XVI

Я еду с хозяином на лодке по улицам Ярмарки, среди каменных лавок, залитых половодьем до высоты вторых этажей. Я - на веслах, хозяин, сидя на корме, неумело правит, глубоко запуская в воду кормовое весло, лодка неуклюже юлит, повертывая из улицы в улицу по тихой, мутно задумавшейся воде.- Эх, высока нынче вода, чёрт ее возьми! Задержит она работы, - ворчит хозяин, покуривая сигару; дым ее пахнет горелым сукном.- Тише! - испуганно кричит он. - На фонарь едем!Справился с лодкой и ругается:- Ну и лодку дали, подлецы!..Он показывает мне места, где, после спада воды, начнутся работы по ремонту лавок. Досиня выбритый, с подстриженными усами и сигарой во рту, он не похож на подрядчика. На нем кожаная куртка, высокие до колен сапоги, через плечо - ягдташ, в ногах торчит дорогое двухствольное ружье Лебеля. Он то и дело беспокойно передвигает кожаную фуражку - надвинет ее на глаза, надует губы и озабоченно смотрит вокруг; собьет фуражку на затылок, помолодеет и улыбается в усы, думая о чем-то приятном, - и не верится, что у него много работы, что медленная убыль воды беспокоит его, - в нем гуляет волна каких-то, видимо, неделовых дум.А я подавлен чувством тихого удивления: так странно видеть этот мертвый город, прямые ряды зданий с закрытыми окнами, - город, сплошь залитый водою и точно плывущий мимо нашей лодки.Небо серое. Солнце заплуталось в облаках, лишь изредка просвечивая сквозь их гущу большим серебряным, по-зимнему, пятном.Вода тоже сера и холодна; течение ее незаметно; кажется, что она застыла, уснула вместе с пустыми домами, рядами лавок, окрашенных в грязно-желтый цвет. Когда сквозь облака смотрит белесое солнце, всё вокруг немножко посветлеет, вода отражает серую ткань неба, - наша лодка висит в воздухе между двух небес; каменные здания тоже приподнимаются и чуть заметно плывут к Волге, Оке. Вокруг лодки качаются разбитые бочки, ящики, корзины, щепа и солома, иногда мертвой змеей проплывет жердь или бревно.Кое-где окна открыты, на крышах рядских галерей сушится белье, торчат валяные сапоги; из окна на серую воду смотрит женщина, к вершине чугунной колонки галерей причалена лодка, ее красный борт отражен водою жирно и мясисто.Кивая головой на эти признаки жизни, хозяин объясняет мне:- Это - ярмарочный сторож живет. Вылезет из окна на крышу, сядет в лодку и ездит, смотрит - нет ли где воров? А нет воров - сам ворует...Он говорит лениво, спокойно, думая о чем-то другом. Вокруг тихо, пустынно и невероятно, как во сне. Волга и Ока слились в огромное озеро; вдали, на мохнатой горе пестро красуется город, весь в садах, еще темных, но почки деревьев уже набухли, и сады одевают дома и церкви зеленоватой теплой шубой. Над водою стелется густо пасхальный звон, слышно, как гудит город, а здесь - точно на забытом кладбище.Наша лодка вертится между двух рядов черных деревьев, мы едем Главной линией к Старому собору. Сигара беспокоит хозяина, застилая ему глаза едким дымом, лодка то и дело тычется носом или бортом о стволы деревьев, - хозяин раздраженно удивляется:- Этакая подлая лодка!- Да вы не правьте.- Как же можно? - ворчит он. - Если в лодке двое, то всегда - один гребет, другой правит. Вот - смотри: Китайские ряды...Я давно знаю Ярмарку насквозь; знаю и эти смешные ряды с нелепыми крышами; по углам крыш сидят, скрестив ноги, гипсовые фигуры китайцев; когда-то я со своими товарищами швырял в них камнями, и у некоторых китайцев именно мною отбиты головы, руки. Но я уже не горжусь этим...- Ерунда, - говорит хозяин, указывая на ряды. - Кабы мне дали строить это...