Гранатовый браслет

1

   В середине августа, перед рождением молодого  месяца,  вдруг  наступилиотвратительные погоды, какие так свойственны северному  побережью  Черногоморя. То по целым суткам тяжело лежал над землею и морем густой  туман,  итогда огромная сирена на маяке ревела днем и ночью, точно бешеный бык.  Тос утра до утра  шел  не  переставая  мелкий,  как  водяная  пыль,  дождик,превращавший глинистые дороги  и  тропинки  в  сплошную  густую  грязь,  вкоторой увязали надолго возы и экипажи. То  задувал  с  северо-запада,  состороны степи свирепый ураган; от него  верхушки  деревьев  раскачивались,пригибаясь и выпрямляясь, точно волны в бурю, гремели  по  ночам  железныекровли дач, казалось, будто кто-то бегает по ним  в  подкованных  сапогах,вздрагивали оконные рамы, хлопали двери, и дико завывало в печных  трубах.Несколько рыбачьих  баркасов  заблудилось  в  море,  а  два  и  совсем  невернулись: только спустя  неделю  повыбрасывало  трупы  рыбаков  в  разныхместах берега.   Обитатели пригородного морского курорта - большей частью греки и евреи,- жизнелюбивые и мнительные, как все  южане,  -  поспешно  перебирались  вгород. По размякшему шоссе без конца тянулись ломовые дроги, перегруженныевсяческими домашними  вещами:  тюфяками,  диванами,  сундуками,  стульями,умывальниками, самоварами. Жалко,  и  грустно,  и  противно  было  глядетьсквозь  мутную  кисею  дождя  на  этот  жалкий  скарб,  казавшийся   такимизношенным, грязным и нищенским; на горничных и кухарок, сидевших на верхувоза на мокром брезенте с какими-то утюгами,  жестянками  и  корзинками  вруках,  на  запотевших,  обессилевших   лошадей,   которые   то   и   делоостанавливались, дрожа коленями, дымясь и  часто  нося  боками,  на  сиплоругавшихся дрогалей, закутанных от дождя  в  рогожи.  Еще  печальнее  быловидеть оставленные дачи с их внезапным простором, пустотой и оголенностью,с изуродованными  клумбами,  разбитыми  стеклами,  брошенными  собаками  ивсяческим  дачным  сором  из  окурков,  бумажек,  черепков,  коробочек   иаптекарских пузырьков.   Но к началу сентября погода вдруг резко и совсем нежданно переменилась.Сразу наступили тихие безоблачные дни, такие ясные,  солнечные  и  теплые,каких не было даже в июле. На обсохших сжатых полях, на их колючей  желтойщетине заблестела слюдяным блеском осенняя паутина. Успокоившиеся  деревьябесшумно и покорно роняли желтые листья.   Княгиня Вера Николаевна Шеина, жена предводителя дворянства,  не  моглапокинуть дачи, потому что в их городском доме еще не покончили с ремонтом.И  теперь  она  очень  радовалась  наступившим  прелестным  дням,  тишине,уединению, чистому воздуху, щебетанью на телеграфных проволоках  ласточек,стаившихся к отлету, и ласковому соленому ветерку, слабо тянувшему о моря.

