, верно, мало ездили вскачь? Вы бы встали, как я; тогда ухабы — ничего.— Даже и мы порядочно устали, — говорит за себя и за Бьюмонта Кирсанов. Они садятся подле своих жен. Кирсанов обнял Веру Павловну; Бьюмонт взял руку Катерины Васильевны. Идиллическая картина. Приятно видеть счастливые браки. Но по лицу дамы в трауре пробежала тень, на один миг, так что никто не заметил, кроме одного из ее молодых спутников, он отошел к окну и стал всматриваться в арабески, слегка набросанные морозом на стекле.— Mesdames, ваши истории очень любопытны, но я ничего хорошенько не слышала, знаю только, что они и трогательны и забавны, и кончаются счастливо, я люблю это. А где же старикашка?— Он хозяйничает, приготовляет закуску; это его всегда занимает, — сказала Катерина Васильевна.— Ну, бог с ним в таком случае. Расскажите же, пожалуйста. Только коротко; я люблю, чтобы рассказывали коротко.— Я буду рассказывать очень коротко, — сказала Вера Павловна, — начинается с меня; когда дойдет очередь до других, пусть они рассказывают. Но я предупреждаю вас, в конце моей истории есть секреты.— Что ж, тогда мы прогоним этих господ. Или не прогнать ли их теперь же?— Нет, теперь они могут слушать. Вера Павловна начала свою историю.........................................................................— Ха, ха, ха! Эта милая Жюли! Я ее очень люблю! И бросается на колена, и бранится, и держит себя без всякого приличия! Милая!........................................................................— Браво, Вера Павловна! «брошусь в окно!» — браво, господа! — Дама в трауре захлопала в ладоши. По этой команде молодежь оглушительно зааплодировала и закричала «браво» и «ура».........................................................................— Что с вами? Что с вами? — с испугом сказала Катерина Васильевна через две-три минуты.— Нет, ничего, это так; дайте воды, не беспокойтесь, Мосолов уже несет. Благодарю, Мосолов, — она взяла воду, принесенную тем молодым ее спутником, который прежде отходил к окну, — видите, как я его выучила, все вперед знает. Теперь совершенно прошло. Продолжайте, пожалуйста; я слушаю.— Нет, я устала, — сказала она минут через пять, спокойно вставая с дивана. — Мне надобно отдохнуть, уснуть час-полтора. Видите, я без церемонии, ухожу. Пойдем же, Мосолов, искать старикашку, он нас уложит.— Позвольте, отчего ж мне не заняться этим? — сказала Катерина Васильевна.— Стоит ли беспокоиться?— Вы нас покидаете? — сказал один из молодежи, принимая трагическую позу. — Если бы мы предвидели это, мы взяли бы с собой кинжалы. А теперь нам нечем заколоться.— Подадут закуску, заколемся вилками! — с восторгом неожиданного спасения произнес другой.— О нет, я не хочу, чтобы преждевременно погибала надежда отечества, — с такою же торжественностью произнесла дама в трауре, — утешьтесь, дети мои. Мосолов, подушку, которая поменьше, на стол!Мосолов положил подушку на стол. Дама в трауре стала у стола в величественной позе и медленно опустила руку на подушку.Молодежь приложилась к руке.Катерина Васильевна пошла укладывать уставшую гостью.— Бедная! — проговорили в один голос, когда они ушли из зала, все трое остальные, бывшие в небуйных санях.— Молодец она! — проговорили трое молодых людей.— То-то ж! — самодовольно сказал Мосолов.— Ты давно с нею знаком?— Года три.— А его хорошо знаешь?— Хорошо. Вы не беспокойтесь, пожалуйста, — прибавил он, обращаясь к ехавшим на небуйных санях, — это только оттого, что она устала.Вера Павловна сомнительно переглянулась с мужем и Бьюмонтом и покачала головой.— Рассказывайте! устала! — сказал Кирсанов.— Уверяю вас. Устала, только. Уснет, и все пройдет, — равнодушно-успокоительным тоном повторил Мосолов.Минут через десять Катерина Васильевна возвратилась.— Что? — спросили шесть голосов. Мосолов не спрашивал.— Легла спать и уж задремала, теперь, вероятно, уже спит.— Ведь я ж вам говорил, — сказал Мосолов. — Пустяки.— Все-таки бедная! — сказала Катерина Васильевна. — Будем при ней врознь. Мы с тобою, Верочка, а Чарли с Сашею.— Но все-таки это нисколько не должно стеснять нас, — сказал Мосолов, — мы можем петь, танцевать, кричать; она спит очень крепко.Если спит, если пустяки, то что ж в самом деле? Расстраивающее впечатление, на четверть часа произведенное дамою в трауре, прошло, исчезло, забылось, — не совсем, но почти. Вечер без нее понемножку направлялся, направлялся на путь всех прежних вечеров в этом роде и вовсе направился, пошел весело.