Он свистит, сдвигая фуражку на затылок.А мне почему-то думается, что он построил бы этот каменный город так же скучно, на этом же низком месте, которое ежегодно заливают воды двух рек. И Китайские ряды выдумал бы...Утопив сигару за бортом, он сопроводил ее плевком отвращения и говорит:- Скушно, Пешко́в! Скушно. Образованных людей - нет, поговорить - не с кем. Захочется похвастать - а перед кем? Нет людей. Всё плотники, каменщики, мужики, жулье...Он смотрит вправо, на белую мечеть, красиво поднявшуюся из воды, на холме, и продолжает, словно вспоминая забытое:- Начал я пиво пить, сигары курю, живу под немца. Немцы, брат, народ деловой, т-такие звери-курицы! Пиво - приятное занятие, а к сигарам - не привык еще! Накуришься, жена ворчит: «Чем это от тебя пахнет, как от шорника?» Да, брат, живем, ухитряемся... Ну-ка, правь сам...Положив весло на борт, он берет ружье и стреляет в китайца на крыше, - китаец не потерпел вреда, дробь осеяла крышу и стену, подняв в воздухе пыльные дымки.- Не попал, - без сожаления сознается стрелок и снова вкладывает в ружье патрон.- Ты как насчет девчонок - разговелся? Нет? А я в тринадцать лет уже влюблялся...Он рассказывает, как сон, историю своей первой любви к горничной архитектора, у которого он жил учеником. Тихонько плещет серая вода, омывая углы зданий, за собором тускло блестит водная пустыня, кое-где над нею поднимаются черные прутья лозняка.В иконописной мастерской часто певали семинарскую песню:Море синее,Море бурное...Скука смертельная, должно быть, это синее море...- Ночей не спал, - говорит хозяин. - Бывало, встану с постели и стою у двери ее, дрожу, как собачонка, - дом холодный был! По ночам ее хозяин посещал, мог меня застать, а я - не боялся, да...Он говорил задумчиво, точно рассматривая старое, изношенное платье - можно надеть еще раз или нет?- Заметила она меня, пожалела, распахнула дверь и зовет: «Иди, дурачок...»Я много слышал таких рассказов, надоели они мне, хотя в них была приятная черта, - о первой своей «любви» почти все люди говорили без хвастовства, не грязно, а часто так ласково и печально, что я понимал: это было самое лучшее в жизни рассказчика. У многих, кажется, только это и было хорошо.Смеясь и качая головой, хозяин восклицает удивленно:- A жене этого не скажешь, ни-ни! Ну, что тут такого? А не расскажешь! Вот история...Он рассказывает не мне, а себе самому. Если бы он молчал, говорил бы я, - в этой тишине и пустоте необходимо говорить, петь, играть на гармонии, а то навсегда заснешь тяжким сном среди мертвого города, утонувшего в серой, холодной воде.- Первое - не женись рано! - поучает он меня. - Женитьба - это, брат, дело громаднейшей важности! Жить можно где хочешь и как хочешь, - твоя воля! Живи в Персии - магометашкой, в Москве - городовым, горюй, воруй, - всё можно поправить! А жена - это, брат, как погода, ее не поправишь... нет! Это, брат, не сапог - снял да бросил...Лицо у него изменилось, он смотрел на серую воду, прихмурив брови, тер пальцем горбатый нос и бормотал:- Н-да, брат... Гляди в оба! Положим - ты во все стороны гнешься, а всё прямо стоишь... ну, однако - всякому свой капкан поставлен...Мы въезжаем в кусты Мещерского озера, оно слилось с Волгой.- Тише греби, - шепчет хозяин, направляя ружье в кусты.Застрелив несколько тощих куликов, он командует:- Едем в Кунавино! Я останусь там до вечера, а ты скажешь дома, что я с подрядчиками задержался...