When I get drunk

I love you more than any man, 

 But something's getting in the way 

 I do you harm because I can, 

 For the second time today

Ты ведешь меня домой.

Как всегда, когда я напиваюсь.

Забираешь оттуда, где меня быть не должно, где мне может быть плохо.

И следишь, чтобы со мной ничего не случилось.

И ведь даже на смертном одре бы не призналась, что туда специально иду — чтобы ты увидел. Позлился на меня, хоть немного.

Отреагировал. Почувствовал, что теряешь меня. Как каждый раз, когда я ухожу — не туда, не к тем, не собой.

Я чуть покачиваюсь, плечом прижимаюсь к тебе —

не потому что трудно идти, а просто потому что хочу быть ближе.

Теснее бы. Всем телом. До боли в рёбрах, до биения твоего сердца у меня в груди.

Я бы вросла в тебя, если бы могла. Как корни в землю, как след в асфальт.

По коже – тысячи мурашек в том месте, где твоя рука сжимает мой локоть.

Невесомо. Бережно.

Для тебя я - хрупкое. Сломать боишься, взглядом, словом. Своими грубыми руками.

И я злюсь. До жжения в глазах. До той беспощадности, что кричит в подушку по ночам и выворачивает наизнанку.

Пожалуйста, не надо. Ты этим только делаешь хуже.

— Я ненавижу, когда ты такой, — шепчу. Ломким голосом, через выдох. Без вдоха.

Как будто на исповеди. В молитве, в которую уже не верю.

Не смотрю на тебя.

Глядеть невыносимо. В этом взгляде — нет того, что нужно мне как воздух, до стиснутых зубов, до побелевших пальцев.

Лишь то, что не достанется мне никогда.

Ты держишь меня, как раненого зверя — с жалостью. С осторожностью. С надеждой, что я не укушу. Но я ведь всегда кусаю.

Ты не отвечаешь.

Никогда не отвечаешь на такое.

Молчишь — и этим говоришь громче, чем если бы кричал.

Между нами — эта тишина. Как ледяная вода, в которую я ныряю снова и снова. Не надеясь вынырнуть.

И я уже не знаю, чего хочу больше — чтобы держал меня, прижав щекой к своей рубашке,

или убил прям здесь, на месте.

Не чувствовать бы это больше. Не хотеть тебя так, как я хочу. С упрямой болью, с животной тоской.

Не рваться бы к тебе в каждом прикосновении, не ломаться, когда ты просто рядом.

Я делаю тебе больно — острыми, как лезвие, словами.

Просто потому что могу.

И потому что больше не могу ничего.

Не умею.

Не знаю, как иначе. Как тебя касаться и не ранить. Как говорить с тобой не разрушая.

Я люблю тебя больше, чем кого-либо.

Иногда мысль — шальная, отчаянная — бьёт в голову, как гулкий выстрел в тишине:

Могу ли я сказать?

Вывернуть душу наизнанку, положить её на ладонь,

голую, дрожащую — тебе.

Правду — как есть. Без оборотов, без стен, без защиты.

Но каждый раз что-то встаёт поперёк горла.

И слова — как занозы, втыкаются изнутри.

Становятся хрипом. Кашлем.

Глупой, несвоевременной шуткой.

И снова всё не так. Снова всё портится — я сама всё порчу.

Как всегда.

Может быть, ты знаешь.

А может — только чувствуешь. Краешком сознания, сквозь полусон и давнее притуплённое беспокойство.

Но ты не можешь ничего изменить.

Ты тонешь — в растерянности, в вине,

в этом твоём молчаливом «не имею права» — словно сам себя заковал в цепи.

Я поднимаю глаза. И почти тону.

В тебе. В себе. Во всём, что между.

На одно дерзкое, обречённое мгновение мне кажется — я готова.

Сказать. Остаться. Раствориться наконец полностью, без остатка.

Но вместо этого — я только касаюсь губами твоего плеча.

Невесомо. Аккуратно.

Как будто по ошибке.

Замерла, и надеюсь – может быть ты не заметишь.

Прости.

Прости, прости, прости.

Твоё плечо — тёплое. Родное. Безумно настоящее. До боли страшное.

Как всё, что слишком дорого, и потому кажется вот-вот исчезнет.

Ты замираешь.

Не отстраняешься. Но и не двигаешься.

Стоишь, как статуя, что на краю обрыва. Как же страшно сорваться вниз.

Твои глаза — два тёмных омута.

Тревога в них — всепроникающая, удушливая, как смог после пожара.

Старая. Слишком старая, чтобы быть живой, и всё ещё гложущая, как кость в горле.

Я знаю — это твоё проявление любви.

Безмолвной. Угрюмой. Беспомощной.

Тогда я снова злюсь. И причиняю тебе боль опять.

Каждый раз, когда ты смотришь на меня вот так — будто я не оправдала твою веру.

Будто ты всё понял, но оставляешь как есть.

И я снова осаждаю себя.

Зажимаю внутренний крик обеими руками.

Твержу себе: просто будь благодарна, будь хорошей, он заботится, он же рядом, всегда.

Ты даёшь мне всё. Без остатка. Без имён, названий и «люблю».

Держишь, терпишь. Не отпускаешь, даже когда больно.

А я —

я безжалостно выпиваю тебя до дна.

Всё твоё тепло. Всё, что есть, и всё, что ты себе не позволяешь.

Даже то, что никогда не осмелишься назвать.

Знаю, что не смогу никогда напиться —

как разбитая чаша, я не удерживаю, только раню.

Но продолжаю пить.

До дна. До глухого, вязкого отчаяния.

Потому что без тебя — пусто, а с тобой — всегда слишком мало.

Солнце медленно растворяет ночь.

Неотвратимо. Неизбежно.

Вместе с ней и меня.

Всю — чем я была, чем могла бы стать сегодня, если бы ты обнял меня, если бы я не отпрянула,

если бы мы оба просто... перестали быть собой. Хрупкими, раненными. Сломанными этим миром.

Я знаю, что будет утром.

Ты будешь стоять у плиты, в футболке, пропитанной сном, постелью и прошлым.

Кофе закипит в старой жестяной турке, как всегда чуть перелившись через край —

словно даже он не может сдержать себя до конца.

А я подойду. Медленно. Будто ноги мои срастаются с полом.

Шепну «прости» — тише, чем дыхание.

Опущу голову, как провинившийся ребёнок, попрошу ещё один «второй шанс».

Хотя между нами этих «вторых» — уже не счесть.

Они, как гвозди в дерево — вбиты намертво, не вынешь.

Ты не повернёшься. Не посмотришь в глаза. Но я уже знаю — простишь.

Молчаливо.

Кивком.

Как всегда.

Словно боль — это наша с тобой валюта.

Ты платишь ею.

Я трачу. Всё до последней монеты.

Но однажды ночью я снова захочу всё испортить.

Просто сделаю то, что умею.

Это неизбежность. Факт. Прилив, что следует за расписанием луны.

Я напьюсь —

и ты найдёшь меня.

Возьмёшь за руку. Трепетно. Нежно.

И отведёшь меня домой.

Убережëшь от мира. От чужих.

От себя.

От зла, что просыпается во мне,

когда ты снова смотришь на меня вот так.