III

— Куда мог подеваться дядя Фриц? — Паула капризно дернула головкой и осторожно поставила в вазу букет сирени.— Придет, не беспокойся, — улыбнулся Фрид. — Ведь ты только что вошла, имей терпение. Я уже битый час его дожидаюсь.— Разве дверь была открыта?— Нет, заперта, но ключ торчал в замке.— Он ведь знает, что мы приходим по пятницам. А, нашла! — Паула победно помахала блокнотом. — Тут что-то написано!— В самом деле?— Натурально! Сидишь тут битый час и ничего не видишь! Ну Фрид! Ни на что путное мужчины не способны! Еще называют себя венцом творения! Итак: тут сначала несколько стихотворных строк, а потом: «Милые мои дети!..» Ага! «...Мне нужно пойти в город, чтобы купить сахару к чаю, киноварь и кобальтовую синь для палитры, а также шоколадные конфеты для лакомки Паулы. Кекс и масло на столе. Где чашки и сахар, вы знаете. Чай тоже. Чувствуйте себя как дома. Фриц».— Насчет лакомки — это камешек в твой огород, — ввернул Фрид.— Отнюдь! Ох уж этот дядя Фриц! Вовсе я не лакомка, — возмущенно выпалила Паула, грызя кекс.— Совсем не лакомка, — подтвердил Фрид и протянул ей всю вазочку.— Фрид, до чего же ты противный! — она топнула ножкой. — Научился у этого Эрнста, слова не скажет без насмешки. Мне восемнадцать лет, прошу это учесть! Я уже не ребенок, а молодая дама!— В этом никто и не сомневается!— А вот и нет! Ты сомневаешься! И обращаешься со мной, как с ребенком! Сомнение, выраженное в действиях.— Нижайше прошу о прощении, сударыня!— Ну вот, ты опять ехидничаешь.— Ах... Значит, так: прости, Паульхен, ты — молодая дама.— По правде?— Воистину! Ее плутовские глазки смеялись:— Вот и отлично! Ах, Фрид, глупенький, я вовсе не хочу быть молодой дамой. Она весело расхохоталась. Фрид совсем растерялся.«Вот и пойми этих длинноволосых», — подумал он.— Фрид...— Ну что еще?— Завтра мы пойдем принимать воздушные ванны, ясно?— С удовольствием, Паульхен. Может, пойдем и на море, поплаваем?— Отличная мысль! Чем больше отдаешься солнцу, воде и ветру, тем лучше! Ах, Фрид, до чего же приятно, принимая воздушные ванны, сбросить с себя одежду и предоставить доброму солнышку нежить и ласкать твое тело! Подумай только, недавно я сказала что-то подобное одной приятельнице, и та сочла все это в высшей степени неприличным. Вот какие люди еще существуют на белом свете!— Они полагают, что их тело — сосуд греха. А грех-то и есть главная радость жизни!— Дядя Фриц тоже всегда это повторяет. Мы должны не стесняться своего тела, а радоваться ему! Он и сам поклонник красоты! Более того! Он — служитель красоты! Как великолепно изображает он невинную наготу! Если я когда-нибудь и выйду замуж, то только за такого, как дядя Фриц. Да только второго такого не найти!— А ты знаешь, что он опять взялся за ту большую картину? Он нашел для нее модель!— Знаю, сударь. Это моя школьная подруга. Элизабет Хайндорф.— Она, наверное, существо особого сорта.— Само собой.— Ничего удивительного, раз она твоя подруга.— Вода уже кипит? Настройся на что-то другое, ладно?— Чайник уже поет.— Тогда тащи сюда и чайник и заварку. А также тарелки и чашки. Чтобы дядя Фриц не счел нас за лентяев. Фрид послушно расставил на столе тарелки и чашки, покуда Паульхен ловко заваривала чай.— Ах, Фрид! Все наоборот! Цветы поставь вон туда.— Может, с художественной точки зрения ты и прав, но с практической — все совсем наоборот. О, бестолковые мужчины, что бы вы делали без нас!— Ты права, Паульхен, без вас и жить не стоило бы! — раздался веселый голос от двери.— Наконец-то, дядя Фриц! Ну-ка покажи, что ты купил.— Тебя опять надули. О, мужчины! Она вздохнула и принялась разглядывать покупки. А Фрид поздоровался с Фрицем.— Над чем нынче трудился, Фрид?