Высадив его на одной из улиц слободы, тоже утопленной половодьем, я возвращаюсь Ярмаркой на Стрелку, зачаливаю лодку и, сидя в ней, гляжу на слияние двух рек, на город, пароходы, небо. Небо, точно пышное крыло огромной птицы, всё в белых перьях облаков. В синих пропастях между облаками является золотое солнце и одним взглядом на землю изменяет всё на ней. Всё вокруг движется бодро и надежно, быстрое течение реки легко несет несчетные звенья плотов; на плотах крепко стоят бородатые мужики, ворочают длинные весла и орут друг на друга, на встречный пароход. Маленький пароход тащит против течения пустую баржу, река сносит, мотает его, он вертит носом, как щука, и пыхтит, упрямо упираясь колесами в воду, стремительно бегущую встречу ему. На барже, свесив ноги за борт, сидят плечо в плечо четыре мужика - один в красной рубахе - и поют песню; слов не слышно, но я знаю ее.Мне кажется, что здесь, на живой реке, я всё знаю, мне всё близко и всё я могу понять. А город, затопленный сзади меня, - дурной сон, выдумка хозяина, такая же малопонятная, как сам он.Досыта насмотревшись на всё, я возвращаюсь домой, чувствую себя взрослым человеком, способным на всякую работу. По дороге я смотрю с горы кремля на Волгу, - издали, с горы, земля кажется огромной и обещает дать всё, чего захочешь.Дома у меня есть книги; в квартире, где жила Королева Марго, теперь живет большое семейство: пять барышень, одна красивее другой, и двое гимназистов, - эти люди дают мне книги. Я с жадностью читаю Тургенева и удивляюсь, как у него всё понятно, просто и по-осеннему прозрачно, как чисты его люди и как хорошо всё, о чем он кротко благовестит.Читаю «Бурсу» Помяловского и тоже удивлен: это странно похоже на жизнь иконописной мастерской; мне так хорошо знакомо отчаяние скуки, перекипающее в жестокое озорство.Хорошо было читать русские книги, в них всегда чувствовалось нечто знакомое и печальное, как будто среди страниц скрыто замер великопостный звон, - едва откроешь книгу, он уже звучит тихонько.«Мертвые души» я прочитал неохотно; «Записки из мертвого дома» - тоже; «Мертвые души», «Мертвый дом», «Смерть», «Три смерти», «Живые мощи» - это однообразие названий книг невольно останавливало внимание, возбуждая смутную неприязнь к таким книгам. «Знамение времени», «Шаг за шагом», «Что делать?», «Хроника села Смурина» - тоже не понравились мне, как и все книги этого порядка.Но мне очень нравились Диккенс и Вальтер Скотт, этих авторов я читал с величайшим наслаждением, по два-три раза одну и ту же книгу. Книги В. Скотта напоминали праздничную обедню в богатой церкви, - немножко длинно и скучно, а всегда торжественно; Диккенс остался для меня писателем, пред которым я почтительно преклоняюсь, - этот человек изумительно постиг труднейшее искусство любви к людям.По вечерам на крыльце дома собиралась большая компания: братья К., их сестры, подростки; курносый гимназист Вячеслав Семашко; иногда приходила барышня Птицына, дочь какого-то важного чиновника. Говорили о книгах, о стихах, - это было близко, понятно и мне; я читал больше, чем все они. Но чаще они рассказывали друг другу о гимназии, жаловались на учителей; слушая эти рассказы, я чувствовал себя свободнее товарищей, очень удивлялся силе их терпения, но все-таки завидовал им - они учатся!