2

   Кроме того, сегодня был  день  ее  именин  -  17  сентября.  По  милым,отдаленным воспоминаниям детства она всегда  любила  этот  день  и  всегдаожидала от него чего-то счастливо-чудесного. Муж, уезжая утром по  спешнымделам в город, положил ей на ночной столик футляр с  прекрасными  серьгамииз грушевидных жемчужин, и этот подарок еще больше веселил ее.   Она  была  одна  во  всем  доме.  Ее  холостой  брат  Николай,  товарищпрокурора, живший обыкновенно вместе с ними, также уехал в город, в суд. Кобеду муж обещал привезти немногих и только самых близких знакомых. Хорошовыходило, что именины совпали с дачным  временем.  В  городе  пришлось  бытратиться на большой парадный обед, пожалуй даже на бал, а здесь, на даче,можно было обойтись самыми небольшими расходами. Князь Шеин,  несмотря  насвое видное положение в обществе, а может  быть,  и  благодаря  ему,  едвасводил  концы  с  концами.  Огромное  родовое  имение  было  почти  совсемрасстроено его предками, а жить приходилось выше средств:  делать  приемы,благотворить, хорошо одеваться, держать лошадей и  т.д.  Княгиня  Вера,  укоторой прежняя страстная любовь  к  мужу  давно  уже  перешла  в  чувствопрочной, верной, истинной дружбы,  всеми  силами  старалась  помочь  князюудержаться от полного  разорения.  Она  во  многом,  незаметно  для  него,отказывала себе и, насколько возможно, экономила в домашнем хозяйстве.   Теперь она ходила  по  саду  и  осторожно  срезала  ножницами  цветы  кобеденному столу. Клумбы опустели и  имели  беспорядочный  вид.  Доцветалиразноцветные махровые гвоздики, а также левкой - наполовину  в  цветах,  анаполовину в тонких зеленых стручьях, пахнувших  капустой,  розовые  кустыеще давали  -  в  третий  раз  за  это  лето  -  бутоны  и  розы,  но  ужеизмельчавшие, редкие, точно выродившиеся. Зато пышно цвели своей холодной,высокомерной красотою георгины, пионы  и  астры,  распространяя  в  чуткомвоздухе осенний, травянистый, грустный запах. Остальные цветы после  своейроскошной любви и чрезмерного обильного летнего материнства  тихо  осыпалина землю бесчисленные семена будущей жизни.   Близко на шоссе послышались знакомые звуки  автомобильного  трехтонногорожка. Это подъезжала сестра княгини Веры -  Анна  Николаевна  Фриессе,  сутра обещавшая по телефону приехать помочь сестре принимать  гостей  и  похозяйству.   Тонкий слух не обманул Веру. Она пошла навстречу. Через несколько минуту дачных ворот круто остановился изящный автомобиль-карета, и шофер, ловкоспрыгнув с сиденья, распахнул дверцу.   Сестры  радостно  поцеловались.  Они  с  самого  раннего  детства  былипривязаны друг к другу теплой и заботливой дружбой. По  внешности  они  достранного не  были  схожи  между  собою.  Старшая,  Вера,  пошла  в  мать,красавицу англичанку, своей высокой гибкой фигурой, нежным, но холодным  игордым  лицом,  прекрасными,  хотя  довольно   большими   руками   и   тойочаровательной  покатостью  плеч,  какую   можно   видеть   на   старинныхминиатюрах. Младшая - Анна, -  наоборот,  унаследовала  монгольскую  кровьотца, татарского  князя,  дед  которого  крестился  только  в  начале  XIXстолетия  и  древний  род  которого  восходил  до  самого  Тамерлана,  илиЛанг-Темира, как с гордостью называл ее отец, по-татарски, этого  великогокровопийцу. Она была на полголовы ниже сестры, несколько широкая в плечах,живая и легкомысленная, насмешница. Лицо ее  сильно  монгольского  типа  сдовольно заметными скулами, с узенькими глазами, которые она к тому же  поблизорукости щурила, с надменным выражением в маленьком, чувственном  рте,особенно в слегка выдвинутой  вперед  полной  нижней  губе,  -  лицо  это,однако,  пленяло  какой-то  неуловимой  и  непонятной  прелестью,  котораязаключалась, может быть, в улыбке, может быть,  в  глубокой  женственностивсех  черт,  может  быть,  в  пикантной,  задорно-кокетливой  мимике.   