Весело, но не вполне. По крайней мере, дамы раз пять-шесть переглядывались между собою с тяжелою встревоженностью. Раза два Вера Павловна украдкою шепнула мужу: «Саша, что, если это случится со мною?» Кирсанов в первый раз не нашелся, что сказать; во второй нашелся: «Нет, Верочка, с тобою этого не может случиться». — «Не может? Ты уверен?» — «Да». И Катерина Васильевна раза два шепнула украдкою мужу: «Со мною этого не может быть, Чарли?» В первый раз Бьюмонт только улыбнулся, не весело и не успокоительно; во второй тоже нашелся: «По всей вероятности, не может, по всей вероятности».Но это были только мимолетные отголоски, да и то лишь сначала. А вообще вечер шел весело, через полчаса уж и вовсе весело. Болтали, играли, пели. Она спит крепко, уверяет Мосолов, и подает пример. Да и нельзя помешать в самом деле: комната, в которой она улеглась, очень далеко от зала, через три комнаты, коридор, лестницу и потом опять комнату, на совершенно другой половине квартиры.Итак, вечер совершенно поправился.Молодежь, по обыкновению, то присоединялась к остальным, то отделялась, то вся, то не вся; раза два отделялся к ней Бьюмонт; раза два отбивала ее всю от него и от серьезного разговора Вера Павловна.Болтали много, очень много; и рассуждали всей компаниею, но не очень много.Сидели все вместе.— Ну что ж, однако, в результате: хорошо или дурно? — спросил тот из молодежи, который принимал трагическую позу.— Более дурно, чем хорошо, — сказала Вера Павловна.— Почему ж, Верочка? — сказала Катерина Васильевна.— Во всяком случае, без этого жизнь не обходится, — сказал Бьюмонт.— Вещь неизбежная, — подтвердил Кирсанов.— Отлично дурно, следовательно, отлично, — решил спрашивавший.Остальные трое его товарищей кивнули головами и сказали: «Браво, Никитин».Молодежь сидела в стороне.— Я его не знал, Никитин; а ты, кажется, знал? — спросил Мосолов.— Я тогда был мальчишкою. Видал.— А как теперь тебе кажется, по воспоминанью, правду они говорят? не прикрашивают по дружбе?— Нет.— И после того его не видели?— Нет. Впрочем, ведь Бьюмонт тогда был в Америке.— В самом деле! Карл Яковлич, пожалуйста, на минуту. Вы не встречались в Америке с тем русским, о котором они говорили?— Нет.— Пора бы ему вернуться.— Да.— Какая фантазия пришла мне в голову, — сказал Никитин, — вот бы пара с нею.— Господа, идите кто-нибудь петь со мною, — сказала Вера Павловна, — даже двое охотников? Тем лучше.Остались Мосолов и Никитин.— Я тебе могу показать любопытную вещь, Никитин, — сказал Мосолов. — Как ты думаешь, она спит?— Нет.— Только не говори. Ей можешь потом сказать, когда познакомишься побольше. Другим — никому. Она не любит.Окна квартиры были низко.— Вот, конечно, это окно, где огонь? — Мосолов посмотрел. — Оно. Видишь?Дама в трауре сидела, пододвинув кресла к столу. Левою рукою она облокотилась на стол; кисть руки поддерживала несколько наклоненную голову, закрывая висок и часть волос. Правая рука лежала на столе, и пальцы ее приподымались и опускались машинально, будто наигрывая какой-то мотив. Лицо дамы имело неподвижное выражение задумчивости, печальной, но больше суровой. Брови слегка сдвигались и раздвигались, сдвигались и раздвигались.— И все время так, Мосолов?— Видишь. Однако иди, а то простудимся. И то уж четверть часа стоим.— Какой ты бесчувственный! — сказал Никитин, пристально посмотрев на глаза товарища, когда проходили мимо ревербера через переднюю.— Причувствовался, братец. Это тебе впервой.Подавали закуску.— А славная должна быть водка, — сказал Никитин, — да какая же крепкая! Дух захватывает!— Эх, девчонка! и глаза покраснели! — сказал Мосолов.Все принялись стыдить Никитина. «Это только оттого, что я поперхнулся, а то я могу пить», — оправдывался он. Стали справляться, сколько часов. Только еще одиннадцать, с полчаса можно еще поболтать, успеем.Через полчаса Катерина Васильевна пошла будить даму в трауре. Дама встретила ее на пороге, потягиваясь после сна.— Хорошо вздремнули?— Отлично.— И как чувствуете себя?— Превосходно. Я ж вам говорила, что пустяки: устала, потому что много дурачилась. Теперь буду солиднее.Но нет, не удалось ей быть солидною. Через пять минут она уж очаровывала Полозова, и командовала молодежью, и барабанила марш или что-то в этом роде черенками двух вилок по столу. Но торопила ехать, а другие, которым уж стало вовсе весело от ее возобновлявшегося буйства, не спешили.— Готовы лошади? — спросила она, вставая из-за закуски.— Нет еще, только велели запрягать.— Несносные! Но если так, Вера Павловна, спойте мне что-нибудь: мне говорили, у вас хороший голос.