Мои товарищи были старше меня, но я казался сам себе более взрослым, более зрелым и опытным, чем они; это несколько смущало меня - мне хотелось чувствовать себя ближе к ним. Я приходил домой поздно вечером, в пыли и грязи, насыщенный впечатлениями иного порядка, чем их впечатления, в сущности - очень однообразные. Они много говорили о барышнях, влюблялись то в одну, то в другую, пытались сочинять стихи; нередко в этом деле требовалась моя помощь, я охотно упражнялся в стихосложении, легко находил рифмы, но почему-то стихи у меня всегда выходили юмористическими, а барышню Птицыну, которой чаще других назначались стихотворения, я обязательно сравнивал с овощами - с луковицей.Семашко говорил мне:- Какие же это стихи? Это - сапожные гвозди.Не желая ни в чем отставать от них, я тоже влюбился в барышню Птицыну. Не помню, чем это выражалось у меня, но кончилось - плохо; по гнилой зеленой воде Звездина пруда плавала половица, и я предложил покатать барышню на этой доске. Она согласилась, я подвел доску к берегу и встал на нее, - одного меня она держала хорошо. Но когда пышно одетая барышня, вся в кружевах и лентах, грациозно встала на другом конце доски, а я гордо оттолкнулся палкой от земли, проклятая половица завиляла под нами, и барышня нырнула в пруд. Я рыцарски бросился за нею, быстро извлек ее на берег, - испуг и зеленая тина пруда уничтожили красоту моей дамы!Грозя мне мокрым кулачком, она кричала:- Это ты нарочно утопил меня!И, не поверив искренности моих оправданий, с той поры стала относиться ко мне враждебно.В общем в городе жилось не очень интересно; старая хозяйка относилась ко мне неприязненно, как раньше; молодая смотрела на меня подозрительно; Викторушка, еще более порыжевший от веснушек, фыркал на всех, чем-то неизлечимо обиженный.Чертежной работы у хозяина было много; не успевая одолеть ее вдвоем с братом, он пригласил в помощники вотчима моего.Однажды я пришел с Ярмарки рано, часов в пять, и, войдя в столовую, увидал забытого мною человека у чайного стола, рядом с хозяином. Он протянул мне руку.- Здравствуйте...Я ошалел от неожиданности, сразу пожаром вспыхнуло прошлое, обожгло сердце.- Испугался даже, - крикнул хозяин.Вотчим смотрел на меня с улыбкой на страшно худом лице; его темные глаза стали еще больше, весь он был потертый, раздавленный. Я сунул руку в его тонкие горячие пальцы.- Ну вот, снова встретились, - сказал он, покашливая.Я ушел, ослабев, как избитый.Между нами установились какие-то осторожные и неясные отношения - он называл меня по имени и отчеству, говорил со мною как с равным.- Когда пойдете в лавку, пожалуйста, купите мне четверть фунта табаку Лаферм, сотню гильз Викторсон и фунт вареной колбасы...Деньги, которые он давал мне, всегда были неприятно нагреты его горячей рукой. Было ясно, что он - чахоточный и не жилец на земле. Он знал это и говорил спокойным баском, закручивая острую черную бородку:- У меня болезнь почти неизлечимая. Впрочем, если много употреблять мяса, то - можно поправиться. Может быть, я поправлюсь.Ел он невероятно много, ел и курил папиросы, выпуская их изо рта только во время еды. Я каждый день покупал ему колбасу, ветчину, сардины, но сестра бабушки уверенно и почему-то злорадно говорила:- Смерть закусками не накормишь, ее не обманешь, нет!Хозяева относились к вотчиму с обидным вниманием, упорно советовали ему попробовать то или иное лекарство, но за глаза высмеивали его.- Дворянин! Крошки, говорит, надобно чаще сметать со столов, мухи, дескать, разводятся от крошек, - рассказывала молодая хозяйка, а старуха ей вторила:- Как же, дворянин! Сюртучишко-то весь протерся, залоснился, а он его всё еще щеткой шаркает. Привередник, чтобы - ни пылинки!А хозяин точно утешал их:- Погодите, звери-курицы, умрет он скоро!..Это бессмысленное враждебное отношение мещан к дворянину невольно сближало меня с вотчимом. Мухомор - тоже поганый гриб, да хоть красив!