XV

   В семье Субботиных начали серьёзно готовиться к отъезду.

   Несмотря на пасмурную, довольно дождливую погоду, конец июля и первая половина августа пролетели совсем незаметно для маленькой Иринки. И она очень удивилась, когда ей сказали, что лето уже прошло и что скоро наступит осень, та холодная, темная осень, которой она всегда так боялась и про которую почему-то совсем забыла.

   С каждым днем Муриловка всё более и более пустела: приезжие спешили обратно в город, знакомые разъезжались, и по большой дороге с утра до вечера тянулись возы, загроможденные имуществом дачников.

   Какое грустное время!

   Иринка сидела печально на дерновой скамейке в «Саду Снегурочки» и старательно укутывала в пуховый платок свою новую куклу, а у ног её летали жёлтые листья берёзок, и осенний ветер с каждым новым порывом относил их всё дальше и дальше от родимых деревьев.

   В последнее время девочка нередко оставалась одна.

   Дворник Иван раздобыл где-то парусную лодку для своего молодого барина, и теперь они часто проводили вместе целые дни на воде, несмотря на пасмурную и иногда даже ненастную погоду. Лёва страшно увлекся этим новым для него спортом.

   Вместе с Иваном он нередко с утра уезжал на дальнее озеро, под названием Чёртово, очень глубокое и очень бурное, а так как эти прогулки считались небезопасными, то, несмотря на все просьбы и мольбы Иринки, Лёва никогда не соглашался брать её с собой.

  — Сиди дома, малыш, ещё какая-нибудь щука проглотит, — отшучивался он.

   И бедная девочка послушно оставалась дома, тихонько поверяя свое горе новой любимице, чёрноглазой Иринке.

   Однажды, почти перед самым отъездом своим в Петербург, Лёва заранее обещал девочке в случае хорошей погоды зайти за нею после завтрака, с тем чтобы вместе отправиться в лес и там в последний раз попрощаться со всеми их любимыми местами.

   Иринка была ужасно рада: она так давно не гуляла с Лёвой. И вечером, засыпая, она всё время поглядывала в окно своей детской.

  «Ну, слава Богу! — думала Иринка. — Уж если звёзды, то, значит, небо чистое и завтра будет хорошая погода!»

  Но назавтра всё небо заволокло тёмными тучами, и с самого утра уже начал моросить мелкий дождь.

   Лёва забежал только на минуту предупредить, чтобы его не ждали, так как, пользуясь ветреной погодой, он уезжал с Иваном на Чёртово озеро.

   Иринка была очень огорчена, ей даже плакать захотелось, но, зная, как сердится на это Лёва, она делала неимоверные усилия, чтобы удержаться от слез.

   Дарья Михайловна, не любившая лодок и боявшаяся за Лёву, также была недовольна.

   — И куда это вас только несёт, Лёвочка, по такой погоде! Смотрите-ка, что на дворе делается, хороший хозяин собаку не выпустит, а вы на озеро собираетесь! Не понимаю я, право, вашу маму и бабушку, о чём они только думают, мало ли бывало несчастий на этом проклятом озере, каждое лето кто-нибудь да тонет!

   — Полно вам каркать-то, Дарья Михайловна! — смеялся Лёва. — Волков бояться — в лес не ходить!

   И молодой человек, наскоро попрощавшись с Иринкой, бодро выбежал из дому, направляясь к речке, где его уже поджидал Иван с парусной лодкой.

  Иринка незаметно проскользнула в сени и со всех ног бросилась за ним.

  — Лёва, подожди, подожди, — громко кричала она на ходу, боясь, что не успеет нагнать его.

   Но тоненький голосок её относило ветром в сторону, и молодой человек ничего не слышал.

  — Барин, а барин, смотрите-ка, это, кажись, маленькая барышня бежит за вами! — проговорил Иван, стоявший внизу у берега и издали заметивший тоненькую фигурку, спускавшуюся в овраг.

  Лёва быстро обернулся.

   В эту минуту запыхавшаяся Иринка уже почти настигла его.

   — Иринка, иди сейчас же домой! — проговорил Субботин недовольным тоном, подходя к девочке. — Как ты смела выбежать по такой погоде, марш домой сейчас!

