6 глава

Николай Николаевич, полагая, что Лиза простила ему грех, жестоко ошибся: княгиня не только не простила, но со странным упрямством настояла, чтобы Смольков тотчас ушел и более не возвращался, - словно несколько минут слабости только утвердили ее решение разорвать связь. Отстранив Смолькова, княгиня подошла к потайной двери. - Вы забыли запереть дверь, мой друг, - дрогнувшим голосом сказала она. - Нас могли слышать. И она почти побежала вперед. Близ входа в оранжерею сидел князь, глядя на пол, и вяло трогал себя за длинные усы. - Я показывала нашему другу комнату, где была убита старая графиня, - очень громко, повышенно проговорила Лиза. Князь посмотрел на нее, на Николая Николаевича, но не в глаза, а пониже, и ничего не сказал и опять стал трогать усы холеными ногтями. - Я еду сейчас к дяде, - сказал Николай Николаевич. - Я все узнаю относительно котиков и постараюсь устроить вам, князь, это дело. До свиданья. Княгиня, я ухожу, до свиданья... Николай Николаевич ушел и, садясь на извозчика, подумал: "Вышвырнула, как котенка, дура мистическая". - Эй, ты, - крикнул он кучеру, - на Итальянскую к Ртищеву. Иван Семенович Ртищев, сановник, дородный, преклонных уже лет человек, похожий лицом на льва, сидя в розовом нижнем белье в вольтеровском кресле у пылающего камина, диктовал секретарю свои мемуары. Занятие это было ответственное и тяжелое, так как, по мнению Ртищева, его мемуары должны были произвести впечатление землетрясения в дипломатическом мире. В мемуарах все было на острие. Острием был сам Иван Семенович, прошедший в свое время стаж от секретаря посольства до посланника. Европа была им изучена от дворцов до спален уличных девчонок. Но, несмотря на катастрофическую ответственность и острие, мемуары Ивана Семеновича сильно напоминали приключения Казановы, чему он весьма противился. Он даже отдал распоряжение секретарю - останавливать его каждый раз, когда он начнет сбиваться. Иван Семенович запустил пальцы в бакенбарды, седые и еще роскошные, которые хорошо помнила Европа, и, покачивая туфлей в жару камина, говорил сочным, очень громким голосом: -... Дефевр передал запечатанный конверт барону Р... у. В тот же день барон выехал в Трувиль. Императрица купалась. В то время ее приближенной, ее доверенной, ее другом была девица Ламот. Стоило пересечь океан, чтобы взглянуть на купающуюся Ламот. Секретарь кашлянул. Ртищев, сердито покосившись на него, продолжал вдохновенно; - Грудь девицы Ламот напоминала два яблока. Точнее - две половинки разрезанного большого лимона. Грудь девицы Ламот заставила корсет того времени опуститься до талии. - Иван Семенович, - сказал секретарь, - быть может, это мы опустим. - Вы болван! - сказал Ртищев. - Грудь девицы Ламот стоила нам Севастополя... Итак.... В это время вошел Смольков. Иван Семенович повернулся к нему всем грузным телом в кресле и глядел круглыми глазами. Смольков стал спиною к камину, раздвинул полы сюртука, чтобы согреть зад. Но Иван Семенович эти штуки с согреванием зада понимал насквозь. - Ты зачем ко мне пришел? - спросил он, постукивая пальцем по креслу. - По делу о котиках, дядя. Князь Тугушев просил меня навести справки. Он, кажется, не прочь сам взять концессию. - Ты сколько у него взял? Николай Николаевич поморщился. Иван Семенович сказал: - Отойди от огня, у тебя зад дымится. Этому болвану Тугушеву скажи, что он болван. И денег я тебе не дам. Николай Николаевич оглянулся на секретаря, пожал плечами, затем стал смотреть на свои башмаки. - Дядюшка, вы сами не раз бывали в подобных обстоятельствах. - Что? - Я говорю, чертовски скучно - постоянное безденежье. Я чертовски ломаю голову. Весь расчет был перехватить у вас - до пятницы. Если нет - то чертовски.., - Хорошо, - сказал Иван Семенович и сейчас же протянул руку, чтобы племянник не кинулся к нему обнимать. - Хорошо. У тебя будут деньги. Я тебя женю. - Дядюшка, я чертовски... - Молчи. Я не могу содержать тебя и твоих любовниц. Мой бюджет шатается от