Задыхавшийся среди этих людей, вотчим был похож на рыбу, случайно попавшую в куриный садок, - нелепое сравнение, как нелепа была вся эта жизнь.Я стал находить в нем черты Хорошего Дела - человека, незабвенного для меня; его и Королеву я украшал всем лучшим, что мне давали книги, им отдавал я чистейшее мое, все фантазии, порожденные чтением. Вотчим - такой же чужой и нелюбимый человек, как Хорошее Дело. Он держался со всеми в доме ровно, никогда не заговаривал первый, отвечал на вопросы как-то особенно вежливо и кратко. Мне очень нравилось, когда он учил хозяина: стоит у стола, согнувшись вдвое, и, постукивая сухим ногтем по толстой бумаге, спокойно внушает:- Здесь необходимо связать стропила ключом. Это пресечет силу давления на стены, иначе стропила будут распирать стены...- Верно, чёрт возьми! - бормотал хозяин, а жена говорила ему, когда вотчим уходил:- Просто удивляюсь, как ты позволяешь учить себя!Ее почему-то особенно раздражало, когда вотчим после ужина чистил зубы и полоскал рот, выгибая острый кадык.- По-моему, - кислым голосом говорила она, - вам, Евгений Васильич, вредно так загибать голову.Он, вежливо улыбаясь, спрашивал:- Почему же?- Да... так уж...Он начинал чистить костяной палочкой свои синеватые ногти.- Скажите, ногти еще чистит! - волновалась хозяйка, - Умирает, а туда же...- Эхе-хе! - вздыхал хозяин. - Сколько на вас, звери-курицы, глупости наросло...- Да ты что это говоришь? - возмущалась супруга.А старуха по ночам пылко жаловалась богу:- Господи, вот повесили мне на шею гнилого этого, а Викторушка - опять в стороне...Викторушка стал подражать манерам вотчима, его медленной походке, уверенным движениям барских рук, его уменью как-то особенно пышно завязывать галстук и ловко, не чавкая, есть. Он то и дело грубо спрашивал:- Максимов, как по-французски - колено?- Меня зовут Евгений Васильевич, - спокойно напоминал вотчим.- Ну, ладно! А - грудь?За ужином Викторушка командовал матери:- Ma мер, донне муазанкор 1 солонины!- Ах ты, французик, - умилялась старуха.Вотчим невозмутимо, как глухонемой, жевал мясо, ни на кого не глядя.Однажды старший брат сказал младшему:- Теперь, Виктор, когда ты по-французски выучился, тебе надо любовницу завести...Это был единственный раз, когда, я помню, вотчим молча улыбнулся.А хозяйка возмущенно бросила ложку на стол и закричала мужу:- Как тебе не стыдно пакости при мне говорить!Иногда вотчим приходил ко мне в чернью сени; там, под лестницей на чердак, я спал; на лестнице, против окна, читал книги.- Читаете? - спрашивал он, выдыхая дым; в груди у него шипели головни. - Что это?Я показывал книгу.- Ах, - говорил он, взглянув на титул, - это я, кажется, читал! Хотите курить?Курили, поглядывая в окно на грязный двор; он говорил:- Очень жаль, что вы не можете учиться, у вас, кажется, есть способности...- Вот я учусь, читаю...- Этого мало, нужна - школа, система...Хотелось сказать ему:«У вас, сударь мой, и школа и система была, а - что толку?»Но он, как бы подозревая мои мысли, добавлял:- При наличии характера - школа хорошо воспитывает. Жизнь могут двигать только очень грамотные люди...Не однажды он советовал мне:- Вы бы лучше ушли отсюда, не вижу здесь смысла и пользы для вас...- Мне нравятся рабочие.- А... Чем же?- Интересно с ними.- Может быть...А однажды он сказал:- Какая, в сущности, дрянь эти наши хозяева, дрянь...Вспомнив, как и когда произнесла это слово моя мать, я невольно отодвинулся от него, - он спросил, улыбаясь:- Вы не так думаете?- Так.- Ну да... Я это вижу.