   Но Иринка крепко ухватилась за его рукав и всеми силами старалась оттащить его от берега.

  — Лёва! Не уезжай, не уезжай! — повторяла она с возрастающим ужасом. — Ты потонешь, непременно потонешь. Мама говорит — если такая погода, всегда тонут!

  — Перестань говорить глупости, Иринка, я не люблю этого! — рассердился Лёва, довольно резко высвобождая свою руку. — Я не маленькая девочка, чтобы всего бояться и вечно сидеть около мамы. Ступай домой, говорят тебе, ты вся промокнешь и ещё простудишься, ступай сейчас, или я серьёзно рассержусь на тебя!

   Молодой человек вскочил в лодку и начал отчаливать. Однако в последнюю минуту ему стало немножко жаль девочку.

   — Постараюсь вернуться к восьми часам и тогда забегу к тебе чай пить! — крикнул он ей на прощанье, и лодка, слегка покачиваясь, быстро понеслась вниз по течению, постепенно превращаясь на горизонте в небольшую черную точку, над которой широко раздувался белый парус.

  Иринка стояла на берегу, пока эта маленькая точка совсем не скрылась из глаз.

  — Постараюсь вернуться к восьми часам, к восьми часам!.. — машинально повторяла девочка, медленно возвращаясь домой.

   Она не замечала, как ветер рвал ее волосы, как промокли ноги, как вымокло платье…

  — Ты что это у меня сегодня такая скучная, — несколько раз спрашивала у неё Дарья Михайловна, с удивлением глядя на девочку, неподвижно сидевшую у окна и почему-то сегодня не игравшую даже со своею любимой куклой. — Болит, что ли, где? Отчего не играешь с Иринкой?

   — Я сейчас буду играть, ничего не болит! — вяло отвечала девочка и для виду брала куклу и начинала укачивать её, но уже минуту спустя снова забывала о ней, по-прежнему задумчиво глядя в окно, откуда виднелась светлая полоска воды Чёртова озера.

  — Мама, скоро ли будет восемь часов? — то и дело спрашивала девочка, как только немного стемнело и прислуга внесла зажженную лампу в их маленькую столовую.

   — Да что с тобой, устала ты, что ли, спать хочешь? — удивлялась Дарья Михайловна. — Здорова ли?

  — Ах нет, мама, я не хочу спать, я здорова, пойдём гулять, пойдём на речку!

   Иринка беспокоилась, она так и рвалась из дому, и чем более приближался назначенный час, тем тревожнее и тревожнее она становилась.

  — Да что вы, барышня! Какая тут речка! — возмутилась кухарка. — Нешто не видите, что за ненастье стоит! В кухне чуть всю раму не сорвало с петель, еле успела закрыть окно. Вот ветрище-то, давно такого не было. Ну уж выбрал же времечко молодой барин для прогулок на Чёртовом озере. Сейчас только наш хозяин оттуда домой вернулся, кого-то отвозил на ту сторону; так, говорит, еле домой добрался, не думал, что и живой останется, чуть его лодку не перевернуло, и даже парус сломался. Как-то наш молодой барин теперь домой доберется, поди, маменька ихняя и бабушка сокрушаются, долго ли до греха-то, и то сказать?! Как нарочно, в эту минуту от Субботиных прибежала перепуганная прислуга, справляясь, не тут ли молодой барин и не вернулся ли он с прогулки?

— Старая барыня, дескать, очень беспокоятся и велели спросить, не у них ли сидит Лев Павлович?

   Дарья Михайловна и сама страшно перепугалась.

— Да нет же, нет, голубушка! — воскликнула она с тревогою. — Мы сейчас только что говорили о нем и тоже ужасно беспокоимся! Нужно бы лодку встречную послать за ним!

  — Надежда Григорьевна уже послали, да только старая барыня всё надеялись, что, может, они у вас сидят!

