8 глава

- Вот мое скромное убежище, - сказала Степанида Ивановна, введя Смолькова в спальню. - Здесь я вспоминаю друзей, гляжу на их портреты, думаю о прошлом... Она полулегла на канапе, прикрыв платьем ноги. Николай Николаевич оглянул комнату. На стенах висело множество портретов и миниатюр, среди которых он многих узнал. На шифоньерках и бюро стояли всевозможные шкатулочки и безделушки, трогательные воспоминания. Столы, кресла и диваны были старые, с потемневшей бронзой, хранящие за обивкой засунутое когда-то письмо или платок. - Все это напоминает кабинет моей покойной матушки, - сказал Николай Николаевич, моргнув ресницами, и склонился к руке генеральши. - Рассказывайте, рассказывайте, - томно прошептала она, - что вам передала Лиза? Как вы надумали сюда приехать?.. - Я не посмел ослушаться ваших приказаний. - Значит, вы читали письмо? - Да. Генеральша помолчала. - Это мой друг и собеседник, - вдруг сказала она, показывая на попугая. - Попочка, скажи "здравствуйте". Он спит, бедный... Я очень рада, Николай Николаевич, что здесь вам нравится, я боялась - вы будете скучать. Как вы нашли Sophie?.. - Она очаровательна... - Правда? Милое дитя и совсем наивна. Ее отец, Илья Леонтьевич, прекрасный воспитатель, и хотя не богат, но дает за дочерью имение по банковской описи в тридцать тысяч. При этих словах Степанида Ивановна искоса поглядела на Смолькова; он же, заметив ее взгляд, сделал слегка оскорбленное лицо. Генеральша продолжала: - Я люблю ясность, мой друг. Любовь в шалаше - это для греков, но мы привыкли пользоваться комфортом... Что? Смольков сделал жест, говорящий: "Увы, мы не греки!" Генеральша приподнялась немного и, положив кончики пальцев на руку Николая Николаевича, взглянула проницательно. - Мы старые друзья, не правда ли? Будьте со мной откровенны... - Степанида Ивановна, - воскликнул Смольков глухим голосом, - я приехал просить руки Софьи Ильиничны, но я не уверен... Генеральша облегченно вздохнула. - Я так за нее боюсь, она молода, но я люблю вас, милый друг, и верю. Ах, ах! - Она подняла к глазам платочек. - Любите ее, она ангел! Вы не поверите, как женщина чувствительна к ласке, семья - вот ее жизнь, а Соня... Генеральша уже нюхала соль. Николай Николаевич, тоже растроганный, объяснял, как страстно жаждет он домашнего очага... В это время Люба принесла кофе и, нагнувшись, прошептала что-то Степаниде Ивановне. Генеральша улыбнулась: - Я хочу показать вам замечательную женщину... Люба, велите ей войти... О том, что мы говорили, пока ни слова, постарайтесь увлечь девушку, а ваше сердце, я уверена, тотчас же будет в плену. Теперь об этой женщине... Ее послал ко мне бог, внезапно, когда я сомневалась во всем... Она появилась ночью, вошла ко мне, поклонилась в ноги и сказала: "Мать, купи Свиные Овражки..." (Я вас посвящу в мое дело...) И представьте, на следующий день приезжает игуменья и предлагает Овражки за десять тысяч. Я немедленно совершила купчую... - В это время дверь поскребли ногтем. - Вот и она. Здравствуй, Павлина. Как ты спала? Николай Николаевич был крайне изумлен, глядя на просунувшееся в дверь рябое, ухмыляющееся, похожее на спелую тыкву, курносое лицо; затем появилась и вся баба, в теплом платке и в ряске, перепоясанной фартуком. Губы у бабы были такие толстые, словно только что она поела киселя с молоком. Павлина прокралась вдоль стены к Степаниде Ивановне, поцеловала ее ножку и села на ковер. - Спала я, кормилица моя, как в раю ангелы спят: на одно крылышко лягут, другим покроются, а голову в перышки спрячут, - так и я спала. После этих слов Павлина уставилась совершенно круглыми глазами на Николая Николаевича. - Здравствуйте, - сказал он и поглядел на генеральшу, которая, касаясь плеча бабы, спросила: - Знаешь, кто приехал? - Жених, - сказала Павлина быстро. - Хватило бы на семерых, а одной достался. Великий муж... - Откуда вы меня знаете? - А я всех знаю. - Она феномен, - сказала генеральша. - Женись, женись, - продолжала Павлина. - Сон я про тебя видела. Ох, лютой сон! Ох, мать моя, муж мне предстал, акурат на него схожий, весь огненный, силищи мужской нечеловеческой, - так я с постели и покатилась без памяти. - Это чертовски странно! - сказал Смольков. Обрадованная генеральша сделала значительные глаза. - Она умна - и предвидит многое. Вы ей понравились, - это хороший знак. А теперь идите в сад и разыщите вашу погубительницу. - Когда Смольков был уже у дверей, она громко прошептала: - У него крылья на ногах. Смольков ушел. Генеральша нагнулась к бабе. - Ну, что - каков жених, Павлинушка? - Жеребец, мать