- Хозяин все-таки нравится мне...- Да, он пожалуй, добрый мужик... Но - смешной.Мне хотелось говорить с ним о книгах, но он, видимо, не любил книг и не однажды советовал:- Вы - не увлекайтесь, в книгах всё очень прикрашено, искажено в ту или иную сторону. Большинство пишущих книги - это люди вроде нашего хозяина, мелкие люди.Подобные суждения казались мне смелыми и подкупали меня.Как-то раз он спросил меня:- Вы читали Гончарова?- «Фрегат „Паллада"».- Это очень скучно, «Паллада». Но вообще Гончаров - самый умный писатель в России. Советую прочитать его роман «Обломов». Это наиболее правдивая и смелая книга у него. И вообще в русской литературе - лучшая книга...О Диккенсе он говорил:- Это - чепуха, уверяю вас... А вот в приложениях к газете «Повое время» печатается весьма интересная вещь «Искушение святого Антония» - это вы прочитайте! Вы, кажется, любите церковь и всё это, церковное? «Искушение» вам будет полезно...Он сам принес мне пачку приложений, я прочитал мудрую работу Флобера; она напомнила мне бесчисленные жития святых, кое-что из историй, рассказанных начетчиком, но особенно глубокого впечатления не вызвала; гораздо более мне понравились напечатанные рядом с нею «Мемуары Упилио Файмали, укротителя зверей».Когда я сознался в этом вотчиму, он спокойно заметил:- Значит - вам еще рано читать такие вещи! Но - не забывайте об этой книге...Иногда он долго сидел со мною, не говоря ни слова, только покашливая и непрерывно исходя дымом. Его красивые глаза жутко горели. Я тихонько смотрел на него и забывал, что этот человек, умирающий так честно и просто, без жалоб, когда-то был близок моей матери и оскорблял ее. Я знал, что он живет с какой-то швейкой, и думал о ней с недоумением и жалостью: как она не брезгует обнимать эти длинные кости, целовать этот рот, из которого тяжко пахнет гнилью? Так же, как, бывало, Хорошее Дело, вотчим неожиданно говорил что-то очень свое:- Я люблю гончих собак, они - глупые, но я их люблю. Очень красивы. Красивые женщины часто бывают глупы...Я не без гордости думал:«Знал бы ты - Королеву Марго!»- У всех людей, которые долго живут в одном доме, лица становятся одинаковыми, - сказал он однажды; я записал это в свою тетрадь.Я ждал этих изречений, как благостыни, - приятно было слышать необычные сочетания слов в доме, где все говорили бесцветным языком, закостеневшим в истертых, однообразных формах.Вотчим никогда не говорил со мною о матери, даже, кажется, имени ее не произнес никогда; это очень нравилось мне, возбуждая чувство, близкое уважению к нему.Как-то раз я спросил его о боге, - не помню, что именно; он взглянул на меня и очень спокойно сказал:- Не знаю. Я в бога не верю.Я вспомнил Ситанова и рассказал о нем, а вотчим, внимательно выслушав меня, заметил всё так же спокойно:- Он рассуждает, а рассуждающий все-таки верит во что-то... Я просто - не верю!- А разве это можно?- Почему же нельзя? Вот видите - не верю...Я видел одно - он умирает. Едва ли я жалел его, но впервые почувствовал острый и естественный интерес к умирающему ближнему, к тайне смерти.Вот - сидит человек, касаясь меня коленом, горячий, думающий; уверенно расставляет людей по линиям своих отношений к ним; говорит обо всем, как имущий власть судить и разрешать, - в нем есть нечто нужное мне или нечто, оттеняющее ненужное для меня. Это - существо непостижимой сложности, вместилище бесконечного вихря мыслей; как бы я ни относился к нему, он является частью меня самого, живет где-то во мне, я о нем думаю, и тень души его лежит на моей душе. Завтра он весь исчезнет, весь, со всем, что скрыто в его голове, сердце, что я - мне кажется - умею читать в его красивых глазах. Когда он исчезнет - порвется одна из живых нитей, связующих меня с миром, останется воспоминание, но - оно целиком во мне, навсегда ограничено, неизменно. А живое, изменяющееся - уйдет...