— Ах ты, Господи, какое несчастье! — засуетилась Дарья Михайловна. — Нужно будет мне пойти к Прасковье Андреевне; в такую минуту не следует оставлять бабушку одну! А ты раздевайся поскорей, Иринушка, и ложись в постель. Будь умница, не волнуйся понапрасну и постарайся заснуть. Бог милостив, ничего не случится с Лёвой, он такой ловкий у нас и так хорошо научился управлять парусом. Ульяна, уложи барышню!

  Дарья Михайловна перекрестила Иринку, накинула на себя непромокаемый плащ и вслед за прислугой Субботиных отправилась к бабушке.

  Кухарка приготовила девочке постель, помогла ей раздеться и, убедившись, что всё в порядке, ушла к себе на кухню.

   Маленькая Машутка уже давно спала, раскинувшись на постели матери. Ульяна прикрыла её стареньким ситцевым одеялом и, достав с полки кусок полотна, собралась было немного пошить в ожидании барыни, но, утомленная дневною работою, она не в силах оказалась долго сидеть: глаза так и слипались от сна.

   Ульяна свернула полотно, помолилась на образ в углу кухни, убавила немного огонь в маленькой стенной лампе и улеглась рядом с Машуткой.

   «Хоть спать-то по-настоящему я и не буду, — решила она, — а всё-таки подремать немного не мешает, авось услышу, когда барыня вернется!»

  Но не прошло и пяти минут, как она уже спала не менее крепко, чем Машутка, и громкий храп её монотонно раздавался из кухни.

   Иринка с широко раскрытыми глазами лежала в постели и невольно прислушивалась к этому храпу. Она не могла заснуть, её возбужденное воображение рисовало перед ней самые ужасные картины.

  Ей казалось, что она уже никогда больше не увидит Лёву и что он непременно погибнет в эту ненастную ночь.

  «Правда, мама говорит, что Лёва прекрасно научился управлять парусом, но что, если этот парус сломается, как сломался парус у хозяина, и лодку его захлестнет водой! Конечно, Лёва отлично плавает, но разве он в силах будет доплыть до берега, и к тому же эта ужасная буря, эта темнота, ветер!..»

  Девочка в смертельной тоске прислушивалась к завываниям ветра в трубе, и мучительная уверенность, что Лёва непременно погибнет, всё сильнее и сильнее охватывала её маленькую душу.

   В эту минуту Иринке показалось, что она слышит чьи-то торопливые шаги на дворе, кто-то громко разговаривал там, как будто звал кого-то…

   — А вдруг это Лева! — обрадовалась девочка. — Он ведь хотел зайти!

   Иринка быстро вскочила с постели, зажгла свечу и начала одеваться на скорую руку, как умела. Увы, шаги на дворе затихли, и опять её окружила та же зловещая ночная тишина, нарушаемая только воем ветра в трубе да храпом кухарки за стеною.

   Иринка решила не ложиться и ждать. Но чего? Девочка не могла бы ответить, но предчувствие близкого страшного несчастья не давало ей покоя.

   Вот, вот… сейчас это будет, сейчас!.. она узнает!..

  Внезапно громкий стук в наружную дверь в сенях заставил её вздрогнуть и разбудил кухарку.

  — Кто там?.. — спросила Ульяна, лениво слезая с кровати. — Вы, что ли, барыня?!

  — Я, хозяин, отворяй скорей! — послышался снаружи нетерпеливый мужской голос. — Отворяй, говорят, чего завалилась спозаранку, огня надоть, фонарь задуло ветром!

   Ульяна неохотно отворила дверь в холодные сени и протянула вошедшему коробочку со спичками.

  — На что тебе огонь-то? — поинтересовалась она, зевая и запахивая потеплее на груди шерстяной платок.

  — Да вот, слышь, на речке несчастье случилось, говорят, утонул кто-то, кажись, тело-то вытащили, наши молодые откачивать побежали, ну вот и я туда же, а парнишку своего за фельдшером в село послал.

— Ах ты, Боже мой, Боже мой, грех-то какой! — разохалась кухарка. — Уж не барчук ли наш потонул-то?

— Как барчук! Какой барчук?!!

  — Да субботинский барин-то!

  — Да нешто он не вернулся ещё?!

  — Не вернулся!..