— Да так, ничего особенного. После обеда немного погулял по городскому валу и вновь сделал наброски нашего прекрасного старинного собора. На этот раз со стороны реки. А потом полежал на солнышке в Шелерберге и помечтал.— Это тоже труд, Фрид. Труд отнюдь не всегда и даже реже всего творчество. Гораздо больше времени занимает восприятие, и это не менее важно. Труд бывает активный и пассивный.— Я наблюдал за облаками... Облака — вечные изменчивые странники. Облака — как жизнь... Жизнь тоже вечно меняется, она так же разнообразна, беспокойна и прекрасна...— Только не говори этого при Эрнсте. Если он не в духе, то разразится целой тирадой о недозрелых грезах недорослей...— Бог с ним, Фриц. Когда он в духе, то грезит еще больше нашего брата. Мир прекрасен. И прекраснее всего — без людей.— В последнем письме Эрнст пишет так: «Самое прекрасное на земле — это люди. Меня занимает только живое. И в человеке оно, по-моему, наиболее ярко выражено». Вы оба правы, и надеюсь, оба признаете правоту друг друга.— Дядя Фриц, кончай разговоры, садись-ка за стол и пей чай. У меня все готово, а вы даже не обращаете внимания, — надула губки Паульхен.— Как красиво ты накрыла на стол!— Правда, красиво, дядя Фриц?— Да, очень даже красиво!— А ты, дядя Фриц, самый лучший человек на земле. Фрид никогда ничего приятного не скажет, он думает только об облаках и щеглах.— Потому что ты сочтешь, будто я насмехаюсь.– Паульхен, ты опять принесла цветы?– Да. И даже немного стащила. В городских скверах столько сирени, что я решила: ничего страшного, если там будет чуть меньше. А для нас чуть больше – это уже много. Так я поладила со своей совестью и взяла эти ветки.– Девчоночья мораль! – рассмеялся Фрид.– Спасибо тебе, Паульхен. Но не вступай в конфликт с законом. А то я уже начинаю бояться, что твое следующее письмо придет из тюрьмы.– Не бойся, дядя Фриц. Если полицейский меня заметит, я умильно погляжу ему в глаза, протяну цветочек и скажу: «Этот цветок я сорвала для вас!» Он меня и отпустит.– Или же тебя накажут еще строже – за попытку подкупа.– Да что вы, у девушек свои законы. Их всегда отпускают.– Согласно законам о несовершеннолетних и умственно отсталых, – съязвил Фрид.– А злым мальчишкам надо всыпать розог – верно, дядя Фриц?– Успокойтесь же! – попытался урезонить их Фриц.– Эту противную привычку насмешничать он перенял у отвратительного Эрнста. Раньше он был совсем другой!– Еще противнее?– Нет, приятнее!– Но быть «приятным» в глазах маленькой девочки вовсе не составляет цель моей жизни!– Ты – неотесанный варвар!– А ты – молодая дама.– Да, я дама...– К сожалению, в короткой юбке и с косичками.– Дядя Фриц, помоги же мне! Вышвырни его отсюда!– Но ведь он говорит чистую правду, Паульхен.– Так ты еще и берешь его сторону?– Нет, но ведь он делает тебе комплименты. Ты только вслушайся как следует. Молодая дама с косичками и пышной челкой – это же прелесть что такое!– Так-то оно так... Но... – Паула в задумчивости сунула палец в рот. – Фрид, ты это хотел сказать?– Конечно.– Ну, тогда давай помиримся. Дядя Фриц, у меня будет новое платье. Мама сказала, что ты поможешь нам выбрать материю. Согласен?– Безусловно. Тебе нравится васильковый цвет?– Васильковое у меня уже есть.– Тогда – белый шелк...– О, белое...– Ну, тогда тончайший батик на черном шелковом чехле – и совершенно необычайный фасон. Рукава в виде крыльев бабочки и так далее. Я нарисую.– О да, о да...– Vanitas vanitatum[7], – вздохнул Фрид. – Чем была бы женщина без платьев...– А мы и так бываем без платьев – на пляже...– Опять туда собираетесь, дети мои?– Да, дядя Фриц, уже совсем тепло.– Вот и прекрасно! Солнце делает чистыми и тело, и душу.– До свиданья, дядя Фриц.