твоих долгов. Я думал о тебе все это время. Черт возьми, у меня третий день изжога от этих забот. Ты должен жениться. - Но я не хочу. - Молчать! Иван Семенович поднялся во весь огромный рост и блестяще развил мысль о предстоящей женитьбе Николая Николаевича, о всех преимуществах женатого человека. Говоря, он подталкивал племянника слегка к двери, затем обнял, больно прижав его нос, и Николай Николаевич очутился в прихожей. Николай Николаевич стоял с минуту ошеломленный. Проворчал: "Вывернулся, старый мошенник!" Медленно сошел вниз, в голове - мутно, ноги подкашивались, и велел кучеру ехать, вообще - ехать! Черт! Николай Николаевич все же перехватил в этот день небольшую сумму. Но ресторан поглотил и сумму и остаток энергии. Кучер шагом вез Николая Николаевича домой, на Галерную. Дом на Галерной был старый, с темной прихожей, со скрипучим паркетом, со старомодной потертой мебелью. Большая часть комнат была закрыта. Семья Смольковых, издавна жившая в этом мрачном дому, теперь частью вымерла, частью разбрелась по свету. И все эти ветхие диваны, темные картины, скрипучие полы наводили Николая Николаевича на грустные размышления. Дом очень походил на усыпальницу. Николай Николаевич и сам понимал, что нужна бы ему обстановка, где не стыдно принять светскую женщину. Однажды в светлую минуту он заказал даже эскиз кокетливой мебели в модном магазине, но не было денег. Денег, денег, денег, все равно сколько, все равно откуда - только бы жить беспечно, а то хоть пулю в висок! Так раздумывал Николай Николаевич, мрачно вылезая из пролетки у подъезда своего дома. Тит отомкнул дверь, молча принял трость, пальто и цилиндр и вдруг усмехнулся углом рта... - Что? - спросил Николай Николаевич,- прошел в столовую и сел на стул. - Был кто-нибудь?.. - Что был! - ответил Тит насмешливо. - И сейчас в спальне сидит! - Кто? - Николай Николаевич испуганно приподнялся. - Она? Тит кивнул головой. Николай Николаевич осторожно отодвинул стул и, шепча: "Скажи ей, что я уехал надолго", на цыпочках побежал в переднюю. Но в это время дверь с треском раскрылась, и на пороге показалась коренастая рыжая молодая женщина в шляпе, с зонтом в руке. - Ах, ты здесь? - воскликнул Николай Николаевич сладким голосом. - Как мило! Густые брови Муньки Варвара, изломанные у висков, сошлись, ноздри короткого и тупого носа раздулись, и челюсть выдвинулась вперед, как у волкодава. - Здесь! - протянула Мунька, и грудь ее колыхнулась. - И сундук мой здесь, жить приехала... Николай Николаевич подвинулся к Титу и вдруг закричал: - Вон из моего дома! Тит, гони ее в шею... С прошлого еще года привыкла Мунька к характеру Смолькова, поэтому сейчас ни капли не испугалась, подняла зонт и ударила китайскую вазу, которая сейчас же разбилась... - Не то еще будет, голубчик, - и Мунька проткнула зонтом картину... Затем разбила абажур, опрокинула ногою стол и остановилась, сверкая глазами. - Что? Видел? Николай Николаевич во все время этих действий присмирел и сел на стул у двери. Тит подбирал осколки. Характер у Муньки был решительный, такие сцены в прошлом году повторялись нередко, и Николай Николаевич, оберегая себя, обычно затихал, садился на стул в раскрывал зонт, уверяя, что идет дождик. На Муньку, как на первобытного человека, действовало это умиротворяюще, - она принималась хохотать, взявшись за живот. Но сегодня чувствовала, что Николай Николаевич не совсем в ее власти. - Слушай, - сказала Мунька, - ты, мозгляк, с другой связался? Николай Николаевич, не отвечая, топнул ногой, - Что вы пристаете? - сказал Тит. - Мало вам набезобразничали! - Я набезобразничала! Да я еще с ним разговариваю. - Она проворно вытащила булавки и швырнула шляпу на стол вместе с зонтом и жакетом. - Идиоты несчастные! Кончено! Остаюсь! - Она поправила волосы и села. Николай Николаевич громко вздохнул... - Тит, - сказала Мунька, - принеси сыру, фруктов и бутылку шампанского. Хлеба не забудь... - Денег нет, - сказал Тит мрачно. - Честное слово, один рубль