   Хозяин быстро схватил свой фонарь и, не слушая, что кричала ему вслед кухарка, опрометью кинулся к речке.

   Лёва был общим любимцем в Муриловке, его знали все местные крестьяне, и все по первому зову были готовы лететь на помощь молодому барину.

  Иринка всё слышала.

   Её детская отделялась от кухни только тонкой дощатой перегородкой, и девочка не упустила ни одного слова из того, что говорил кухарке их дачный хозяин.

   Она не заплакала и даже не вскрикнула, а только сразу как-то похолодела, словно окаменела вся.

  Удар был чересчур силен. С минуту она стояла неподвижно, и её большие глаза, полные ужаса, почти бессознательно смотрели в тёмную ночь…

«Кто-то потонул там… вытащили… откачивать побежали…»

   Эти отрывочные слова смутно проносились в уме, и вдруг она поняла, что этот кто-то был он, что это его побежали откачивать, и ей ясно представилось бледное закоченевшее лицо Лёвы.

   «А что, если он еще жив, если еще спасти можно?» Она слышала, в таких случаях оттирают чем-то… чем только? Спиртом, кажется?!.

   Девочка схватила с комода матери маленький флакончик с одеколоном и в одном платьице, как была, быстро отворила входную дверь и, не обращая внимания на холод и ветер, со всех ног пустилась бежать в овраг. Тропинка к речке была ей хорошо знакома, она могла бы легко найти её, несмотря ни на какую темень, но сегодня ноги почему-то совсем не повиновались ей, они так сильно дрожали и всё скользили… скользили…

   Иринка уже несколько раз спотыкалась и падала, но девочка делала страшные усилия над собою и, крепко сжимая в руках маленький флакон с одеколоном, всякий раз снова подымалась с мокрой земли и опять бежала…

   Ax, только бы ей поспеть, только бы поспеть, она спасет его, спасет! Какие ноги, право, зачем они так дрожат… и ещё слабость эта… неужели она опять упадет!

   Девочка с ужасом чувствовала, что тогда уже больше не встанет, силы совсем изменяли ей!

   Но вот и речка наконец-то!

   В темноте Иринка с трудом различила силуэты каких-то движущихся фигур с фонарями, но сильный ветер то и дело задувал огонь, и девочка не могла ясно различить их лица.

   Эти люди несут что-то… носилки, кажется…

  — Осторожнее! — раздается громкий голос дворника Ивана. — Тут не пройти, вода, берите больше влево, на село, сейчас фельдшер придет!

   — Качать, братцы, что ли?! — нерешительно спрашивает кто-то в толпе.

  — Не надо качать, не приказано! — раздается снова тот же громкий голос дворника. — Фельдшера ждут!

   Тёмные фигуры с носилками медленно приближались к девочке… Иринка знала теперь, кого несут эти черные люди.

   — Лёва, Лёва, я тут, я спасу тебя! — закричала девочка в отчаянии, но буря заглушила её голос, и Иринка в изнеможении опустилась на мокрую, холодную землю… Черные фигуры прошли мимо неё и исчезли во мраке ночи…

   Между тем над оврагом появлялись всё новые и новые фигуры: несмотря на поздний час, весть о несчастии на речке, по-видимому, уже успела облететь деревню, и крестьяне спешили на помощь.

  — Братцы, куда? Что случилось? — торопливо остановил носилки какой-то приземистый старичок в широком непромокаемом плаще и с большим саквояжем в руках. — Что случилось!

  — А вот и фельдшер, слава Богу!

  Из толпы отделилась фигура Лёвы Субботина и направилась к нему.

  — Василий Кондратьевич, как хорошо, что вы поспешили, спасибо, голубчик! Тут больной; должно быть, рыбак из соседней деревни. Беднягу чуть не захлестнуло на Чёртовом озере, да, по счастью, мы подоспели на парусной лодке, и нам с Иваном удалось спасти его. У бедняги рана на голове, вероятно, сильный ушиб.

  — Ну, счастлив же ваш Бог, Лев Павлович! — приветливо улыбнулся фельдшер. — Нечего сказать, выбрали тоже погодку для прогулок по Чёртову озеру! А я, признаться, испугался: тут распустили слух, что с вами случилось несчастье! Не хотите ли рому глоточек? Чай, продрогли? А со мною бутылочка в кармане!

