глава 3

Ночной клуб оказался одним из типичных заведений, какими управляют русские белоэмигранты, после революции 1917 года их повсюду в Европе великое множество, от Берлина до Лиссабона. Повсюду те же официанты, в прошлом аристократы, те же хоры из бывших гвардейских офицеров, те же высокие цены и то же меланхолическое настроение.И освещение повсюду одинаковое, приглушенное, на какое я и рассчитывал. Немцы, о которых говорил официант, явно не были эмигрантами. Вероятно, шпионы, сотрудники посольства или служащие немецких фирм.- Русские устроились получше, чем мы, - сказал Шварц. - Правда, они стали эмигрантами на пятнадцать лет раньше. А пятнадцать лет несчастья - долгий срок, много опыта накопишь.- Они были первой волной эмиграции, - заметил я. - Им еще сочувствовали. Разрешали работать, выдавали документы. Нансеновские паспорта. Когда эмигрантами стали мы, мир давным-давно израсходовал свое сочувствие. Мы были докучливы, как термиты, и почти никто за нас не вступался. Мы не вправе работать, не вправе существовать, и документов у нас нет как нет.С первой же минуты в клубе я занервничал. Вероятно, объяснялось это изолированностью помещения с множеством занавесей, сознанием, что здесь присутствуют немцы, и тем, что сидел я слишком далеко от двери - не убежишь, а я привык всюду сидеть рядом с выходом. Вдобавок я больше не видел парохода, что опять-таки усиливало нервозность. Кто знает, вдруг он снимется с якоря ночью, раньше объявленного срока, по причине непредвиденных обстоятельств. Шварц, похоже, это почувствовал. Слазил в карман, положил билеты передо мной:- Возьмите. Я не работорговец. Возьмите их и уходите, если хочется.Сгорая от стыда, я посмотрел на него:- Вы превратно меня поняли. У меня есть время. Сколько угодно.Шварц не ответил. Ждал. Я взял билеты, спрятал в карман.- Я постарался найти поезд, который прибывал в Оснабрюк под вечер, - продолжал он как ни в чем не бывало. - Меня вдруг охватило ощущение, будто я только теперь пересеку границу. Все прежнее было еще чужбиной, даже Германия, но теперь каждое дерево мало-помалу заговорило. Мы проезжали через знакомые деревни, я бывал там в школьных походах, бывал с Хелен в первые недели нашего знакомства, любил эти места, как любил и сам город с его домами и садами.До сих пор мое отвращение было абстрактным монолитом. Случившееся оцепенило все во мне, превратило в камень. У меня никогда не возникало потребности, более того, я боялся анализировать его и детализовать. А теперь, нежданно-негаданно, заговорили вещи, имеющие к этому отношение, но никак со всем этим не связанные.Ландшафт не изменился. Остался прежним. Церковные башни стояли, как раньше, все так же мягко зеленели патиной на фоне наступающего вечера; река, как всегда, отражала небо. Мне вспомнилось время, когда я ловил там рыбу и мечтал о приключениях в дальних странах - позднее приключений хватало, но не таких, какие я представлял себе тогда. Луга с мотыльками и стрекозами и склоны холмов с деревьями и полевыми цветами не изменились, остались прежними, как во времена моей юности, в них и была моя юность - погребенная, если угодно, или сбереженная, если посмотреть иначе.И ничто не нарушало эту картину. Людей из окна поезда я видел мало, а мундиров - вообще ни одного. Я видел только вечер, который медленно окутывал ландшафт. В крохотных садиках у домишек железнодорожных смотрителей уже распускались розы, и георгины, и лилии, как всегда; эта проказа их не тронула, они свисали с деревянных заборчиков, как и во Франции, а на лугах паслись коровы, как и на лугах в Швейцарии, бурые, черные, белые - без свастики, - с теми же, как обычно, терпеливыми глазами. Видел я и щелкающего клювом аиста на каком-то крестьянском доме, и ласточки летали, как летают везде и всегда. Только люди стали другими, я знал, но в этот вечер не мог ни увидеть, ни понять.