Ееграциозная некрасивость возбуждала и привлекала  внимание  мужчин  гораздочаще и сильнее, чем аристократическая красота ее сестры.   Она была замужем за очень богатым и  очень  глупым  человеком,  которыйровно  ничего  не  делал,  но  числился  при  каком-то   благотворительномучреждении и имел звание камер-юнкера.  Мужа  она  терпеть  не  могла,  нородила от него двух детей - мальчика и девочку; больше она решила не иметьдетей и не имела. Что касается Веры - та жадно хотела  детей  и  даже,  ейказалось, чем больше, тем лучше, но почему-то они у нее  не  рождались,  иона болезненно и  пылко  обожала  хорошеньких  малокровных  детей  младшейсестры, всегда приличных и послушных, с бледными  мучнистыми  лицами  и  сзавитыми льняными кукольными волосами.   Анна вся состояла из веселой безалаберности и  милых,  иногда  странныхпротиворечий. Она охотно предавалась самому рискованному  флирту  во  всехстолицах и на всех курортах Европы, но никогда не изменяла мужу, которого,однако, презрительно высмеивала и в глаза и за глаза; была  расточительна,страшно любила азартные игры, танцы, сильные впечатления, острые  зрелища,посещала за границей сомнительные кафе, но в то же время отличалась щедройдобротой и глубокой, искренней  набожностью,  которая  заставила  ее  дажепринять тайно католичество. У нее  были  редкой  красоты  спина,  грудь  иплечи.  Отправляясь  на  большие  балы,  она  обнажалась  гораздо   большепределов, дозволяемых приличием и  модой,  но  говорили,  что  под  низкимдекольте у нее всегда была надета власяница.   Вера же была строго проста, со всеми холодно и немного свысока любезна,независима и царственно спокойна.

3

   - Боже мой, как у вас здесь хорошо! Как хорошо! -  говорила  Анна,  идябыстрыми и мелкими шагами рядом  с  сестрой  по  дорожке.  -  Если  можно,посидим немного на скамеечке над обрывом. Я так давно не  видела  моря.  Икакой чудный воздух: дышишь - и сердце  веселится.  В  Крыму,  в  Мисхоре,прошлым летом я сделала изумительное открытие. Знаешь, чем пахнет  морскаявода во время прибоя? Представь себе - резедой.   Вера ласково усмехнулась:   - Ты фантазерка.   - Нет, нет. Я помню также раз, надо мной все смеялись, когда я сказала,что в лунном свете есть какой-то  розовый  оттенок.  А  на  днях  художникБорицкий - вот тот, что пишет мой портрет, - согласился, что я была  праваи что художники об этом давно знают.   - Художник - твое новое увлечение?   - Ты всегда придумаешь! - засмеялась Анна и, быстро  подойдя  к  самомукраю обрыва, отвесной стеной падавшего глубоко в море,  заглянула  вниз  ивдруг вскрикнула в ужасе и отшатнулась назад с побледневшим лицом.   - У, как высоко! - произнесла она ослабевшим и вздрагивающим голосом. -Когда я гляжу с такой высоты, у  меня  всегда  как-то  сладко  и  противнощекочет в груди... и пальцы на ногах щемит... И все-таки тянет, тянет...   Она хотела еще раз нагнуться над обрывом, но сестра остановила ее.   - Анна, дорогая моя, ради бога! У меня у самой голова  кружится,  когдаты так делаешь. Прошу тебя, сядь.   - Ну хорошо, хорошо, села... Но  ты  только  посмотри,  какая  красота,какая радость - просто  глаз  не  насытится.  Если  бы  ты  знала,  как  яблагодарна богу за все чудеса, которые он для нас сделал!   