– Побудьте со мной еще немного, детки.– Нет, тебе же нужно работать. До свиданья... До свиданья...И Паула, пританцовывая, выскочила за дверь.– Наш местный смерч! – промолвил Фриц. – Нынче Общество красивых национальных традиций устраивает вечер старинных хороводов. Сходите туда.– Хорошо! До свидания, Фриц.Фриц широким шагом пустился вдогонку Пауле. В комнате воцарилась тишина.Солнце светило в маленькое окошко в крыше и рисовало на полу золотистые крендели. Фриц набил табаком трубку. Потом поставил на стол металлическую пепельницу тонкой чеканки, похожую на греческую чашу, раскурил трубку и стал глядеть сквозь голубые кольца дыма. В тот прощальный вечер они с Лу пили пурпурное вино из этой мерцающей чаши, потому что у него не было бокалов, – да они в них и не нуждались, когда Лу по дороге в церковь на церемонию обручения еще раз забежала к нему, обняла его и зарыдала: «Я не могу... Не могу, любимый...»Тут и у Фрица из глаз полились слезы, и он выдавил: «Оставайся... Оставайся со мной...»Тем не менее они расстались – пришлось расстаться.В тот вечер, переполненные чувствами от этой прощальной встречи, они подняли золотистую чашу с искрящимся вином к звездам и прокричали им о своей любви и своей боли.Фриц отложил трубку в сторону и пошел в мастерскую. Вытащив подрамник с холстом, он начал писать. Час проходил за часом – Фриц ничего не слышал, так погружен был в свою работу. Наконец сгустившиеся сумерки вынудили его отложить кисть. Он провел ладонью по лбу и оглядел сделанное. Потом с довольным видом отодвинул мольберт, насвистывая, взял трость и шляпу и вышел на вечернюю улицу.Каштаны мирно покачивали кронами.Спустя час Фриц вернулся. Он зажег лампу и принялся просматривать номера журнала «Красота».За окном на землю медленно опускалась ночь.Несколько чудесных фотографий обнаженного тела чрезвычайно пришлись ему по вкусу.Вдруг в дверь постучали.Он решил, что это кто-нибудь из его юных друзей.– Прошу.На пороге выросла высокая элегантная дама, и чистый дрожащий голос сказал:– Добрый вечер, господин Шрамм. Фриц вскочил.– Сударыня, как я рад...– Я вам не помешаю?– Только в том случае, если сразу же захотите уйти.– Значит, не мешаю. Вы мне столько рассказывали о своем Приюте Грез, что меня разобрало любопытство...Она сбросила шелковый плащ на руки Фрица и огляделась. А Фриц залюбовался ею. Тонкий шелк мягкими складками ниспадал с ее высокой фигуры. Беломраморная шея гордо вздымалась из глубокого выреза платья, легко поддерживая красивую голову с копной темных волос. На шее поблескивала нитка матового жемчуга.– Вы ничуть не преувеличили, господин Шрамм, эта комната и впрямь приют грез. Тут так уютно и покойно. Я не выношу бальных залов, залитых светом множества свечей. Так что здесь мне вдвойне приятно.Фриц пододвинул гостье кресло, и она небрежно опустилась в него.– Нынче вечером я угощу вас чаем с английскими бисквитами. Только не возражайте! А потом – никаких конфет, зато – представьте себе! – вишни, уже сейчас, в мае. Один друг прислал мне сегодня утром посылку из Италии. Затем выкурим по сигарете. Согласны?Она кивнула и с удовольствием следила за его приготовлениями.– У вас здесь все дышит покоем, господин Шрамм. Нынче это большая редкость. Все гонятся за счастьем и золотом, что отнюдь не одно и то же. И тем не менее в конечном счете зачастую – одно и то же. Вы нашли свое счастье, господин Шрамм?– Я не знаю, что такое счастье, особенно если иметь в виду расхожее обывательское понятие: истинное счастье – в довольстве. Это, конечно, верно – но только в среднем. Для нас, людей с чувствительной нервной системой, с особым душевным складом, я бы сказал так истинное счастье – это мир в душе! Это почти то же самое, и все же совсем другое. Довольство может быть просто так, само собой, без борьбы, без особых усилий. И даже большей частью так оно и есть. Мир в душе обретаешь только после борьбы, после жестоких боев и блужданий. Ясное понимание своего «я»...