Да и другими они были не на один манер, как мне бездумно представлялось до сих пор. Купе заполнялось, пустело и заполнялось вновь. Людей в форме среди пассажиров было в этот час совсем немного, почти сплошь самый обыкновенный народ, с разговорами вроде тех, какие я слыхал во Франции и в Швейцарии, - о погоде, об урожае, о событиях дня и страхе перед войной. Они боялись ее, только вот за пределами Германии все знали, что войны хочет Германия, а здесь я слышал, что заграница навязывает ее Германии. Почти каждый был за мир, как всегда накануне катастрофы.Поезд остановился. Вместе с толпой других пассажиров я протиснулся через турникет. Зал ожидания не изменился с тех пор, как я видел его последний раз, только казался меньше и запыленнее, чем в памяти.Едва я ступил на Вокзальную площадь, все, что я думал прежде, разом отпало. Вокруг было сумеречно и сыро, как после дождя, ландшафта я уже не видел, внезапно все во мне затрепетало, и я понял, что с этой минуты нахожусь в большой опасности. Одновременно меня не оставляло ощущение, что ничего со мной случиться не может. Я как бы стоял под стеклянным колпаком, который защищал меня, но в любую минуту мог разбиться.Я вернулся в здание вокзала, к кассе, чтобы купить обратный билет до Мюнстера, - жить-то мне в Оснабрюке нельзя. Слишком опасно. «Когда отходит последний поезд?» - спросил я у служащего, который, сверкая лысиной, сидел в желтом свете за окошком, словно этакий захолустный будда, уверенный и неуязвимый.«Один - в двадцать два двадцать, второй - в двадцать три двенадцать».Я пошел к автомату, вытянул перронный билет. Пусть будет под рукой, на случай, если придется по-быстрому исчезнуть, в то время, когда мой билет еще не действует. Как правило, перроны - укрытия никудышные, но их хотя бы несколько (в Оснабрюке три), и можно вскочить в любой отъезжающий поезд, объяснить кондуктору, что ошибся, оплатить проезд и сойти на следующей остановке.Я решил позвонить давнему другу, зная, что он не сторонник режима. По телефону выясню, сможет ли он мне посодействовать. Позвонить прямо жене я не рискнул, потому что не знал, живет ли она одна.Я стоял в стеклянной кабинке, перед телефонным справочником и аппаратом. Пока листал страницы с замусоленными и загнутыми уголками, сердце так колотилось, что я прямо слышал его стук, опасался даже, что его слышат и другие, и нагнул голову пониже, чтобы меня не узнали. Не раздумывая, я открыл страницу на ту букву, с которой начиналась моя прежняя фамилия. И нашел свою жену, телефон был тот же, но адрес изменился. Рисмюллер-плац называлась теперь Гитлер-плац.Когда я увидел адрес, мне почудилось, будто тусклая лампочка в кабинке вспыхнула стократ сильнее. Я поднял голову, настолько отчетливым было ощущение, что глубокой ночью я стою в ярко освещенной стеклянной коробке... или на меня снаружи направлен прожектор. И мне вновь полностью открылось все безумие моей затеи.Я вышел из кабинки, зашагал через полутемный зал ожидания. Плакаты общества «Сила через радость» и рекламы немецких курортов грозили мне своими синими небесами и радостными людьми. По-видимому, прибыло несколько поездов - толпа пассажиров поднималась по лестнице. От одной группы отделился эсэсовец. Пошел мне навстречу.Я не побежал. Возможно, эсэсовец шел вовсе не ко мне. Однако он остановился перед мной, посмотрел на меня:«Простите, огоньку не найдется?»«Огоньку? - переспросил я и тотчас быстро добавил: - Ну конечно! Спички!»Я пошарил в кармане.«Зачем спички? - удивился эсэсовец. - Вы же курите сигарету!»А я и не знал, что закурил. Протянул ему свою сигарету. Он поднес свою к ее тлеющему кончику, потянул. «Что за сигарета у вас? Пахнет прямо как сигара!»Это была французская «Голуаз». Собираясь через границу, я захватил с собой несколько пачек. «Подарок друга, - объяснил я. - Французский табачок. Черный. Привезен оттуда. На мой вкус, они чересчур крепкие».Эсэсовец засмеялся. «Лучше совсем бросить курить, а? Как фюрер. Но кто сможет, особенно в нынешние времена?» Он козырнул и отошел.