Обе на минутку задумались. Глубоко-глубоко под ними покоилось море.  Соскамейки не было видно берега, и оттого ощущение бесконечности  и  величияморского простора еще больше усиливалось.  Вода  была  ласково-спокойна  ивесело-синя, светлея лишь косыми гладкими  полосами  в  местах  течения  ипереходя в густо-синий глубокий цвет на горизонте.   Рыбачьи лодки,  с  трудом  отмечаемые  глазом  -  такими  они  казалисьмаленькими, - неподвижно дремали в морской глади, недалеко  от  берега.  Адальше точно стояло в воздухе, не подвигаясь вперед,  трехмачтовое  судно,все  сверху  донизу  одетое  однообразными,  выпуклыми  от  ветра,  белымистройными парусами.   - Я тебя понимаю, - задумчиво сказала  старшая  сестра,  -  но  у  менякак-то не так, как у тебя. Когда я в первый раз вижу море  после  большоговремени, оно меня и волнует, и радует, и поражает. Как будто  я  в  первыйраз вижу огромное, торжественное чудо. Но потом, когда  привыкну  к  нему,оно начинает меня давить своей плоской  пустотой...  Я  скучаю,  глядя  нанего, и уж стараюсь больше не смотреть. Надоедает.   Анна улыбнулась.   - Чему ты? - спросила сестра.   - Прошлым летом, - сказала Анна лукаво, - мы из  Ялты  поехали  большойкавалькадой верхом на Уч-Кош. Это там,  за  лесничеством,  выше  водопада.Попали сначала в  облако,  было  очень  сыро  и  плохо  видно,  а  мы  всеподнимались вверх по крутой тропинке между соснами. И вдруг  как-то  сразуокончился лес, и мы вышли из тумана. Вообрази себе; узенькая  площадка  наскале, и под ногами у  нас  пропасть.  Деревни  внизу  кажутся  не  большеспичечной коробки,  леса  и  сады  -  как  мелкая  травка.  Вся  местностьспускается к морю, точно географическая карта. А там дальше - море!  Верстна пятьдесят, на сто вперед. Мне казалось - я повисла в воздухе и  вот-вотполечу. Такая красота, такая  легкость!  Я  оборачиваюсь  назад  и  говорюпроводнику в восторге:  "Что?  Хорошо,  Сеид-оглы?"  А  он  только  языкомпочмокал: "Эх, барина, как мине все это надоел. Каждый день видим".   - Благодарю за сравнение, - засмеялась Вера, - нет, я только думаю, чтонам, северянам, никогда не понять прелести моря. Я люблю лес. Помнишь  лесу нас в Егоровском?.. Разве может он когда-нибудь прискучить?  Сосны!..  Акакие мхи!.. А мухоморы! Точно из красного атласа и вышиты белым  бисером.Тишина такая... прохлада.   - Мне все равно, я все люблю, - ответила Анна. - А больше всего я люблюмою сестренку, мою благоразумную Вереньку. Нас ведь только двое на свете.   Она обняла старшую сестру и прижалась к  ней,  щека  к  щеке.  И  вдругспохватилась.   - Нет, какая же  я  глупая!  Мы  с  тобою,  точно  в  романе,  сидим  иразговариваем о природе, а я совсем забыла про мой подарок. Вот  посмотри.Я боюсь только, понравится ли?   Она достала из своего  ручного  мешочка  маленькую  записную  книжку  вудивительном переплете: на старом, стершемся и посеревшем от времени синембархате вился тускло-золотой филигранный узор редкой сложности, тонкости икрасоты, - очевидно, любовное дело рук искусного и терпеливого  художника.Книжка была прикреплена к тоненькой, как нитка, золотой цепочке, листки  всередине были заменены таблетками из слоновой кости.   - Какая прекрасная вещь! Прелесть! - сказала Вера и поцеловала  сестру.- Благодарю тебя. Где ты достала такое сокровище?   - В одной антикварной лавочке. Ты ведь знаешь  мою  слабость  рыться  встаринном хламе. Вот я и набрела на этот  молитвенник.  Посмотри,  видишь,как здесь орнамент делает фигуру  креста.  Правда,  я  нашла  только  одинпереплет,  остальное  все  пришлось  придумывать  -  листочки,   застежки,карандаш. Но Моллине совсем не хотел меня понять, как я ему ни  толковала.