1

Владимир Набоков. Облако, озеро, башня

Один из моих представителей, скромный, кроткий холостяк,прекрасный работник, как-то на благотворительном балу,устроенном эмигрантами из России, выиграл увеселительнуюпоездку. Хотя берлинское лето находилось в полном разливе(вторую неделю было сыро, холодно, обидно за все зеленевшеезря, и только воробьи не унывали), ехать ему никуда нехотелось, но когда в конторе общества увеспоездок он попробовалбилет свой продать, ему ответили, что для этого необходимоособое разрешение от министерства путей сообщения; когда же они туда сунулся, то оказалось, что сначала нужно составитьсложное прошение у нотариуса на гербовой бумаге, да кроме тогораздобыть в полиции так называемое "свидетельство о невыезде изгорода на летнее время", причем выяснилось, что издержкисоставят треть стоимости билета, т. е. как раз ту сумму,которую, по истечении нескольких месяцев, он мог надеятьсяполучить. Тогда, повздыхав, он решил ехать. Взял у знакомыхалюминиевую фляжку, подновил подошвы, купил пояс и фланелевуюрубашку вольного фасона,-- одну из тех, которые с такимнетерпением ждут стирки, чтобы сесть. Она, впрочем, была великаэтому милому, коротковатому человеку, всегда аккуратноподстриженному, с умными и добрыми глазами. Я сейчас не могувспомнить его имя и отчество. Кажется, Василий Иванович. Он плохо спал накануне отбытия. Почему? Не только потому,что утром надо вставать непривычно рано и таким образом брать ссобой в сон личико часов, тикающих рядом на столике, а потомучто в ту ночь ни с того, ни с сего ему начало мниться, что этапоездка, навязанная ему случайной судьбой в открытом платье,поездка, на которую он решился так неохотно, принесет ему вдругчудное, дрожащее счастье, чем-то схожее и с его детством, и сволнением, возбуждаемым в нем лучшими произведениями русскойпоэзии, и с каким-то когда-то виденным во сне вечернимгоризонтом, и с тою чужою женой, которую он восьмой годбезвыходно любил (но еще полнее и значительнее всего этого). Икроме того он думал о том, что всякая настоящая хорошая жизньдолжна быть обращением к чему-то, к кому-то. Утро поднялось пасмурное, но теплое, парное, с внутреннимсолнцем, и было совсем приятно трястись в трамвае на далекийвокзал, где был сборный пункт: в экскурсии, увы, участвовалонесколько персон. Кто они будут, эти сонные-- как все еще намнезнакомые-- спутники? У кассы номер шесть, в семь утра, какбыло указано в примечании к билету, он и увидел их (его ужеждали: минуты на три он все-таки опоздал). Сразу выделилсядолговязый блондин в тирольском костюме, загорелый до цветапетушиного гребня, с огромными, золотисто-оранжевыми,волосатыми коленями и лакированным носом. Это был снаряженныйобществом вожак, и как только новоприбывший присоединился кгруппе (состоявшей из четырех женщин и стольких же мужчин), онее повел к запрятанному за поездами поезду, с устрашающейлегкостью неся на спине свой чудовищный рюкзак и крепко цокаяподкованными башмаками. Разместились в пустом вагончикесугубо-третьего класса, и Василий Иванович, сев в сторонке иположив в рот мятку, тотчас раскрыл томик Тютчева, которогодавно собирался перечесть ("Мы слизь. Реченная есть ложь",-- идивное о румяном восклицании); но его попросили отложить книжкуи присоединиться ко всей группе. Пожилой почтовый чиновник вочках, со щетинисто сизыми черепом, подбородком и верхнейгубой, словно он сбрил ради этой поездки какую-то необыкновеннообильную растительность, тотчас сообщил, что бывал в России изнает немножко по-русски, например, "пацлуй", да так подмигнул,вспоминая проказы в Царицыне, что его толстая жена набросала ввоздухе начало оплеухи наотмашь. Вообще становилось шумно.