– Оно есть у вас, господин Шрамм?– Я сейчас скажу, сударыня, хотя мир в моей душе отнюдь не золотой. Скорее, смутно-фиолетовый, меланхоличный... Но все-таки мир.– Когда его обретаешь?– Когда находишь путь к себе.– Это трудно?– Это – самое трудное!Женщина кивнула.– И требуется еще одно: оставаться верным самому себе.– Но это невозможно, господин Шрамм.– Возможно, если владеешь своей душой.– Тогда нужно стать отшельником. А разве это достижимо, когда живешь среди людей?– Не просто достижимо, а так оно и есть. Если у тебя своя интонация, своя песня, свой тон – ты и есть такой человек.– Но в обществе подобных людей не найдешь. Там есть остроумные, утонченные, хорошо воспитанные, но Человека с большой буквы там нет.– Неужели в самом деле все так плохо? Может быть, нужно приложить немного усилий? Правда, такие люди не всегда самые интересные и выдающиеся...Женщина задумчиво взглянула на него.– Вы совсем не такой, господин Шрамм.– С каких это пор дамы стали говорить комплименты мужчинам?– Это не комплимент. В ранней юности я мечтала о таком друге, как вы. Вероятно, тогда многое вышло бы по-другому.– Я люблю – и этим все сказано.– Любите?– Правда, не в общепринятом смысле. Я люблю все: природу, людей, деревья, облака, страдания, смерть. Одним словом – жизнь! Я – оптимист и экстремист любви.– У вас было мало разочарований...– Очень много!– И тем не менее?– И тем не менее!– Странно...Лампа начала потрескивать. Фриц взял серебряное блюдо с вишнями и поставил его перед дамой.– Нынче вечером вы не играете, сударыня?– Завтра начну. Видите ли, именно поэтому я и подумала о вас и решила вас навестить...Женщина вынула из сумочки программку и протянула Фрицу.Он прочел вполголоса: «Богема» – опера Россини. Мими – Ланна Райнер».– Да, я должна петь партию бедной маленькой Мими. На генеральной репетиции сегодня я очень живо вспоминала вас и ваш Приют Грез. Наши актеры нынче – уже совсем не богема. Они хорошо воспитаны, очень корректны, весьма добропорядочны, а у вас я все еще ощущаю некоторый налет эдакого...– Вы играете завтра в «Богеме», – мечтательно протянул Фриц. – Я долго не мог слушать эту вещь, потому что она меня слишком брала за живое. Там изображена очень сходная судьба. – Он кивнул на красивый портрет на стене. – Но завтра я обязательно пойду.– Я очень рада. Может быть, вы потом скажете мне свое мнение?– Когда это можно будет сделать?– В тот же вечер.– Но вы же наверняка приглашены?– Да, это правда – даже всей мужской частью местных сливок общества.– Значит...– Вовсе нет! Эти пошляки мне отвратительны. Я хочу наконец беседовать с настоящими людьми. А говорить комплименты всякий мастер. Цель всегда крайне эгоистична и насквозь видна. Терпеть их не могу! – Она встала. – Значит, около десяти у малого входа.Фриц поцеловал ей руку.– Благодарю вас за это.Она странно взглянула на него.Потом ушла. Фриц светил ей, пока она спускалась по лестнице. Лампа отбрасывала диковинные пятна света и тени на ступени и перила.Еще час Фриц посидел при лампе. Он больше не читал, просто размышлял о странностях человеческого бытия. Его даже дрожь пробрала, когда он подумал, насколько все случайно и призрачно в жизни. Капелька тумана, дуновение вечернего ветерка – они не ведают, откуда берутся и куда деваются... Так и человеческая жизнь – лишь смутный сон перед рассветом...Свет лампы покойно лежал на красивом портрете.И лицо на нем улыбалось.

——————————————————[7]- Суета сует(лат.).