Застежки должны были быть в таком же стиле,  как  и  весь  узор,  матовые,старого золота, тонкой резьбы, а он бог знает  что  сделал.  Зато  цепочканастоящая венецианская, очень древняя.   Вера ласково погладила прекрасный переплет.   - Какая глубокая старина!.. Сколько может быть этой книжке? -  спросилаона.   - Я боюсь определить точно.  Приблизительно  конец  семнадцатого  века,середина восемнадцатого...   - Как странно, - сказала Вера с задумчивой улыбкой. -  Вот  я  держу  всвоих руках вещь, которой, может быть, касались руки маркизы Помпадур  илисамой королевы Антуанетты... Но знаешь, Анна, это только тебе могла прийтив голову шальная мысль переделать молитвенник в дамский  caraet  [записнаякнижка (фр.)]. Однако все-таки пойдем посмотрим, что там у нас делается.   Они пошли в дом через большую каменную террасу, со всех сторон закрытуюгустыми  шпалерами  винограда   "изабелла".   Черные   обильные   гроздья,издававшие слабый запах клубники, тяжело  свисали  между  темной,  кое-гдеозолоченной солнцем зеленью. По всей террасе разливался зеленый  полусвет,от которого лица женщин сразу побледнели.   - Ты велишь здесь накрывать? - спросила Анна.   - Да, я сама так думала сначала... Но теперь вечера такие холодные.  Ужлучше в столовой. А мужчины пусть сюда уходят курить.   - Будет кто-нибудь интересный?   - Я еще не знаю. Знаю только, что будет наш дедушка.   - Ах, дедушка милый. Вот  радость!  -  воскликнула  Анна  и  всплеснуларуками. - Я его, кажется, сто лет не видала.   - Будет сестра Васи и, кажется, профессор Спешников. Я вчера, Анненька,просто голову потеряла. Ты знаешь, что они оба любят покушать - и  дедушкаи профессор. Но ни здесь, ни в городе - ничего не достанешь  ни  за  какиеденьги. Лука отыскал где-то перепелов - заказал  знакомому  охотнику  -  ичто-то мудрит над ними. Ростбиф достали сравнительно недурной,  -  увы!  -неизбежный ростбиф. Очень хорошие раки.   - Ну что ж, не так уж дурно. Ты не тревожься. Впрочем,  между  нами,  утебя у самой есть слабость вкусно поесть.   - Но будет и  кое-что  редкое.  Сегодня  утром  рыбак  принес  морскогодетуха. Я сама видела. Прямо какое-то чудовище. Даже страшно.   Анна, до жадности любопытная  ко  всему,  что  ее  касалось  и  что  некасалось, сейчас же  потребовала,  чтобы  ей  принесли  показать  морскогопетуха.   Пришел высокий, бритый, желтолицый повар Лука с  большой  продолговатойбелой лоханью, которую он  с  трудом,  осторожно  держал  за  ушки,  боясьрасплескать воду на паркет.   - Двенадцать с половиною  фунтов,  ваше  сиятельство,  -  сказал  он  сособенной поварской гордостью. - Мы давеча взвешивали.   Рыба была слишком велика для лоханки и лежала на дне,  завернув  хвост.Ее чешуя  отливала  золотом,  плавники  были  ярко-красного  цвета,  а  отгромадной хищной морды шли в стороны  два  нежно-голубых  складчатых,  каквеер, длинных крыла. Морской петух был еще жив и усиленно работал жабрами.   Младшая сестра осторожно дотронулась мизинцем до головы рыбы. Но  петухнеожиданно всплеснул хвостом, и Анна с визгом отдернула руку.   - Не  извольте  беспокоиться,  ваше  сиятельство,  все  в  лучшем  видеустроим, - сказал  повар,  очевидно  понимавший  тревогу  Анны.  -  Сейчасболгарин принес две дыни. Ананасные. На  манер  вроде  как  канталупы,  нотолько запах куда ароматнее. И еще  осмелюсь  спросить  ваше  сиятельство,какой соус прикажете подавать к петуху: тартар или польский,  а  то  можнопросто сухари в масле?   - Делай, как знаешь. Ступай! - сказала княгиня.