остался, - Николай Николаевич радостно подскочил на стуле. - В таком разе, колбасы купи и водки. Поедим и в кровать... Тит не двигался. Мунька задышала сильно. - Сходи, Тит, купи, - поспешно сказал Николай Николаевич. Тит убежал. Мунька сообщила, что "тело тоскует, пойти корсет снять", и, шаркая башмаками, пошла в спальню. Николай Николаевич, облокотясь на колени и сложа руки ладонями вместе, сидел не шевелясь... Все на свете ополчилось против него. Господи, где же выход? Николай Николаевич одним глазом поглядывал на темную иконку в углу, не совсем уверенный, что бог поможет... "Жениться разве на самом деле? Сонечка Репьева, наверно, глупа, толста, влюбчива, - барышня из провинции. Очень, очень плохо". Вернулся Тит с колбасой и водкой, вышла Мунька в розовом капоте, который все время запахивала, чтобы мальчишка задаром не глядел на ее прелести, и принялась за еду. Выпивала, крякала, ела колбасу, задрав ногу на колено. Николай Николаевич глядел на Муньку, и к ненависти его примешивалось странное уважение перед силой девушки и здоровьем... "Жует вкусно и твердо, так что даже щекотно в скулах, и пища, наверно, отлично переваривается в желудке; ляжет в постель и тотчас заснет, жаркая, как печь, и будет видеть глупые сны, а наутро их расскажет... Но все-таки Мунька свинья", - подумал он. В это время позвонили в прихожей... Тит побежал отворять и сейчас же вернулся; лицо у него было испуганное и отчаянно любопытное. - Князь Тугушев! - сказал он вполголоса. Мунька весело подмигнула. Николай Николаевич кинулся к ней, шипя: "Уйди же, уйди", затем метнулся в прихожую. Мунька проворчала: "Вот еще, у князя глаза не лопнут на меня смотреть, не чужие, слава богу..." В прихожей, снимая перчатки, стоял князь. Руки он Николаю Николаевичу не подал, а, глядя на вешалку, сказал по-русски: "Мило, очень мило..." То же самое он пробормотал, войдя в столовую... Николай Николаевич пододвинул стул, князь сел и слегка раскрыл рот... - Здравствуйте, - обиженно сказала Мунька. - Не узнаете, что ли? - Ах, это вы, крошка, я узнал. Очень мило! - Князь вынул серебряный портсигар, осторожно, как драгоценность, взял худыми пальцами папироску, но, спохватившись, положил обратно... Затем пробормотал невнятное. - Что? - крайне предупредительно спросил Смольков, но князь, не глядя на него, показал портсигаром на Муньку. - Нельзя ли нам одним? Николай Николаевич сделал испуганно-сердитые глаза. Мунька пожала плечами и ушла в спальню. - Я принужден... - сказал князь, одутловатые щеки его подпрыгнули, он закрыл глаза. - Одним словом, я все видел и слышал сегодня, я принужден бить вас по лицу. При этом он слегка поклонился. Николай Николаевич быстро поднялся, застегивая пуговицы, и стал глядеть на перстень на руке князя. - Но это не все. Я принужден, но я этого не сделаю: я не хочу сплетен. Вы принуждены будете уехать и как можно скорее сделать что-нибудь, жениться, например, - этим вы спасете честь... честь... - Князь заикнулся и встал, все еще не открывая глаз. - Я вам напишу рекомендательное письмо... Смольков поклонился. Князь открыл глаза, и бледный рот его пополз криво вбок. - С этими котиками вы тоже мне устройте, услуга за услугу... Николай Николаевич сделал жест, изображающий нетерпение и бешенство. - Имею честь. Тит, проводи князя... Князь боком вышел из комнаты, держа в отставленной руке цилиндр и трость. Николай Николаевич оторвал пуговицу и сказал: - Сговорились они, что ли, черт возьми! Женись! Превосходно! Назло всем женюсь! Он присел к столу и, сжимая виски, думал о себе, о княгине Лизе, о князе... - Ох, да, Мунька, - вспомнил он и пошел в спальню. Мунька лежала в прозрачной рубашке на кровати и, зевая до слез, рассматривала картинки во французском романе. Николай Николаевич взял книгу и швырнул ее под кровать... - Ты что? - спросила Мунька. - Князь ушел? - Пошла вон отсюда! - заорал Николай Николаевич. - Я женюсь! - Вот дурак, - равнодушно ответила она и повернулась спиной к Смолькову.