Перекидывались пудовыми шутками четверо, связанные тем, чтослужили в одной и той же строительной фирме,-- мужчинапостарше, Шульц, мужчина помоложе, Шульц тоже, и две девицы согромными ртами, задастые и непоседливые. Рыжая, несколькофарсового типа вдова в спортивной юбке тоже кое-что знала оРоссии (Рижское взморье). Еще был темный, с глазами без блеска,молодой человек, по фамилии Шрам, с чем-то неопределенным,бархатно-гнусным, в облике и манерах, все время переводившийразговор на те или другие выгодные стороны экскурсии и дававшийпервый знак к восхищению: это был, как узналось впоследствии,специальный подогреватель от общества увеспоездок. Паровоз, шибко-шибко работая локтями, бежал сосновымлесом, затем -- облегченно -- полями, и понимая еще толькосмутно всю чушь и ужас своего положения, и, пожалуй, пытаясьуговорить себя, что все очень мило, Василий Иванович ухитрялсянаслаждаться мимолетными дарами дороги. И действительно: какэто все увлекательно, какую прелесть приобретает мир, когдазаведен и движется каруселью! Какие выясняются вещи! Жгучеесолнце пробиралось к углу окошка и вдруг обливало желтую лавку.Безумно быстро неслась плохо выглаженная тень вагона потравяному скату, где цветы сливались в цветные строки.Шлагбаум: ждет велосипедист, опираясь одной ногой на землю.Деревья появлялись партиями и отдельно, поворачивалисьравнодушно и плавно, показывая новые моды. Синяя сыростьоврага. Воспоминание любви, переодетое лугом. Перистые облака,вроде небесных борзых. Нас с ним всегда поражала эта страшнаядля души анонимность всех частей пейзажа, невозможность никогдаузнать, куда ведет вон та тропинка,-- а ведь какаясоблазнительная глушь! Бывало, на дальнем склоне или в лесномпросвете появится и как бы замрет на мгновение, как задержанныйв груди воздух, место до того очаровательное,-- полянка,терраса,-- такое полное выражение нежной, благожелательнойкрасоты,-- что, кажется, вот бы остановить поезд и -- туда,навсегда, к тебе, моя любовь... но уже бешено заскакали,вертясь в солнечном кипятке, тысячи буковых стволов, и опятьпрозевал счастье. А на остановках Василий Иванович смотрелиногда на сочетание каких-нибудь совсем ничтожных предметов --пятно на платформе, вишневая косточка, окурок,-- и говорилсебе, что никогда-никогда не запомнит и не вспомнит более вотэтих трех штучек в таком-то их взаимном расположении, этогоузора, который однако сейчас он видит до бессмертности ясно;или еще, глядя на кучку детей, ожидающих поезда, он изо всехсил старался высмотреть хоть одну замечательную судьбу -- вформе скрипки или короны, пропеллера или лиры,-- идосматривался до того, что вся эта компания деревенскихшкольников являлась ему как на старом снимке, воспроизведенномтеперь с белым крестиком над лицом крайнего мальчика: детствогероя. Но глядеть в окно можно было только урывками. Всем былирозданы нотные листки со стихами от общества:

Распростись с пустой тревогой, Палку толстую возьми И шагай большой дорогой Вместе с добрыми людьми.

По холмам страны родимой Вместе с добрыми людьми, Без тревоги нелюдимой, Без сомнений, черт возьми.

Километр за километром Ми-ре-до и до-ре-ми, Вместе с солнцем, вместе с ветром, Вместе с добрыми людьми.

Это надо было петь хором. Василий Иванович, который не точто петь, а даже плохо мог произносить немецкие слова,воспользовался неразборчивым ревом слившихся голосов, чтобытолько приоткрывать рот и слегка покачиваться, будто в самомделе пел,-- но предводитель по знаку вкрадчивого Шрама вдругрезко приостановил общее пение и, подозрительно щурясь всторону Василия Ивановича, потребовал, чтоб он пропел соло.Василий Иванович прочистил горло, застенчиво начал и послеминуты одиночного мучения подхватили все, но он уже не смелвыпасть. У него было с собой: любимый огурец из русской лавки,булка и три яйца. Когда наступил вечер и низкое алое солнцецеликом вошло в замызганный, закачанный, собственным грохотомоглушенный вагон, было всем предложено выдать свою провизию,дабы разделить ее поровну,-- это тем более было легко, что увсех кроме Василия Ивановича было одно и то же. Огурец всехрассмешил, был признан несъедобным и выброшен в окошко. Ввидунедостаточности пая, Василий Иванович получил меньшую порциюколбасы. Его заставляли играть в скат, тормошили, расспрашивали,проверяли, может ли он показать на карте маршрут предпринятогопутешествия,-- словом, все занимались им, сперва добродушно,потом с угрозой, растущей