4

   После пяти часов стали съезжаться гости. Князь Василий Львович привез ссобою вдовую сестру Людмилу Львовну, по мужу Дурасову, полную, добродушнуюи необыкновенно молчаливую женщину; светского молодого богатого шалопая  икутилу Васючка, которого весь город  знал  под  этим  фамильярным  именем,очень  приятного  в  обществе  уменьем  петь  и  декламировать,  а   такжеустраивать живые картины, спектакли и благотворительные базары; знаменитуюпианистку Женни Рейтер, подругу княгини Веры  по  Смольному  институту,  атакже своего шурина Николая Николаевича. За ними приехал на автомобиле мужАнны с бритым толстым, безобразно огромным  профессором  Спешниковым  и  сместным вице-губернатором  фон  Зекком.  Позднее  других  приехал  генералАносов, в хорошем наемном ландо, в сопровождении двух  офицеров:  штабногополковника Понамарева,  преждевременно  состарившегося,  худого,  желчногочеловека, изможденного непосильной канцелярской  работой,  и  гвардейскогогусарского поручика Бахтинского, который славился в Петербурге как  лучшийтанцор и несравненный распорядитель балов.   Генерал Аносов, тучный, высокий, серебряный  старец,  тяжело  слезал  сподножки, держась одной рукой за  поручни  козел,  а  другой  -  за  задокэкипажа. В левой руке он держал слуховой рожок,  а  в  правой  -  палку  срезиновым наконечником. У  него  было  большое,  грубое,  красное  лицо  смясистым носом  и  с  тем  добродушно-величавым,  чуть-чуть  презрительнымвыражением  в  прищуренных  глазах,  расположенных  лучистыми,  припухлымиполукругами, какое свойственно  мужественным  и  простым  людям,  видавшимчасто и близко перед своими глазами опасность и смерть. Обе сестры, издалиузнавшие его,  подбежали  к  коляске  как  раз  вовремя,  чтобы  полушутя,полусерьезно поддержать его с обеих сторон под руки.   - Точно... архиерея! - сказал генерал ласковым хриповатым басом.   - Дедушка, миленький, дорогой! - говорила Вера тоном легкого упрека.  -Каждый день вас ждем, а вы хоть бы глаза показали.   - Дедушка у нас на юге всякую совесть потерял,  -  засмеялась  Анна.  -Можно было бы, кажется, вспомнить о крестной дочери.  А  вы  держите  себядонжуаном, бесстыдник, и совсем забыли о нашем существовании...   Генерал, обнажив свою величественную голову, целовал поочередно руки  уобеих сестер, потом целовал их в щеки и опять в руку.   - Девочки... подождите... не бранитесь, - говорил он, перемежая  каждоеслово вздохами, происходившими от давнишней  одышки.  -  Честное  слово...докторишки разнесчастные... все лето купали мои ревматизмы...  в  каком-тогрязном... киселе, ужасно пахнет... И не выпускали... Вы первые... к  комуприехал...  Ужасно  рад...  с  вами  увидеться...  Как   прыгаете?..   Ты,Верочка... совсем леди... очень стала похожа... на покойницу мать... Когдакрестить позовешь?   - Ой, боюсь, дедушка, что никогда...   - Не отчаивайся... все впереди... Молись богу... А ты,  Аня,  вовсе  неизменилась... Ты и в шестьдесят лет...  будешь  такая  же  стрекоза-егоза.Постойте-ка. Давайте я вам представлю господ офицеров.   - Я уже давно имел эту честь! - сказал полковник Понамарев, кланяясь.   - Я был представлен княгине в Петербурге, - подхватил гусар.   - Ну, так представлю тебе, Аня, поручика Бахтинского. Танцор и буян, нохороший кавалерист. Вынь-ка, Бахтинский,  милый  мой,  там  из  коляски...Пойдемте,  девочки...  Чем,  Верочка,  будешь  кормить?  У  меня...  послелиманного режима... аппетит, как у выпускного... прапорщика.   Генерал Аносов был боевым товарищем и преданным другом покойного  князяМирза-Булат-Тугановского. Всю нежную дружбу и любовь он после смерти князяперенес на его дочерей. Он знал их еще совсем маленькими, а  младшую  Аннудаже крестил. В то время - как и до сих пор - он был комендантом  большой,но  почти  упраздненной  крепости  в  г.К.  