Но это - мысли, а за ними лежит то невыразимое словом, что родит и питает их, что, властно понуждая всматриваться в явления жизни, от каждого из них требует ответа - зачем?- Кажется, я скоро лягу, знаете, - сказал вотчим однажды, в дождливый день. - Такая глупая слабость! И ничего не хочется...На другой день за вечерним чаем он особенно тщательно сметал со стола и с колен крошки хлеба, отстранял от себя что-то невидимое, а старуха-хозяйка, глядя на него исподлобья, говорила снохе шёпотом:- Гляди - ощипывается, чистится...Дня через два он не пришел работать, а потом старая хозяйка сунула мне большой белый конверт, говоря:- На-ко, вчера еще бабенка принесла, о́полдень, да забыла я отдать. Миленькая бабенка-то, а уж как она тебе приходится - не знаю, право!В конверте, на листе бумаги с бланком больницы, было написано крупными буквами:«Будете иметь свободный час - придите повидаться. Я в Мартыновской. E. М.»На другой день, утром, я сидел в больничной палате, на койке вотчима; он был длиннее койки, и ноги его, в серых, сбившихся носках, торчали сквозь прутья спинки. Красивые глаза, мутно плутая по желтым стенам, останавливались на моем лице и на маленьких руках девушки, сидевшей на табурете у изголовья. Она положила руки на подушку, и вотчим терся щекой о них, открыв рот. Девушка была полненькая, в темном гладком платье; по ее овальному лицу медленно стекали слезы; мокрые голубые глаза, не отрываясь, смотрели в лицо вотчима, на острые кости, большой заострившийся нос и темный рот.- Священника бы, - шептала она, - а он не велит... не понимает ничего...И, сняв руки с подушки, она прижала их к груди, точно молясь.На минуту вотчим пришел в себя, посмотрел в потолок, серьезно нахмурясь и словно вспоминая что-то, потом подвинул ко мне свою тощую руку.- Вы? Спасибо. Вот, видите... Чувствую очень глупо... себя...Это его утомило, он закрыл глаза; я погладил его длинные холодные пальцы с синими ногтями, девушка тихо попросила:- Евгений Васильевич, согласитесь, пожалуйста!- Вот - познакомьтесь, - проговорил он, указав на нее глазами. - Милый человек...Замолчал, всё шире открывая рот, и вдруг вскрикнул хрипло, точно воров; завозился на койке, сбивая одеяло, шаря вокруг себя голыми руками; девушка тоже закричала, сунув голову в измятую подушку.Умер вотчим быстро; умер и тотчас похорошел.Я вышел из больницы под руку с девушкой. Она качалась, как больная, плакала. В руке у нее был сжатый в ком платок; поочередно прикладывая его к глазам, она свертывала платок всё тучке и смотрела на него так, как будто это было самое драгоценное и последнее ее.Вдруг остановилась, прижавшись ко мне, говоря с упреком:- И до зимы не дожил... Ах, господи, господи, что же это такое?Потом протянула мне руку, мокрую от слез.- Прощайте. Он вас очень хвалил. Хоронить - завтра.- Проводить вас до дому?Она оглянулась.- Зачем же? Теперь - день, не ночь.Из-за угла переулка я посмотрел вслед ей, - шла она тихонько, как человек, которому некуда торопиться.Был август, уже с деревьев падал лист.У меня не нашлось времени проводить вотчима на кладбище, и я никогда больше не видел эту девушку...-----------------------------------------1Мамаша, дайте мне еще (искаж. франц.).