по мере приближения ночи. Обеих девицзвали Гретами, рыжая вдова была чем-то похожа на самогопетуха-предводителя; Шрам, Шульц и Другой Шульц, почтовыйчиновник и его жена, все они сливались постепенно, срастаясь,образуя одно сборное, мягкое, многорукое существо, от которогонекуда было деваться. Оно налезало на него со всех сторон. Новдруг на какой-то станции все повылезли, и это было уже втемноте, хотя на западе еще стояло длиннейшее, розовейшееоблако, и, пронзая душу, подальше на пути, горел дрожащейзвездой фонарь сквозь медленный дым паровоза, и во мраке цыкалисверчки, и откуда-то пахло жасмином и сеном, моя любовь. Ночевали в кривой харчевне. Матерой клоп ужасен, но естьизвестная грация в движении шелковистой лепизмы. Почтовогочиновника отделили от жены, помещенной с рыжей, и подарили наночь Василию Ивановичу. Кровати занимали всю комнату. Сверхуперина, снизу горшок. Чиновник сказал, что спать ему что-то нехочется, и стал рассказывать о своих русских впечатлениях,несколько подробнее, чем в поезде. Это было упрямое иобстоятельное чудовище в арестантских подштанниках, сперламутровыми когтями на грязных ногах и медвежьим мехом междутолстыми грудями. Ночная бабочка металась по потолку, чокаясьсо своей тенью.-- В Царицыне,-- говорил чиновник,-- теперьимеются три школы: немецкая, чешская и китайская. Так, покрайней мере, уверяет мой зять, ездивший туда строить тракторы. На другой день с раннего утра и до пяти пополудни пылилипо шоссе, лениво переходившему с холма на холм, а затем пошлизеленой дорогой через густой бор. Василию Ивановичу, какнаименее нагруженному, дали нести под мышкой огромный круглыйхлеб. До чего я тебя ненавижу, насущный! И все-таки егодрагоценные, опытные глаза примечали что нужно. На фоне еловойчерноты вертикально висит сухая иголка на невидимой паутинке. Опять ввалились в поезд, и опять было пусто в маленьком,без перегородок, вагоне. Другой Шульц стал учить ВасилияИвановича играть на мандолине. Было много смеху. Когда этонадоело, затеяли славную забаву, которой руководил Шрам; онасостояла вот в чем: женщины ложились на выбранные лавки, а подлавками уже спрятаны были мужчины, и вот, когда из-под той илидругой вылезала красная голова с ушами или большая, сподъюбочным направлением пальцев, рука (вызывавшая визг), то ивыяснялось, кто с кем попал в пару. Трижды Василии Ивановичложился в мерзкую тьму, и трижды никого не указывалось наскамейке, когда он из-под нее выползал. Его призналипроигравшим и заставили съесть окурок. Ночь провели на соломенных тюфяках в каком-то сарае испозаранку отправились снова пешком. Елки, обрывы, пенистыеречки. От жары, от песен, которые надо было беспрестанногорланить, Василий Иванович так изнемог, что на полдневномпривале немедленно уснул и только тогда проснулся, когда на немстали шлепать мнимых оводов. А еще через час ходьбы вдруг иоткрылось ему то самое счастье, о котором он как-то вполгрезыподумал. Это было чистое, синее озеро с необыкновенным выражениемводы. Посередине отражалось полностью большое облако. На тойстороне, на холме, густо облепленном древесной зеленью (котораятем поэтичнее, чем темнее), высилась прямо из дактиля в дактильстаринная черная башня. Таких, разумеется, видов в среднейЕвропе сколько угодно, но именно, именно этот, по невыразимой инеповторимой согласованности его трех главных частей, по улыбкеего, по какой-то таинственной невинности,-- любовь моя!послушная моя!-- был чем-то таким единственным, и родным идавно обещанным, так понимал созерцателя, что Василий Ивановичдаже прижал руку к сердцу, словно смотрел тут ли оно, чтоб егоотдать. Поодаль Шрам, тыкая в воздух альпенштоком предводителя,обращал Бог весть на что внимание экскурсантов, расположившихсякругом на траве в любительских позах, а предводитель сидел напне, задом к озеру, и закусывал. Потихоньку, прячась засобственную спину, Василий Иванович пошел берегом и вышел кпостоялому двору, где, прижимаясь к земле, смеясь, истово бияхвостом, его приветствовала молодая еще собака. Он вошел с неюв дом, пегий, двухэтажный, с прищуренным окном под выпуклымчерепичным веком и нашел хозяина, рослого старика, смутноинвалидной внешности, столь плохо и мягко изъяснявшегосяпо-немецки, что Василий Иванович перешел на русскую речь; нотот понимал как сквозь сон и продолжал на языке своего быта,своей семьи. Наверху была комната для приезжих.