49

— Сиена, — сказал Торриани. — Надо заправиться и сменить задние колеса.— Скоро?— Через пять минут. Проклятый дождь!Клерфэ усмехнулся.— Он мешает не только нам. Другим тоже. Смотри, чтобы мы не проскочили пункт обслуживания.Домов становилось все больше и больше. Фары вырывали их из темноты, где шумел дождь. Повсюду стояли люди с зонтиками, в непромокаемых плащах. Мелькали белые стены, люди, разлетавшиеся в разные стороны, как брызги, зонтики, качавшиеся взад и вперед, подобно шляпкам грибов во время бури; впереди чью-то машину швыряло из стороны в сторону.— Стоп! — крикнул Торриани.Тормоза тотчас сработали, машину встряхнуло, и она остановилась.— Воды, задние колеса, скорее! — крикнул Клерфэ; мотор уже замолк, но в ушах Клерфэ все еще стоял гул, как в пустых заброшенных залах.Кто-то протянул ему кружку с лимонадом и дал новые очки.— На каком мы месте? — спросил Торриани.— Вы идете прекрасно! На восемнадцатом.— Паршиво, — сказал Клерфэ. — А как другие?— Монти на четвертом, Саккетти на шестом, Фриджерио на седьмом. Конти выбыл.— Кто на первом месте?— Маркетти. Обошел всех на десять минут. За ним Лотти, отстал от него на три минуты.— А мы?— Вы отстали на девятнадцать минут. Не беспокойтесь. Тот, кто приходит в Рим первым, никогда не выигрывает гонки. Это всем известно.Откуда-то вдруг появился тренер.— Да, такова воля божья, — добавил он. — Святая Мадонна, матерь господа нашего! Ты ведь это тоже знаешь! Покарай Маркетти за то, что он первый! Ниспошли ему маленькую дырочку в бензонасосе, больше ничего не надо. И Лотти тоже; быть вторым — почти такой же грех, как быть первым. Святые архангелы, храните... — молил он.— Как вы сюда попали? — спросил его Клерфэ. — Почему вы не в Брешии?— Готово! — крикнул один из механиков.— Давай!— Я лечу... — начал было тренер, но его слова сразу же заглушил рев мотора.Машина ринулась вперед. Люди бросились врассыпную, и шоссе, к которому они были приклеены, вновь пошло разворачивать перед Клерфэ свои бесчисленные петли.«Что сейчас делает Лилиан?» — подумал Клерфэ. Сам не зная почему, он надеялся, что на этом пункте обслуживания его ждет телеграмма. Но телеграммы всегда запаздывают. Может быть, он получит ее при следующей остановке... А потом были только огни, ночь, люди; из-за рева мотора он не слышал их криков, и они походили на тени, мелькающие на экране немого кино. Но вот все исчезло, кроме шоссе, которое, словно змея, ползло по земле, и таинственного зверя, ревущего под капотом машины. Разговор дали очень быстро. А Лилиан ждала его только через несколько часов, хотя бы потому, что знала порядки на французских телефонных узлах; кроме того, ей казалось, что санаторий страшно далеко, чуть ли не на другой планете.— Санаторий «Монтана» слушает...Лилиан не могла понять, знаком ли ей этот голос. Возможно, что к телефону по-прежнему подходила фрейлейн Хегер.— Будьте добры, господина Хольмана, — сказала Лилиан, почувствовав, как у нее вдруг забилось сердце.— Минутку.Лилиан прислушалась к едва различимому гулу проводов. У нее мелькнула мысль, что Хольмана, вероятно, придется искать. Она взглянула на часы: в санатории уже поужинали. «Почему я так взволнована, словно собираюсь оживить мертвого?» — подумала она.— Хольман у телефона. Кто говорит?Лилиан испугалась, так близко прозвучал его голос.— Это Лилиан, — прошептала она.— Кто?— Лилиан Дюнкерк.Хольман помолчал.— Лилиан, — сказал он затем недоверчиво. — Где вы?