и  ежедневно  бывал   в   домеТугановских. Дети просто обожали его за баловство, за подарки, за  ложи  вцирк и театр и за то, что никто так увлекательно не умел  играть  с  ними,как Аносов. Но больше всего их очаровывали и крепче всего запечатлелись  вих памяти  его  рассказы  о  военных  походах,  сражениях  и  стоянках  набивуаках, о победах и отступлениях, о смерти, ранах  и  лютых  морозах,  -неторопливые, эпически спокойные, простосердечные рассказы, рассказываемыемежду вечерним чаем и тем скучным часом, когда детей позовут спать.   По нынешним нравам этот обломок  старины  представлялся  исполинской  инеобыкновенно живописной фигурой. В нем совмещались именно те простые,  нотрогательные и глубокие черты, которые даже и в его времена  гораздо  чащевстречались в рядовых, чем в офицерах, те чисто русские,  мужицкие  черты,которые в  соединении  дают  возвышенный  образ,  делавший  иногда  нашегосолдата не только непобедимым,  но  и  великомучеником,  почти  святым,  -черты,   состоявшие    из    бесхитростной,    наивной    веры,    ясного,добродушно-веселого взгляда на жизнь, холодной и деловой отваги, покорстваперед лицом  смерти,  жалости  к  побежденному,  бесконечного  терпения  ипоразительной физической и нравственной выносливости.   Аносов, начиная с польской войны, участвовал во всех  кампаниях,  кромеяпонской. Он и на эту войну пошел бы без колебаний, но его не позвали, а унего всегда было великое по скромности правило: "Не лезь на  смерть,  покатебя не позовут". За всю свою службу он не только  никогда  не  высек,  нодаже не ударил ни одного солдата. Во время польского мятежа  он  отказалсяоднажды расстреливать пленных, несмотря  на  личное  приказание  полковогокомандира. "Шпиона я не  только  расстреляю,  -  сказал  он,  -  но,  еслиприкажете, лично убью. А это пленные, и я не могу". И сказал  он  это  такпросто, почтительно, без тени вызова или  рисовки,  глядя  прямо  в  глазаначальнику своими ясными, твердыми глазами, что  его,  вместо  того  чтобысамого расстрелять, оставили в покое.   В войну 1877-1879 годов он очень быстро дослужился до чина  полковника,несмотря на то что был мало образован или, как он  сам  выражался,  кончилтолько "медвежью академию".  Он  участвовал  при  переправе  через  Дунай,переходил Балканы, отсиживался на Шипке, был при последней  атаке  Плевны;ранили его один раз тяжело, четыре - легко,  и,  кроме  того,  он  получилосколком гранаты жестокую контузию в голову. Радецкий и Скобелев знали еголично и относились к нему с исключительным уважением. Именно  про  него  исказал как-то Скобелев: "Я знаю одного офицера,  который  гораздо  храбрееменя, - это майор Аносов".   С войны он вернулся почти оглохший благодаря осколку гранаты, с больнойногой, на которой были ампутированы три отмороженных, во время балканскогоперехода, пальца, с жесточайшим ревматизмом, нажитым на Шипке. Его  хотелибыло по истечении двух лет мирной  службы  упечь  в  отставку,  но  Аносовзаупрямился. Тут ему очень кстати помог  своим  влиянием  начальник  края,живой свидетель его хладнокровного мужества при переправе через  Дунай.  ВПетербурге  решили  не  огорчать  заслуженного  полковника,  и  ему   далипожизненное место коменданта в г.К. - должность более почетную, чем нужнуюв целях государственной обороны.   В городе его все знали от мала до велика и добродушно посмеивались  надего слабостями, привычками  и  манерой  одеваться.  Он  всегда  ходил  безоружия, в старомодном сюртуке, в фуражке с большими полями и  с  громаднымпрямым козырьком, с палкою в правой руке, со слуховым  рожком  в  левой  инепременно в сопровождении двух  ожиревших,  ленивых,  хриплых  мопсов,  укоторых всегда кончик языка был высунут наружу и  прикушен.  