   — Нет, нет, спасибо, мне ничего не надо, я рад, что могу сдать вам на руки больного! Бегу домой — воображаю, какой там переполох подняли из-за меня!

   По приказанию фельдшера крестьяне осторожно опустили носилки на землю. Василий Кондратьевич раскрыл свой саквояж и при свете фонаря начал тщательно осматривать и перевязывать рану больного, которая, к счастью, оказалась не особенно серьезной.

  — Ну, скорей, скорей, Иван, идем… — торопил между тем Лёва дворника, помогая ему скатывать парус и привязывать лодку к берегу. — Скорее, Иван, воображаю, как беспокоятся дома!

  — Темень-то какая, ни зги не видать! — ворчал Иван. — Да уж правду сказал Василий Кондратьевич, счастлив наш Бог с тобою, Лев Павлович, признаться, я не думал, что вернемся сегодня!

   Дворник зажег фонарь и пошел вперёд.

  — Я светить буду, а ты ступай за мной, барин! — приказал он.

  Лёва с трудом начал взбираться по скользкой тропинке в гору.

   Внезапно дворник остановился и, всматриваясь, нагнулся к земле…

  — Ну что же ты, братец мой, застрял, двигайся! — сердился Субботин. Молодой человек был не в духе, он чувствовал себя виноватым и страшно спешил домой. — Двигайся, Иван, этак мы и до завтра не дойдём!

   Но дворник продолжал что-то внимательно разглядывать у своих ног на земле.

  — Барин, а барин! — испуганно проговорил он наконец. — С нами крестная сила, да никак кто-то лежит… помер, кажись… только махонький совсем, дитё словно!..

   В мгновение ока Лева уже был около него, куда и усталость исчезла!

  — Фонарь! — крикнул он не своим голосом, быстро опускаясь на землю там, где указывал дворник. — Фонарь!

   Но Лёве уже не нужно было света; он и в темноте почувствовал, кому принадлежали эти похолодевшие руки, это маленькая курчавая головка.

   Увы, предчувствие не обмануло его.

   Глухой стон, полный отчаяния, вырвался из его груди.

   Перепуганный дворник склонился над барином, стараясь при свете фонаря рассмотреть мёртвое тело, — и вдруг с ужасом отшатнулся назад, фонарь чуть не выпал из рук Ивана.

  — С нами крестная сила! — прошептали побелевшие губы дворника.

  На земле лежала ничком похолодевшая и бесчувственная Иринка, всё ещё судорожно сжимая в закоченевшей руке маленький флакон с одеколоном, который она захватила с собою.

   Прошло семь дней, целая неделя со времени той ужасной ночи, над Муриловкой снова расстилалось ясное голубое небо, и осеннее солнышко золотило верхушки обнаженных берёзок и осыпающийся пожелтелый тмин в «Саду Снегурочки».

   В маленьком домике над оврагом царила глубокая, почти мертвая тишина. Шторы на окнах были опущены, все ходили на цыпочках, говорили шёпотом…

   Каждый день, около двух часов, перед садиком останавливался тарантас местного врача, и каждый раз врач отъезжал в нём обратно всё с тем же пасмурным и озабоченным лицом.

  — Господи, хоть бы разочек попросил закусить! — сокрушалась Ульяна. — Только бы рюмочку, одну только рюмочку пропустил!

   За местным врачом Муриловки водилась одна странная, маленькая примета: в тех домах, где он просил закусить и «пропускал рюмочку», близкие уже могли быть уверены, что опасность миновала и дело идёт на поправку. Но в маленьком домике над оврагом доктор ничего не просил и, выходя из комнаты больной, каждый раз сухо и быстро откланивался.

   Дарья Михайловна безнадежно протягивала ему руку и даже ничего не спрашивала. Зачем? Разве она не знала, что может услышать только один ответ: никогда больше не поправится её маленькая Иринка, никогда больше не увидит она её тихой улыбки, не услышит её весёлого смеха.