-- Знаете, ясниму ее на всю жизнь,-- будто бы сказал Василий Иванович, кактолько в нее вошел. В ней ничего не было особенного,--напротив, это была самая дюжинная комнатка, с красным полом, сромашками, намалеванными на белых стенах, и небольшим зеркалом,наполовину полным ромашкового настоя,-- но из окошка было ясновидно озеро с облаком и башней, в неподвижном и совершенномсочетании счастья. Не рассуждая, не вникая ни во что, лишьбеспрекословно отдаваясь влечению, правда которого заключаласьв его же силе, никогда еще не испытанной, Василий Иванович водну солнечную секунду понял, что здесь, в этой комнатке спрелестным до слез видом в окне, наконец-то так пойдет жизнь,как он всегда этого желал. Как именно пойдет, что именно здесьслучится, он этого не знал, конечно, но все кругом былопомощью, обещанием и отрадой, так что не могло быть никакогосомнения в том, что он должен тут поселиться. Мигом онсообразил, как это исполнить, как сделать, чтобы в Берлин невозвращаться более, как выписать сюда свое небольшоеимущество-- книги, синий костюм, ее фотографию. Все выходилотак просто! У меня он зарабатывал достаточно на малую русскуюжизнь. -- Друзья мои,-- крикнул он, прибежав снова вниз наприбрежную полянку.-- Друзья мои, прощайте! Навсегда остаюсьвон в том доме. Нам с вами больше не по пути. Я дальше не еду.Никуда не еду. Прощайте! -- То есть как это? -- странным голосом проговорилпредводитель, выдержав небольшую паузу, в течение котороймедленно линяла улыбка на губах у Василия Ивановича, между темкак сидевшие на траве привстали и каменными глазами смотрели нанего. -- А что?-- пролепетал он.-- Я здесь решил... -- Молчать!-- вдруг со страшной силой заорал почтовый чиновник.--Опомнись, пьяная свинья! -- Постойте, господа,-- сказал предводитель,-- однуминуточку,-- и, облизнувшись, он обратился к Василию Ивановичу: -- Вы должно быть, действительно, подвыпили,-- сказал онспокойно.-- Или сошли с ума. Вы совершаете с намиувеселительную поездку. Завтра по указанному маршруту --посмотрите у себя на билете -- мы все возвращаемся в Берлин.Речи не может быть о том, чтобы кто-либо из нас -- в данномслучае вы -- отказался продолжать совместный путь. Мы сегодняпели одну песню,-- вспомните, что там было сказано. Теперьдовольно! Собирайтесь, дети, мы идем дальше. -- Нас ждет пиво в Эвальде,-- ласково сказал Шрам.-- Пятьчасов поездом. Прогулки. Охотничий павильон. Угольные копи.Масса интересного. -- Я буду жаловаться,-- завопил Василий Иванович.--Отдайте мне мой мешок. Я вправе остаться где желаю. Да ведь этокакое-то приглашение на казнь,-- будто добавил он, когда егоподхватили под руки. -- Если нужно, мы вас понесем,-- сказал предводитель,-- ноэто вряд ли будет вам приятно. Я отвечаю за каждого из вас икаждого из вас доставлю назад живым или мертвым. Увлекаемый, как в дикой сказке по лесной дороге, зажатый,скрученный, Василий Иванович не мог даже обернуться и толькочувствовал, как сияние за спиной удаляется, дробимое деревьями,и вот уже нет его, и кругом чернеет бездейственно ропщущаячаша. Как только сели в вагон и поезд двинулся, его началиизбивать,-- били долго и довольно изощренно. Придумали, междупрочим, буравить ему штопором ладонь, потом ступню. Почтовыйчиновник, побывавший в России, соорудил из палки и ремня кнут,которым стал действовать, как черт, ловко. Молодчина! Остальныемужчины больше полагались на свои железные каблуки, а женщиныпробавлялись щипками да пощечинами. Было превесело. По возвращении в Берлин он побывал у меня. Оченьизменился. Тихо сел, положив на колени руки. Рассказывал.Повторял без конца, что принужден отказаться от должности,умолял отпустить, говорил, что больше не может, что сил большенет быть человеком. Я его отпустил, разумеется.