Вера Павловна пропела что-то.— Я вас буду часто просить петь, — сказала дама в трауре.— Теперь вы, теперь вы! — пристали к ней все.Но не успели пристать, как она уже села за рояль.— Пожалуй, только ведь я не умею петь, но это мне не остановка, мне ничто не остановка! Но, mesdames и messieurs, я пою вовсе не для вас, я пою только для детей. Дети мои, не смейтесь над матерью! — а сама брала аккорды, подбирая аккомпанемент. — Дети, не сметь смеяться, потому что я буду петь с чувством. — И, стараясь выводить ноты как можно визгливее, она запела:Стонет сизый...Молодежь фыркнула при такой неожиданности, и остальная компания засмеялась, и сама певица не удержалась от взрыва смеха, но, подавив его, с удвоенною визгливостью продолжала:...голубочек,Стонет он и день и ночь:Его миленький дружо... —но на этом слове голос ее в самом деле задрожал и оборвался. «Не выходит — и прекрасно, что не выходит, это не должно выходить — выйдет другое, получше; слушайте, дети мои, наставление матери: не влюбляйтесь и знайте, что вы не должны жениться». Она запела сильным, полным контральто:Много красавиц в аулах у нас,Звезды сияют во мраке их глаз;Сладко любить их — завидная доля!Но, —это «но» глупо, дети, —Но веселей молодецкая воля, —не в том возражение, — это возражение глупо, — но вы знаете, почему:Не женися, молодец!Слушайся меня!Дальше, дети, глупость; и это, пожалуй, глупость; можно, дети, и влюбляться можно, и жениться можно, только с разбором, и без обмана, без обмана, дети. Я вам спою про себя, как я выходила замуж, романс старый, но ведь и я старуха. Я сижу на балконе, в нашем замке Дальтоне, ведь я шотландка, такая беленькая, белокурая; подле лес и река Брингал; к балкону, конечно, тайком, подходит мой жених; он бедный, а я богатая, дочь барона, лорда; но я его очень люблю, и я ему пою:Красив Брингала брег крутой,И зелен лес кругом;Мне с другом там приют дневной, —потому что я знаю, днем он прячется и каждый день меняет свой приют; —Милей, чем отчий дом, —впрочем, отчий-то дом был не слишком мил и в самом деле. Так я пою ему: я уйду с тобою. Как вы думаете, что он мне отвечает?Ты хочешь, дева, быть моей,Забыть свой род и сан, —потому что ведь я знатная, —Но прежде отгадать сумей,Какой мне жребий дан.«Ты охотник?» — говорю я. «Нет». — «Ты браконьер?» — «Почти угадала», — говорит он, —Как мы сберемся, дети тьмы, —потому что ведь мы с вами, дети, mesdames и messieurs, очень дурные люди, —То должно нам, поверь,Забыть, кто прежде были мы,Забыть, кто мы теперь, —поет он. «Давно отгадала, — говорю я, — ты разбойник»; что ж, это правда, он разбойник, да? он разбойник. Что ж отвечает он, господа? «Видишь, говорит, я плохой жених тебе»:О дева, друг недобрый я;Глухих лесов жилец, —совершенная правда, глухих лесов, потому, говорит, не ходи со мною,Опасна будет жизнь моя, —потому что ведь в глухих лесах звери, —Печален мой конец, —это неправда, дети, не будет печален, но тогда я думала и он думал; но все-таки я отвечаю свое:Красив Брингала брег крутой,И зелен лес кругом;Мне с другом там приют дневнойМилей, чем отчий дом.В самом деле, так было. Значит, мне и нельзя жалеть: мне было сказано, на что я иду. Так можно жениться и любить, дети: без обмана; и умейте выбирать.Месяц встаетИ тих и спокоен;А юноша-воин на битву идет.Ружье заряжает джигит;И дева ему говорят:«Мой милый, смелееВверяйся ты року», —в таких можно влюбляться, на таких можно жениться.(«Забудь, что я тебе говорила, Саша, слушай ее!» — шепчет одна и жмет руку. «Зачем я не говорила тебе этого? Теперь буду говорить», — шепчет другая.)— Таких любить разрешаю и благословляю, дети:Мой милый, смелееВверяйся ты року!Совсем развеселилась я с вами, — а где веселье, там надобно пить,Гей, шинкарочка моя,Насыпь меду й вина, —мед только потому, что из песни слова не выкинешь, — шампанское осталось? — да? — отлично! — откупоривайте.Гей, шинкарочка моя,Насыпь меду й вина,Та щоб моя головонькаВеселонька була!Кто шинкарка? я шинкарка:А у шинкарки чорни бривки,Ковани пидкивки!Она вскочила, провела рукой по бровям и притопнула каблуками.— Налила, готово! — mesdames и messieurs, и старикашка, и дети, — берите, щоб головоньки веселоньки були!— За шинкарку! за шинкарку!— Благодарю! пью свое здоровье, — и она опять была за роялем и пела:Да разлетится горе в прах! —и разлетится, —И в обновленные сердцаДа снидет радость без конца, —так и будет, — это видно:Черный страх бежит, как теньОт лучей, несущих день;Свет, тепло и ароматБыстро гонят тьму и хлад;Запах тленья все слабей,Запах розы все слышней...