   Разве мог хрупкий организм девочки перенести все, что ему пришлось выстрадать в ту ужасную ночь, когда Лёва принес Иринку домой без чувств, закоченевшую от стужи?

   Взаимными усилиями Дарьи Михайловны и Лёвы удалось отогреть и привести её в чувство, но сознание к девочке так и не вернулось.

   Иринка лежала с широко раскрытыми глазами, но никого не узнавала.

   К утру у девочки сильно поднялась температура, она стонала, хваталась за голову и, видимо, очень страдала.

   Лёва в ту же ночь сам помчался верст за десять, в соседнее село, за местным врачом.

  — Нервная горячка на почве сильного душевного потрясения! — объявил доктор, внимательно осмотрев девочку. — Надежды мало… пока только лёд на голову и полный покой, а там увидим!..

   Но вот прошла уже почти целая неделя с тех пор, а состояние ребёнка не улучшилось.

   Иринка стала только немного спокойнее, не так часто хваталась за голову, не так сильно металась, но по-прежнему никого из близких не узнавала и всё бредила, бредила, бредила…

   Ах, этот бред, этот ужасный бред, — он больше всего надрывал сердце несчастной Дарьи Михайловны!

   Девочка почти всё время что-то тихонько бормотала про себя и как-то странно при этом перебирала дрожащими пальчиками; иногда она даже улыбалась, но вдруг снова принималась стонать и звать к себе то маму, то бабушку, то Лёву, чаще всего Лёву.

   — Иринка, милая, да я тут, тут, жив твой Лёва, дитёнок мой дорогой, успокойся, я тут с тобой! — с отчаяньем повторял юноша, низко наклоняясь к девочке, но она не слыхала его, а если и слыхала, то не понимала, и её широко раскрытые глаза ничего не видели.

   — Ах, Лёвочка, я не могу, не могу больше слышать этого бреда, я с ума сойду! — говорила Дарья Михайловна. — Ради Бога, не уходите, побудьте с нею! — И она убегала в свою комнату, запиралась на ключ и там на коленях перед образом принималась горько рыдать.

   А Лёва оставался с Иринкой и продолжал ухаживать за нею, как самая добросовестная сиделка.

   Он то прикладывал ей лёд на голову, то осторожно поил с ложечки лекарством, то мерил и записывал температуру — и все дни и ночи почти безотлучно проводил у постели больного ребёнка.

   Бабушка, заходившая каждый день навещать Иринку, теперь с невольным беспокойством смотрела на своего любимца — до того он осунулся и изменился за последние дни.

   — Поди, Лёвушка, поспи хоть немножко, я посижу за тебя! — предлагала старушка, но Лёва не соглашался.

   Он никому не доверял уход за Иринкой, и, кроме того, из слов доктора он уже давно понял, что девочка, вероятно, не долго протянет, а потому последнее время ни на минуту не желал разлучаться с нею.

   Разве не он был причиной страданий Иринки?

   Как молила она его остаться тогда, не ехать, а он так грубо оттолкнул её, и вот теперь этот милый, так отчаянно преданный ему ребенок умирал на его глазах, и это он, он убил его!!!

   Эта мысль, как кошмар, преследовала Лёву и не давала ему покоя. Он прямо с ума сходил.

   А между тем Иринка с каждым днем становилась всё слабее и слабее. Лицо её приобрело желтоватый восковой оттенок, черты заострились, глаза, обведенные темными кругами, казались непомерно большими, пульс слабел…

   — Голубушка, уходит она от нас, уходит! — рыдала Дарья Михайловна, поверяя свое горе бабушке. Лёва и сам видел, что дни и даже часы жизни ребёнка были сочтены.

   Однажды, по просьбе Дарьи Михайловны, доктор заехал к ним во второй раз за день, вечером.

   Свет лампы под зелёным абажуром слабо освещал осунувшееся восковое лицо ребёнка.

   Иринка лежала неподвижно и больше не бредила. Доктор, заложив руки за спину, молча стоял над нею и прислушивался к частому, прерывистому дыханию девочки. Он даже не справлялся о температуре больной.

   По выражению лица его Лёва понял, что всё почти кончено.

