12

В санатории было тихо.Лилиан Дюнкерк, в синих брюках, сидела у себя на балконе. Перед ней в снегу, который намело за ночь, торчала бутылка водки — подарок Клерфэ.Зазвонил телефон. Лилиан сняла трубку.— Да, Борис... нет, конечно, нет... к чему мы бы пришли, если бы так поступали?.. Не будем больше говорить об этом... конечно, подымись... да, я одна, кто же может прийти ко мне так рано?..Лилиан снова вышла на балкон. Она подумала было — не спрятать ли ей водку, но потом взяла стакан и откупорила бутылку.Водка была отличная и очень холодная.— Доброе утро, Борис, — сказала она, услышав, как хлопнула дверь. — Я пью водку. Хочешь? Тогда принеси стакан.Растянувшись в шезлонге, она поджидала его. Волков вышел на балкон, держа в руке стакан. Лилиан вздохнула с облегчением. «Слава богу, обошлось без нотаций», — подумала она. Волков налил себе. Она протянула ему свой стакан. Он налил и ей доверху.— Почему ты пьешь, душка? — спросил он. — Боишься рентгена?— Нет, Борис, радуюсь жизни.Он с изумлением поглядел на нее.— Далай-Лама уже сказал что-нибудь о снимках? — Нет. Да и что он может сказать? Я не хочу ничего знать.— Правильно, — сказал Волков. — Выпьем за это.Он залпом осушил стакан и убрал бутылку.— Дай-ка мне еще, — сказала Лилиан. — Стаканы совсем маленькие.— Сколько твоей душе угодно.Лилиан наблюдала за ним. Она ждала, что он будет уговаривать ее не пить, но Борис был достаточно умен: он угадал ее мысли.— Налить еще? — спросил он.— Нет. — Лилиан поставила стакан около себя, не дотронувшись до него. — Борис, — сказала она, — мы слишком хорошо понимаем друг друга. Ты слишком хорошо понимаешь меня, а я тебя, и в этом наша беда.— Ты права, — сказал Волков. — Великолепная беда! Когда дует фён, ее ощущаешь еще острее.Лилиан закрыла глаза.— Иногда мне хочется совершить самый нелепый поступок. Сделать что-нибудь такое, что разобьет эту стеклянную клетку. Кинуться куда-нибудь, не знаю куда.— Мне тоже, — сказал Волков.Она открыла глаза.— Тебе?Волков кивнул:— Всем этого хочется, душка.— Почему же ты ничего не делаешь?— Потому что все осталось бы по-прежнему. Я бы только еще сильнее почувствовал, что сижу в клетке.— Я знаю, Борис. Я ведь тоже только так говорю. Сам понимаешь почему. Боюсь рентгена и не хочу этого показать.Она услышала шум мотора раньше, чем его услышал Борис.Машина Клерфэ взбиралась по петлям дороги вверх, потом она остановилась, и мотор заглох.— Почему, собственно, ты его терпеть не можешь?Волков немного помолчал. Его голова и чуть согнутые плечи темным пятном выделялись на фоне серебристого неба. Он вертел в руках стакан, в котором свет преломлялся так, словно стакан был хрустальный. Потом Волков улыбнулся.— Может быть, потому, что когда-то я был похож на него.— Разве это причина?— А почему нет? Не хочу, чтобы мне напоминали о тех временах. Когда он уезжает?— Не знаю. Думаю, что завтра.— Люди оттуда всегда приносят с собой беспокойство.Лилиан закрыла глаза.— Хочешь спать? — спросил Волков.— Да. Водка нагоняет сон. Водка и ветер.Сквозь полуопущенные веки Лилиан увидела, как он прошел мимо шезлонга. На секунду большая фигура заслонила свет, а потом Волков двинулся дальше, и свет, казалось, стал еще ярче.Лилиан была взволнована, она не могла заснуть. Лежать и читать ей тоже не хотелось. «Это от водки», — подумала она.Немного погодя она встала и сошла вниз.