моя. Ты не смотри, что он тощий, - в таких жил много. - Какие ты глупости говоришь! - Генеральша закрыла глаза и принялась смеяться, тряслась всем телом. Вытерла глаза. - Ох, Павлинушка, - только бы женился. - Женится, лопни глаза. От сладкого еще никто не отказывался. А ты вот что послушай. - Павлина потянула генеральшу за рукав. - Жениха осмотреть надо. Может, он порченый или у него где-нибудь недохватка? Я тебя научу: как ему спать ложиться, - напущу я в его постель блох. Ляжет он. Вскочит. Рубашку с себя сорвет, - тогда ты и гляди. Все увидишь.. Степанида Ивановна взглянула на бабу. Всплеснула руками и долго и много смеялась. У ног ее хихикала Павлина. Сонечка шла любимой липовой аллеей, добегающей до пруда, и повторяла в уме все слова, сказанные Смольковым. Этот человек страшил ее и привлекал тем, что был совсем непонятен. Словами, движениями, всей внешностью он замутил Сонечкин покой, как камень, брошенный в пруд. Сонечка дошла до пруда и глядела на тихую воду. На ней плавали листочки ветел, как лодочки, бегали паучки, в глубине плавали головастики, - поднимаясь, касались поверхности щекотным ртом. Летали сцепившиеся коромысла, - сели на камыш, качнулись, опять засверкали - полетели. Из-под ног Сонечки шлепнулась в пруд лягушка, - и пошли круги, колебля листы, паучков и водоросли... Вдруг мыслями ее нечаянно завладел другой образ. "Конечно, он нечаянно меня толкнул. Хотя чересчур уж смел. - Она начала краснеть, уши ее стали пунцовыми. Она сломала ветку и ударила себя по щекам. - Скверно не он, а я поступила, - конечно, не нужно было ехать на возилке, и потом так неловко упала... Фу, как нехорошо!.. Дался же мне этот парень", Сонечка бросила веткой в коромысло. По берегам пруда росли старые серебряные плакучие ветлы, шумливо кидающие ветви свои во время непогоды; теперь они свесили их лениво. Из тени на зацветшую воду выплывал выводок уток, оставляя позади борозды, словно скользя в зыбком мху. Грачи неумолчно кричали над гнездами. "А этот здесь ничего не поймет, - думала Сонечка. - Граблить сено. Никогда ему не скажу, как люблю все это. - Она обвела глазами пруд, мостки, плакучие ветлы. - Может быть, он увидит все это и станет моим? Нет, у моего черные глаза, черные кудри, он много думает, на него можно молиться. И вдруг взять и сказать: я вас не люблю, выйду за того, кого люблю". Сонечка вздохнула: "Господи, до чего я глупа! Смольков даже и не подумает делать предложение. Вот, скажет, провинциальная барышня, только глаза таращит..." Сонечка заложила руки за спину (привычку эту переняла от отца) и пошла назад по аллее. Мысли ее были противоречивые, и все время три человека - герой мечтаний, сегодняшний красавец парень и Николай Николаевич - вставали перед глазами, то порознь, то сливаясь в одного, нависающего над ее фантазией. Но о Смолькове проще было думать - он был дозволен и доступен. Понемногу с остальных перенесла Сонечка все идеальные качества на Смолькова. И когда живой Николай Николаевич явился в пятнистой от солнца аллее и, морща губы, приподнял соломенную шляпочку, она не узнала его и остановилась, затрепетав ресницами, - Здесь очаровательно, - сказал Смольков. - Мне давно хотелось пожить в старом дворянском гнезде, - очаровательно! "Такие парниковые огурцы бывают", - подумала Сонечка. Смольков дотронулся до ее руки, заглянул в глаза и что-то говорил слегка надтреснутым, точно непроспанным голосом, - до Сонечки доходили лишь отдельные слова, которым она придавала свое значение... - Я помешал вашей прогулке, Софья Ильинична, вы мечтали?.. "Как это мне можно помешать? - дивилась она. - Да отвечай же ему, дура!.." - Я всю жизнь мечтал ходить по парку рядом с любимым существом, но жизнь, Софья Ильинична, тяжелая вещь... "Так вот что, он несчастный". - И сердце Сонечки вдруг стало мягче. Они дошли до пруда. - Какая роскошь! - воскликнул Смольков. - Здесь есть лодка? Мы покатаемся, и вы споете? Да? - Нет, - ответила Сонечка, - лодка есть, только гнилая. - Жаль, - Смольков сел на пень, прищурился и охватил колено. - Я хотел, чтобы вы были со мной откровенны... - Зачем? Смольков сказал: "Гм!" - и слегка покачивался на пне, щурился на сияющую воду. У него были изумительные шелковые носки, изумительная рубашка, изумительный галстук. Глаза, конечно, не те, и нос - слишком велик... Но все же... Сонечка даже приоткрыла ротик - так внимательно вглядывалась. Вдруг Смольков чихнул, поднял коленку и добродушно засмеялся. - А вы не глядите на солнышко, - сказала Сонечка, - а то опять чихнете... - Великолепно! Я буду глядеть на вас. Можно? Вы будете