𝔊𝔩𝔞𝔳𝔞 ℑ

Два силуэта на воде. Грация в бликах солнца оттанцовывающая под пустые торгашечьи зазывания. Они казались чужими здесь, будто их видел один лишь я, будто лишь я мог насладиться слащаво, скованными движениями двух незнакомцев. Эти двое были погружены друг в друга, а я в них. Сторонний наблюдатель, порой способный ценить и восхищаться больше, чем объект егонаблюдения. Он заполняет пустоты своей жизни красотой чужих, пропитывая каждую деталь сакральным смыслом, не всегдапонятным даже ему самому. Увидев, что предмет его воздыхания попал в беду, он никогда не придёт на помощь. Он останется безучастно наблюдать, пожирая каждое событие. Неуверенноперебирая пальцы, он будет водить рукой, то невольно протягивая её вперёд, как бы пытаясь спасти, то оттягивая обратно к груди. Так и я топил свою ничтожность в чужой величественности, ощущая себя её частью. Эмоциональный приживала.Я сидел и наблюдал за двумя силуэтами. Приоткрытый рот свидетельствовал о моём ими восхищении. Я несильно нахмурил брови и прищурил глаза, чтобы солнце меня не слепило и совсем не обращал внимания на происходящее вокруг. Мне были безразличны отдалённый стон загоравшей девушки, об которую её парень и его дружки затушили семь сигарет; худенькая жилистая бабушка, прилюдно подмывавшая свою брухлятину; дикая оргия котов, на которую с гневной завистью смотрела группа студентов, третий час насиловавших свою однокурсницу; негры, брызжа слюной и размахивая руками, призывавшие детей расти чернокожими. 

Мне стало интересно, чем же заняты те двое, чьё счастье я так упорно пытался разделить. В этот момент мой отец как раз перестал облизывать мой живот и принялся обжигать залупу о раскалённый палящим солнцем песок. Я вытер батиными трусами живот, и чиркаши на них окрасили мой живот в чёрный цвет.Сомнения не покидал меня, а трепет перед загадкой силуэтов, которыми я любовался ранее лишь на расстоянии, окутал меня, подобно плащу, который к себе прижимает часовой, оставленный дежурить под дождём. Подойдя ближе, я наконец увидел их лица, светлые, как они сами, полные переливов волнения, выражавшегося в игре желваков и неестественно широких улыбках, Это оказались отец с сыном, и их родство добавило им некой необъяснимой привлекательности. Нет, не той пошлой и избитой, которую видят мамаши прошлых поколений, не той публичной и до омерзения нагой привлекательности красоты отношений отца и сына, но другой, скрытой, красоты невоспетых любовников, красоты печальной и скорбной, но вызывающей лишь улыбку, красоту, подобной успокаивающей красоте погибели. Два силуэта на воде. Танец неизъяснимого спокойствия, греющего изнутри, оказался попытками отца утопить своего сына. Болезненное кряхтение, потерянный взгляд, сиплые вдохи и булюканья барахтающегося сына были настолько по-доброму смешными, что вызвали у меня нескромную улыбку.

— А что вы делаете? — неуверенно промямлил я, не находя местасвоим рукам.

— Да ничего особенного. — сказал отец ребёнка откинув головуназад — Мы просто играем в подводную лодку «Курск».

Несколько минут молчания привели меня в чувства, и я развернулся в сторону берега. Я быстро перебирал ногами, будто раз за разом вытаскивая их из смолы, поднимая колени до уровня груди. Убегая я часто оглядывался и каждый раз замечал пугающе вульгарную улыбку отца, топившего своего сына. Под конец, на мелководье, я упал, потому что мой испуг нёс меня вперёд, а ноги подкашивались, встречая сопротивление воды. Я вскочил и ринулся дальше, а ступив на берег уже в последний раз обернулся, наконец находясь в безопасности. Пылающий похотью взгляд, остервенелый оскал и мои трусы у него в зубах, вот, что я увидел перед тем как отправился к бате, который наверняка уже обуглил свой конец. Несмотря на то, что мой одиннадцатилетний пиструн передавал привет всем окружающим, я отправился на поиски отца. Я бродил по пляжу изнурённый зноем беспощадного июньского солнца так долго, что мою голову стянуло бессмысленно и тупо кольцом железной боли. Ощущения были такие, будто на голову надели верблюжью шкуру и бросили в пустыне искать оазисы. Хотя не есть ли наша жизнь поиски оазисов? Во время своей прогулки я наткнулся на мать, и я решил узнать у неё где отец.

— Мама, ты не знаешь где папа?

— Ебётся с хачами за апельсины, чтобы тебя, суку, прокормить.

Я был вполне удовлетворён ответом и не нашёл причин терять. время стоя тут. Уходя я случайно врезался в стоящего спиной ко мне чуркобеса.

— Я твою мать в аду ебал, рузге сучёныш! — завопил во всё своё лужённое гортанными звуками горло волосатый беляш.

Когда он обернулся его член остановился прямо у меня перед. лицом. Он дрожал в такт с самой грузинской обезьяной, пылавшей возмущением. Я смотрел на его отросток, не отрывая глаз пока сверху на меня сыпались слюни. Моя голова уже намокла к тому моменту как я обратил внимание на крики этого бешбармака.

— Маленький педерас, — визжал он, потрясывая своим люлякебабом, - ты чего уставился на Арэна?

В этот момент к нам подошёл ещё один макак. Он поинтересовался почему на меня кричит его друг. После недолгих разбирательств, в которых я фактически не принимал участия, а лишь подогревал своим недоумением их страсть к матерным воплям, заложенную у черножопых генетически, я спросил:

— Можно я уже пойду?

Но они не наградили меня и взглядом, слишком были заняты своим меня обсуждением. За дальнейшим развитием их диалога я пожелал не следить и посему отправился искать отца.