  — Доктор, неужели ничего нельзя сделать?! — спросил он тихо, когда Дарья Михайловна вышла из комнаты.

  — Ничего нельзя! — ответил доктор. — По крайней мере медицина тут больше ничего не может, разве чудо какое спасет её, вероятно, сегодня ночью будет кризис, и тогда…

   — Тогда что?! — Лёва почти с ненавистью смотрел теперь на человека, который так холодно и равнодушно, как ему казалось, предсказывал смерть его маленькой Иринки. — Что тогда?!

   Доктор пожал плечами.

  — Видите ли, иногда во время кризиса наступает перелом болезни, — проговорил он нерешительно. — Но в данном случае я не предвижу этого: потрясение, по-видимому, было чересчур сильно, и ребёнок не вынес его; впрочем, если бы к больной вернулось сознание…

   Доктор не докончил, — вероятно, это и было бы тем чудом, о котором он только что говорил и в которое не верил, а потому, как человек добросовестный, он не желал внушать ложных и напрасных надежд.

   Вскоре он уехал.

   Дарья Михайловна заняла свое обычное место у постели Иринки. Лёва оставался в соседней комнате и нарочно не входил в детскую, стараясь овладеть собою.

   После разговора с доктором он был не в силах встретиться с глазу на глаз с Дарьей Михайловной, так как чувствовал, что несчастная мать всё ещё продолжает надеяться.

   Молодой человек был в отчаянии.

   «Итак, все конечно! Медицина бессильна, и только чудо, одно только чудо могло спасти её! Ну так пусть же будет это чудо, пусть оно совершится! — молил Лёва. — Там, где люди и наука бессильны, Ты, Ты можешь всё. Ты Один можешь!  её, спаси её, о Боже!» — Лёва опустил голову на руки и почувствовал, что плачет.

   Никогда ещё он так страстно не молился, так горячо не верил.

   «Спаси ее!»

   Кто-то неслышно вошел в комнату и тихонько остановился позади него…

   — Лёвушка… Лёва… — раздался хриплый, словно совсем чужой голос. — Она…

   Лёва быстро вскочил.

   В дверях стояла Дарья Михайловна и как-то странно покачивалась вся, точно ей трудно было держаться на ногах, и лицо у нее тоже было странное, не бледное, а какое-то серое.

  — Лёвушка, она…

   Лёва как сумасшедший кинулся к дверям.

  — Нет, не может быть! Не может быть!

   Но Дарья Михайловна продолжала покачиваться и всё глядела на него мертвым, неподвижным взглядом.

  — Уже… уже… Лёвушка, — проговорила она хриплым шепотом и молча несколько раз кивнула в сторону детской.

   Но Лёва уже был там.

   Он бросился на колени перед кроваткою девочки и приложил голову к её груди.

   Иринка по-прежнему лежала неподвижно, только темные круги под глазами стали будто ещё чернее.

   «Господи, спаси её! Неужели не дышит, кончено?! Нет, нет, вот что-то бьется, но, быть может, это только его сердце бьется?!»

   Лёва уже не верил себе и снова и снова прислушивался…

   Нет, это не его сердце так слабо бьется, его сердце громко-громко стучит в груди.

   Да, теперь ясно… она ещё дышит, дышит, ещё не всё кончено…

  — Дарья Михайловна, скорей, где мускус? Давайте капли!

   Молодой человек быстро влил лекарство в полуоткрытый рот больной; последнее время было почти бесполезно давать его, так как лекарство сейчас же выливалось обратно, но на этот раз, к счастью Лёвы, Иринка как будто проглотила часть жидкости, и только несколько капель вылилось на подушку.

   Лёва с напряженным вниманием следил за девочкой; прошло ещё несколько минут — что это, уж не мерещится ли ему? Лёве показалось, что дыхание Иринки становится как будто ровнее, покойнее, на лбу выступает легкая испарина, худенькие руки спокойно протянуты вдоль одеяла, и в них уже не заметно прежнего судорожного сжатия… Лёва вынул часы. Первый час ночи…

   «Должно быть, кризис, тот кризис, о котором говорил доктор… О Боже, спаси, спаси её!!!»