— В Париже. Ваша телеграмма пришла ко мне. Телеграмму переслали из отеля Клерфэ, и я по ошибке распечатала ее.— Вы не в Брешии?— Нет, — сказала она, почувствовав легкую боль. — Я не в Брешии.— Клерфэ не захотел?— Да, не захотел.Клерфэ, конечно, взял бы ее с собой, если бы она стала настаивать, но она не настаивала, и он удовольствовался ее обещанием побольше спать, отдыхать и не думать о гонках.— Я сижу у приемника! — сказал Хольман. — Вы, конечно, тоже!— Да, конечно.— Клерфэ идет великолепно. В сущности, гонки еще только начались. Я знаю Клерфэ, он выжидает. Пусть другие гробят свои машины. Раньше полуночи он не начнет нажимать, возможно, даже немного позднее... впрочем, я думаю, что как раз в полночь. Вы ведь знаете, что это гонки только по секундомеру. Никто из гонщиков не видит, за кем он идет, это-то как раз больше всего изматывает; гонщики узнают, на каком они месте, только во время заправки, и часто бывает, что сведения уже устарели. Это бег в неведомое. Вы понимаете меня, Лилиан?— Да, Хольман. Бег в неведомое. Как вы себя чувствуете?— Хорошо. Скорость просто фантастическая. Средняя до сих пор была сто двадцать километров и выше. А ведь большинство мощных машин только еще выходят на прямую. Я говорю о средней скорости, Лилиан, а не о максимальной!— Да, Хольман. Как вы себя чувствуете?— Очень хорошо. Мне стало намного лучше, Лилиан. Какую вы станцию слушаете? Включите Рим. Рим сейчас ближе к трассе, чем Милан.— Я слушаю Рим. Я рада, что вы себя чувствуете лучше.— А что у вас, Лилиан?— Все хорошо. И...— Может, это правильно, что вы не в Брешии, там дождь и сильный ветер, но я бы не выдержал, я бы поехал туда. Как вы живете, Лилиан?Она знала, о чем он спрашивает.— Хорошо, — сказала она. — А как там вообще у вас?— Как обычно. За эти несколько месяцев почти ничего не изменилось.«Неужели прошло только несколько месяцев? — подумала Лилиан. — А ведь мне казалось, что прошли уже годы,.— Как живет... — она помедлила секунду, хотя в глубине души знала, что позвонила только ради этого вопроса. — Как живет Борис?— Кто?— Борис.— Борис Волков? Его почти не видно. Он теперь не приходит в санаторий. Думаю, что у него все в порядке.— Вы все-таки его встречали?— Да, конечно. Правда, это было недели две-три назад. Он гулял со своей овчаркой, вы ее, наверно, помните? Но мы с ним не разговаривали. А как там у вас, внизу? Так, как вы себе представляли?— Примерно так, — сказала Лилиан. — Ведь все зависит от тебя самого, от того, как ты сам ко всему относишься. В горах еще снег?Хольман засмеялся.— Давно растаял. Все цветет. Лилиан... — Он немного помолчал. — Через несколько недель меня выпишут. Это действительно так. Мне сказал сам Далай-Лама.Лилиан не поверила Хольману. Несколько лет назад ее тоже обещали выписать.— Вот и прекрасно, — сказала она. — Значит, увидимся внизу. Сказать об этом Клерфэ?— Лучше не надо: в таких делах я суеверен. Вот... сейчас начнут передавать спортивные известия! Вам тоже надо их послушать! До свиданья, Лилиан!— До свиданья, Хольман.Лилиан хотелось еще что-нибудь узнать о Борисе, но она так больше ни о чем не спросила. Секунду она смотрела на черную трубку, а потом осторожно повесила ее на рычаг и задумалась. Она думала обо всем и ни о чем и вдруг заметила, что плачет.«Слезы капают, как дождь в Брешии, — подумала Лилиан, вставая. — Какая я глупая. За все в жизни надо расплачиваться. Неужели я могла решить, что уже расплатилась?»