29

— Поедем куда-нибудь еще? — спросил Клерфэ. Было четыре часа утра.— Да, поедем, — сказала Лилиан. — Ты не устал?Клерфэ знал, что ему нельзя спрашивать Лилиан, не устала ли она.— Пока нет, — сказал он. — Тебе нравится?— Страшно.— Хорошо, тогда поедем в другой ресторан. С цыганским хором.И Монмартр и Монпарнас, хотя и с некоторым опозданием, все еще переживали послевоенный угар. Пестрые логова кабаре и ночных ресторанов были окутаны дымом. Казалось, они находятся под водой. Все, что здесь происходило, было бесконечным повторением одного и того же. Без Лилиан Клерфэ отчаянно скучал бы. Но для нее все это было ново, она видела не то, что есть на самом деле, и не то, что видели другие, а то, что хотела увидеть. В ее глазах подозрительные кабаки превращались в огненный вихрь, а оркестры, гонявшиеся за чаевыми, — в сказочные капеллы. Залы, битком набитые наемными танцорами, нуворишами, вульгарными и глупыми бабами — всеми теми, кто не шел домой потому, что не знал, как убить время, или же потому, что рассчитывал на легкое приключение или на какую-нибудь сделку, становились в ее глазах искрящимся водоворотом; ведь она так хотела, ведь она пришла сюда ради этого.«Вот что отличает ее от тех, кто толчется здесь, — думал Клерфэ. — Все они стремятся либо к приключениям, либо к бизнесу, либо к тому, чтобы заполнить шумом джазов пустоту в себе. Она же гонится за жизнью, только за жизнью, она как безумная охотится за ней, словно жизнь — это белый олень или сказочный единорог. Она так отдается погоне, что ее азарт заражает других. Она не знает ни удержу, ни оглядки. С ней чувствуешь себя то старым и потрепанным, то совершеннейшим ребенком. И тогда из глубин забытых лет вдруг выплывают чьи-то лица, воскресают былые мечты и тени старых грез, а потом внезапно, подобно вспышке молнии в сумерках, появляется давно забытое ощущение неповторимости жизни».Цыгане с внимательными бархатными глазами ходили вокруг стола, угодливо согнувшись, и пели. Лилиан была захвачена их пением. «Все в их песнях кажется ей настоящим, — думал Клерфэ. — Перед нею степь, она слышит одинокий стон в ночи, ощущает одиночество и видит первый костер, у которого человек искал защиты; даже самую избитую, затасканную и сентиментальную песню она воспринимает как гимн человечности, в каждой такой песне ей слышатся и скорбь, и желание удержать неудержимое, и невозможность этого. Лидия Морелли по-своему права — все это можно назвать провинциальным, но будь я проклят, если как раз из-за этого не следует молиться на Лилиан».— Кажется, я выпил слишком много, — сказал он.— Что ты называешь слишком много?— Когда теряешь ощущение собственного «я».— Раз так, я всегда хочу пить слишком много. Я не люблю своего «я».«Ее ничто не пугает, — думал Клерфэ. — Кабак кажется ей символом самой жизни, а любая банальная фраза звучит для нее так же чарующе и умно, как она, наверное, звучала, когда ее произнесли впервые. Это просто невыносимо. Она знает, что должна умереть, и свыклась с этой мыслью, как люди свыкаются с морфием, эта мысль преображает для нее весь мир, она не знает страха, ее не пугают ни пошлость, ни кощунство. Почему же я, черт возьми, ощущаю что-то вроде ужаса, вместо того чтобы, не задумываясь, ринуться в водоворот?»— Я боготворю тебя, — сказал он.— Не говори это слишком часто, — ответила она. — Боготворить можно только издали.— Но не тебя.— Тогда говори об этом все время, — сказала она. — Мне это необходимо, как вода и вино.Клерфэ рассмеялся.— А ведь правы мы оба; впрочем, кому до этого дело? Куда мы пойдем?— В отель. Я хочу переехать.Клерфэ решил ничему не удивляться.— Хорошо, тогда поедем укладываться, — сказал он.— Я уже уложила вещи.— Куда ты хочешь переехать?— В какой-нибудь другой отель. Уже две ночи подряд как раз в это время мне звонит какая-то женщина. Эта женщина говорит, чтобы я убиралась отсюда, потому что здесь мне не место. И многое другое в том же духе.Клерфэ посмотрел на Лилиан.— Почему ты не скажешь портье, чтобы он не соединял тебя с ней?— Я говорила, но она все равно ухитряется прорваться. Вчера она заявила ему, что она моя мать. Она говорит с акцентом. Эта женщина не француженка.«Лидия Морелли», — подумал Клерфэ.— Почему ты ничего не сказала мне?— Зачем? А что, в «Рице» нет свободных номеров?— Конечно, есть.— Вот и хорошо. Дядя Гастон упадет в обморок, когда услышит, где я живу.