Шварц слабо усмехнулся:- В бытность человеком, который еще имел право ходить где угодно, я часто сомневался, читая, как писатели описывают страх и испуг... у жертвы, мол, замирает сердце, она стоит в оцепенении, купается в поту, по спине и по жилам пробегает мороз... я считал это штампами и дурным стилем... возможно, так оно и есть, но притом это чистая правда. Я на себе испытал, все правильно, хотя раньше, когда понятия об этом не имел, только смеялся.Подошел официант:- Не желаете компании, господа?- Нет.Он наклонился ко мне:- Не хотите ли, прежде чем отказываться, взглянуть на двух дам у стойки?Я посмотрел туда. Одна весьма хорошо сложена. Обе в вечерних платьях. Лиц не разглядеть.- Нет, - повторил я.- Это же дамы, - сказал официант. - Та, что справа, немка.- Она вас сюда послала?- Нет, сударь, - ответил официант с очаровательно невинной улыбкой. - Это моя идея.- Ладно. Забудьте свою идею. Лучше принесите нам закусить.- Чего он хотел? - спросил Шварц.- Свести нас с внучкой Маты Хари. Наверно, вы дали ему чересчур много чаевых.- Я пока не платил. Думаете, они шпионки?- Возможно. Но в пользу единственного интернационала на свете: денег.- Немки?- Одна, по словам официанта.- Как считаете, она здесь затем, чтобы заманивать немцев обратно?- Вряд ли. В похищениях людей сейчас больше наторели русские.Официант принес тарелку бутербродов. Я заказал их, потому что чувствовал действие вина. Хотел сохранить ясность мысли.- Не хотите поесть? - спросил я у Шварца.Он рассеянно покачал головой:- Я не подумал, что эти сигареты могут меня выдать. И еще раз проверил все, что имел при себе. Спички, тоже французские, я выбросил вместе с оставшимися сигаретами и купил немецкие. Потом вспомнил, что в паспорте у меня стоят французский въездной штамп и виза и, стало быть, в случае обыска французские сигареты были бы вполне оправданны. Мокрый от пота, злясь на себя и свой страх, я вернулся к телефонной кабинке.Пришлось ждать. Женщина с большим партийным значком позвонила по двум номерам, пролаяла приказания. Третий номер не ответил, и она, злая и властная, вышла из кабинки.Я позвонил другу. Ответил женский голос. «Будьте добры, можно поговорить с доктором Мартенсом? - спросил я и заметил, что охрип. «Кто у аппарата?» - осведомилась женщина.«Друг доктора Мартенса». Назвать свое имя я не мог. Не знал, кто у телефона - его жена или прислуга, но ни той ни другой выдать себя не мог. «Ваше имя, пожалуйста», - сказала женщина.«Я друг доктора Мартенса, - повторил я. - Так ему и скажите. По срочному делу».«Сожалею, - сказал женский голос. - Если вы не назовете свое имя, я не смогу вас записать».«Вам придется сделать исключение... - сказал я. - Доктор Мартенс ждет моего звонка».«Если так, вы можете сказать мне свое имя...»Я лихорадочно размышлял. Потом услышал, как положили трубку.Я стоял на сквозняке, в сером здании вокзала. Первая попытка, казавшаяся мне очень простой, не удалась, и я уже не знал, как быть дальше. Может, надо было все-таки позвонить самой Хелен, пойти на риск, что кто-нибудь из ее семейства узнает меня по голосу. Я мог назвать и другое имя, но какое? Доктор Мартенс - никто иной мне сейчас в голову не приходил. Я все еще мешкал, когда в мозгу вдруг сверкнула мысль, до которой в десять лет я наверняка бы додумался первым делом. Почему бы не позвонить Мартенсу от имени брата жены? Он знал его и еще десять лет назад на дух не выносил.Так я и сделал, не откладывая. По телефону снова ответил тот женский голос. «Георг Юргенс, - решительно произнес я. - Доктора Мартенса, пожалуйста».«Это вы только что звонили?»«Штурмбаннфюрер Юргенс. Мне нужно поговорить с доктором Мартенсом. Немедля!»«Да-да, - сказала женщина. - Минуточку! Сейчас!»Шварц посмотрел на меня:- Вам знаком этот ужасный, тихий шум в трубке, когда ждешь у телефона свою жизнь?Я кивнул:- Не обязательно жизнь. Может быть, пытаешься призвать Ничто.- Наконец я услышал: «Доктор Мартенс у аппарата», - сказал Шварц. - И опять почувствовал то самое, над чем раньше смеялся. В горле пересохло.