Глава 18

Андрей Ефимыч отошел к окну и посмотрел в поле. Уже становилось темно ина горизонте с правой стороны восходила холодная, багровая луна. Недалеко отбольничного забора, в ста саженях, не больше, стоял высокий белый дом,обнесенный каменною стеной. Это была тюрьма. "Вот она действительность!" - подумал Андрей Ефимыч, и ему сталострашно. Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень вкостопальном заводе. Сзади послышался вздох. Андрей Ефимыч оглянулся иувидел человека с блестящими звездами и с орденами на груди, которыйулыбался и лукаво подмигивал глазом. И это показалось страшным. Андрей Ефимыч уверял себя, что в луне и в тюрьме нет ничего особенного,что и психически здоровые люди носят ордена и что все со временем сгниет иобратится в глину, но отчаяние вдруг овладело им, он ухватился обеими рукамиза решетку и изо всей силы потряс ее. Крепкая решетка не поддалась. Потом, чтобы не так было страшно, он пошел к постели Ивана Дмитрича исел. - Я пал духом, дорогой мой, - пробормотал он, дрожа и утирая холодныйпот. - Пал духом. - А вы пофилософствуйте, - сказал насмешливо Иван Дмитрич. - Боже мой, боже мой... Да, да... Вы как-то изволили говорить, что вРоссии нет философии, но философствуют все, даже мелюзга. Но ведь отфилософствования мелюзги никому нет вреда, - сказал Андрей Ефимыч такимтоном, как будто хотел заплакать и разжалобить. - Зачем же, дорогой мой,этот злорадный смех? И как не философствовать этой мелюзге, если она неудовлетворена? Умному, образованному, гордому, свободолюбивому человеку,подобию божию, нет другого выхода, как идти лекарем в грязный, глупыйгородишко, и всю жизнь банки, пиявки, горчишники! Шарлатанство, узкость,пошлость! О боже мой! - Вы болтаете глупости. Если в лекаря противно, шли бы в министры. - Никуда, никуда нельзя. Слабы мы, дорогой... Был я равнодушен, бодро издраво рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я палдухом... прострация... Слабы мы, дрянные мы... И вы тоже, дорогой мой. Выумны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили вжизнь, как утомились и заболели... Слабы, слабы! Что-то еще неотвязчивое, кроме страха и чувства обиды, томило АндреяЕфимыча все время с наступления вечера. Наконец он сообразил, что это емухочется пива и курить. - Я выйду отсюда, дорогой мой, - сказал он. - Скажу, чтобы сюда огнядали... Не могу так... не в состоянии... Андрей Ефимыч пошел к двери и отворил ее, но тотчас же Никита вскочил изагородил ему дорогу. - Куда вы? Нельзя, нельзя! - сказал он. - Пора спать! - Но я только на минуту, по двору пройтись! - оторопел Андрей Ефимыч. - Нельзя, нельзя, не приказано. Сами знаете. Никита захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. - Но если я выйду отсюда, что кому сделается от этого? - спросил АндрейЕфимыч, пожимая плечами. - Не понимаю! Никита, я должен выйти! - сказал ондрогнувшим голосом. - Мне нужно! - Не заводите беспорядков, нехорошо! - сказал наставительно Никита. - Это черт знает что такое! - вскрикнул вдруг Иван Дмитрич и вскочил. -Какое он имеет право не пускать? Как они смеют держать нас здесь? В законе,кажется, ясно сказано, что никто не может быть лишен свободы без суда! Этонасилие! Произвол! - Конечно, произвол! - сказал Андрей Ефимыч, подбодряемый криком ИванаДмитрича. - Мне нужно, я должен выйти. Он не имеет права! Отпусти, тебеговорят! - Слышишь, тупая скотина? - крикнул Иван Дмитрич и постучал кулаком вдверь. - Отвори, а то я дверь выломаю! Живодер! - Отвори! - крикнул Андрей Ефимыч, дрожа всем телом. - Я требую! - Поговори еще! - ответил за дверью Никита. - Поговори! - По крайней мере, поди позови сюда Евгения Федорыча! Скажи, что япрошу его пожаловать... на минуту! - Завтра они сами придут. - Никогда нас не выпустят! - продолжал между тем Иван Дмитрич. - Сгноятнас здесь! О господи, неужели же в самом деле на том свете нет ада и этинегодяи будут прощены? Где же справедливость? Отвори, негодяй, я задыхаюсь!- крикнул он сиплым голосом и навалился на дверь. - Я размозжу себе голову!Убийцы! Никита быстро отворил дверь, грубо, обеими руками и коленом отпихнулАндрея Ефимыча, потом размахнулся и ударил его кулаком по лицу. АндреюЕфимычу показалось, что громадная соленая волна накрыла его с головой иплатила к кровати; в самом деле, во рту было солоно: вероятно, из зубовпошла кровь. Он, точно желая выплыть, замахал руками и ухватился за чью-токровать, и в это время почувствовал, что Никита два раза ударил его в спину. Громко вскрикнул Иван Дмитрич. Должно быть, и его били. Затем все стихло. Жидкий лунный свет шел сквозь решетки, и на полулежала тень, похожая на сеть. Было страшно. Андрей Ефимыч лег и притаилдыхание; он с ужасом ждал, что его ударят еще раз. Точно кто взял серп,воткнул в него и несколько раз повернул в груди и в кишках. От боли онукусил подушку и стиснул зубы, и вдруг в голове его, среди хаоса, ясномелькнула страшная, невыносимая мысль, что такую же точно боль должны былииспытывать годами, изо дня в день эти люди, казавшиеся теперь при лунномсвете черными тенями. Как могло случиться, что в продолжение больше чемдвадцати лет он не знал и не хотел знать этого? Он не знал, не имел понятияо боли, значит, он не виноват, но совесть, такая же несговорчивая и грубая,как Никита, заставила его похолодеть от затылка до пят. Он вскочил, хотел,крикнуть изо всех сил и бежать скорее, чтоб убить Никиту, потом Хобвтова,смотрителя и фельдшера, потом себя, но из груди не вышло ни одною звука иноги не повиновались; задыхаясь, он рванул на груди халат и рубаху, порвал ибез чувств повалился на кровать.