мое маленькое солнце, даже лучше солнца, потому что я не буду чихать. Что? - Он, смеясь, взял ее руку... "К чему ведет?.. Знаю, к чему ведет - отчаянно стараясь не краснеть, думала Сонечка. - Сейчас скажет: прошу вашей руки... Господи, помоги..." - Софья Ильинична, мне нужно маленькое солнце, нежная, девичья привязанность... "Началось... Сейчас убегу..." - Софья Ильинична, прикосновение невинной руки целит мою измученную душу. Я одинок, я устал... Я много жил, но люди оставили во мне лишь горе... К чему я стремлюсь: чистые взгляды, невинные речи... Природа... Голубые, голубые, ваши глаза... Серебристый смех... боже, боже... Я знаю - между нами пропасть... Вы никогда не сможете мне дать эту милостыню - девичью дружбу... Все же его пальцы все выше пробирались по ее руке. У Сонечки звенело в голове. Она несколько раз глотнула. Ничего уже не было видно - ни пруда, ни ветел, ни ленивых белых облаков за рощей... Она упорно глядела на красные искорки на галстуке Николая Николаевича... И так ничего ему не ответила на все слова, - в жизни еще не было у нее такой застенчивости... Когда Николай Николаевич отпустил, наконец, ее руку, она стала пятиться и ушла не сразу, и ушла не так, вообще, как люди ходят, а как-то даже подскакивая... Николай Николаевич сдвинул шляпу на затылок, закурил папироску. "Глупа на редкость, - подумал он, - глупа, но мила, очень, очень мила. Гм... Но - глупа... И чертовски мила". Сонечка пришла к себе, упала на постель, обхватила подушку и лежала долго, как мертвая. Затем быстро села на кровати, запустила пальцы в волосы - все, что произошло у пруда, перебрала в памяти, - точно ножом себя царапала, - когда же вспомнила, как уходила вприпрыжку, легла опять ничком и заплакала, кусая губы. Когда Сонечка наревелась и в соленых слезах выплакала острый стыд и свою застенчивость, когда полегче стало ненавидеть себя и Смолькова, - овладело ею мрачное настроение. "Про любовь в романах пишут, да еще такие дуры, как я, о ней мечтают. А в жизни никакой любви нет. Замуж выходят потому, что нужно, или потому, что уважают человека. Любовь приходит после брака в виде преданности мужу. Да, да. Любовь до брака - вредная страсть. Поменьше о себе думай, очень спесива. Можешь дать человеку счастье в жизни - вот тебе и награда. Все равно - под холмик ляжешь, в землю, под деревцо... Не очень-то распрыгивайся, мать моя..." Мрачно прошел для Сонечки этот день. Она сходила к полднику и к ужину. Старалась не встречаться глазами со Смольковым. Он был весел, острил, рассказывал анекдоты из военной жизни. Генеральша мелко, не переставая, смеялась. Генерал тоже похохатывал... Сонечка сослалась на головную боль и ушла наверх. Поглядела в последний раз на себя в зеркало, подумала: "Тоже рожа", с горьким вздохом разделась и, вытянувшись в прохладной постели, раскрыла глаза в темноту. В полночь в дверь постучали. Сонечка похолодела и не ответила. Дверь без скрипа приотворилась, и вошла Степанида Ивановна в ночной кофте и в рогатом чепце. Лицо у нее было странное, точно густо, густо напудренное. Ротик кривился. Свеча прыгала в сухоньком кулачке. Генеральша подошла к постели, осветила приподнявшуюся с подушек Сонечку и громким шепотом спросила: - Замуж хочешь? Лицо у генеральши было, как у мертвеца, глаза закатывались, сухой ротик с трудом выпускал слова. - Замуж хочется тебе? - переспросила она, и пальчики ее вцепились в плечо Сонечки. Она откинулась к стене, пролепетала: - Бабушка, что вы, я боюсь. - Слушай, - генеральша наклонилась к уху девушки, - я сейчас смотрела на него, он всю рубашку на себе изорвал в клочки. - Что вы? О чем? Кто рубашку изорвал? - Смольков. Павлина так устроила, придумала... Он настоящий мужчина. Софочка, я давно не видала таких... Будешь с ним счастлива. И генеральша, внезапно обняв девушку за плечи, принялась рассказывать о том, что считала необходимым передать девушке, готовящейся стать женой. Говорила она с подробностями, трясла рогатым чепцом, перебирала пальцами. Угловатая, рогатая ее тень на стене качалась, кланялась, вздрагивала. Сонечка не пропустила ни звука из ее слов и, внимая, чувствовала, что проваливается в какой-то бездонный стыд и ужас... - Больно это и грешно, - шептала генеральша. - Самый страшный грех на свете - любовь, потому ее так и хотят, умирают, и хотят, и в гробу нет покоя человеку... Долго еще бормотала Степанида Ивановна, под конец совсем несвязное, и не замечала, что Сонечка уже лежала ничком, не двигаясь. Тронув холодное лицо девушки, генеральша пронзительно вскрикнула и принялась звонить в колокольчик.