«Рудольф», - наконец прошептал я.«Как вы сказали?»«Рудольф, - повторил я. - Звонит родственник Хелен Юргенс».«Не понимаю. Вы разве не штурмбаннфюрер Юргенс?»«Я назвался его именем, Рудольф. И звоню насчет Хелен Юргенс. Теперь понимаешь?»«Нет, совершенно не понимаю, - раздраженно сказал человек на другом конце линии. - У меня идет прием...»«Я могу зайти к тебе на прием, Рудольф? Ты очень занят?»«Позвольте! Я вас не знаю, а вы...»«Олд Шеттерхенд», - сказал я.Наконец-то я вспомнил, как мы мальчишками называли друг друга, когда играли в индейцев. Именами из романов Карла Мая. В двенадцать лет мы буквально глотали эти книжки. Секунду в трубке молчали. Потом Мартенс тихо сказал: «Что?»«Виннету, - продолжал я. - Ты забыл давние имена? Это же любимые книги фюрера».«Верно», - сказал он. Все знали, что человек, развязавший Вторую мировую войну, для чтения на сон грядущий держал у себя в спальне тридцать с лишним томов про индейцев, трапперов и охотников, которые уже пятнадцатилетний мальчишка начинает воспринимать слегка иронически.«Виннету?» - недоверчиво повторил Мартенс.«Да. Мне нужно повидать тебя».«Не понимаю. Где вы находитесь?»«Здесь. В Оснабрюке. Где мы можем встретиться?»«У меня сейчас прием пациентов», - машинально сказал Мартенс.«Я болен. Могу прийти на прием».«Ничего не понимаю, - сказал Мартенс, вполне решительно. - Если вы больны, приходите на прием. Зачем по телефону-то звонить?»«Когда?»«Лучше всего в семь тридцать. В семь тридцать, - повторил он. - Не раньше!»«Ладно, в семь тридцать».Я положил трубку. Опять весь в поту. Медленно направился к выходу. На улице нет-нет выглядывал из-за туч бледный месяц. Через неделю новолуние, подумалось мне. Хорошее время для перехода границы. Я посмотрел на часы. В моем распоряжении еще сорок пять минут. С вокзала надо уходить. Подозрительно, когда слишком долго там слоняешься. Я зашагал по той улице, что была самой темной и малолюдной. Она вела к старым городским валам. Часть их сровняли и засадили высокими деревьями; другая часть сохранилась и шла вдоль реки. Я двинулся в ту сторону, через площадь, мимо церкви Сердца Христова.С верхнего вала виднелись городские крыши и башни на другом берегу. Барочный купол собора поблескивал в неверном свете. Я знал эту панораму, воспроизведенную на тысячах почтовых открыток. Знал запах воды и запах липовой аллеи, тянувшейся вдоль вала.На лавочках в аллее сидели влюбленные пары, а лавочки были поставлены так, чтобы смотреть на реку и на город; я сел на свободную, чтобы подождать полчасика, а затем пойти к Мартенсу.Зазвонили колокола собора. Я был настолько взбудоражен, что физически ощущал эти удары, будто они возникали в незримом теннисном матче двух игроков, бросавших их друг другу. Один игрок - мое давнее «я», знакомое мне, испуганное, охваченное страхом и не смеющее обдумать свое положение, а другой - второе, новое, не желавшее размышлять, дерзкое, рискующее собой, словно иначе и быть не может... странная шизофрения, в которой участвовал еще и третий, зритель, бесстрастный, как арбитр, пассивный, но желающий победы новому «я».Я хорошо помню эти полчаса. Помню даже, что удивлялся, ощущая самого себя так остраненно. Мне казалось, я стоял в комнате, где на стенах друг против друга висят зеркала; они отбрасывали мой образ в даль пустой бесконечности, и за каждым отражением я видел еще одно, выглядывавшее из-за плеча первого. Зеркала казались старыми, потемневшими, и я не мог разглядеть выражение лица - вопросительное, печальное или полное надежды. Все они угасали в серебристой тьме.Какая-то женщина села рядом со мной. Я понятия не имел, чего она хотела, да и как знать, может, варварский режим успел давным-давно перевести и эти вещи в разряд военных учений. Поэтому я встал и пошел прочь. За спиной послышался смех женщины, я никогда его не забуду - тихий, слегка презрительный и сочувственный смех незнакомки на валу Херрентайхсвалль в Оснабрюке.