Если  ему  вовремя обычной утренней прогулки приходилось встречаться со  знакомыми,  топрохожие за несколько кварталов слышали, как кричит комендант и как дружновслед за ним лают его мопсы.   Как многие глухие, он был страстным любителем оперы, и иногда, во времякакого-нибудь  томного  дуэта,  вдруг  на  весь   театр   раздавался   егорешительный бас: "А ведь чисто взял до, черт возьми! Точно орех  разгрыз".По театру проносился сдержанный смех, но  генерал  даже  и  не  подозревалэтого: по своей наивности он думал, что шепотом обменялся со своим соседомсвежим впечатлением.   По обязанности коменданта он довольно часто, вместе со своими хрипящимимопсами, посещал главную гауптвахту, где весьма уютно "а  винтом,  чаем  ианекдотами отдыхали от  тягот  военной  службы  арестованные  офицеры.  Онвнимательно расспрашивал каждого: "Как фамилия? Кем посажен?  На  сколько?За что?" Иногда совершенно неожиданно хвалил офицера  за  бравый,  хотя  ипротивозаконный поступок, иногда начинал распекать,  крича  так,  что  егобывало слышно на улице. Но, накричавшись досыта, он без всяких переходов ипауз осведомлялся, откуда офицеру носят обед и сколько он за него  платит.Случалось,  что  какой-нибудь   заблудший   подпоручик,   присланный   длядолговременной  отсидки  из  такого  захолустья,  где  даже   не   имелосьсобственной гауптвахты, признавался, что он, по безденежью, довольствуетсяиз солдатского котла. Аносов немедленно распоряжался, чтобы бедняге носилиобед из комендантского дома, от  которого  до  гауптвахты  было  не  болеедвухсот шагов.   В г.К. он и сблизился с  семьей  Тугановских  и  такими  тесными  узамипривязался к детям, что для него стало  душевной  потребностью  видеть  ихкаждый вечер. Если случалось, что барышни выезжали куда-нибудь или  службазадерживала самого генерала, то он искренно тосковал  и  не  находил  себеместа в больших комнатах комендантского дома. Каждое лето он брал отпуск ипроводил целый месяц в имении Тугановских, Егоровском, отстоявшем от К. напятьдесят верст.   Он всю свою скрытую нежность души и потребность сердечной любви перенесна эту детвору, особенно на девочек. Сам он был  когда-то  женат,  но  такдавно, что даже позабыл об этом. Еще до  войны  жена  сбежала  от  него  спроезжим актером, пленясь его бархатной курткой  и  кружевными  манжетами.Генерал посылал ей пенсию вплоть до самой ее смерти, но в дом  к  себе  непустил, несмотря на сцены раскаяния и слезные письма. Детей у них не было.

5

   Против ожидания, вечер был так тих и тепел, что свечи на  террасе  и  встоловой горели неподвижными огнями. За обедом всех потешал князь  ВасилийЛьвович. У него  была  необыкновенная  и  очень  своеобразная  способностьрассказывать. Он брал в  основу  рассказа  истинный  эпизод,  где  главнымдействующим лицом являлся кто-нибудь из присутствующих или общих знакомых,но так сгущал краски и при этом говорил с таким серьезным  лицом  и  такимделовым тоном, что слушатели надрывались от смеха. Сегодня он  рассказывало неудавшейся женитьбе Николая Николаевича на  одной  богатой  и  красивойдаме. В основе было только то, что муж дамы не хотел давать ей развода. Ноу  князя  правда  чудесно  переплелась  с  вымыслом.  Серьезного,   всегданесколько чопорного Николая он заставил ночью  бежать  по  улице  в  однихчулках, с башмаками под мышкой. Где-то на углу молодого человека  задержалгородовой, и только после длинного и бурного  объяснения  Николаю  удалосьдоказать, что он товарищ прокурора, а не  ночной  грабитель.  Свадьба,  пословам рассказчика, чуть-чуть было не состоялась, но в  самую  критическуюминуту  отчаянная  банда  лжесвидетелей,  участвовавших  в   деле,   вдругзабастовала, требуя прибавки к заработной плате. Николай из скупости (он ив самом деле был скуповат),  а  также  будучи  принципиальным  противникомстачек  и  забастовок,  наотрез  отказался  платить  лишнее,  ссылаясь  наопределенную   статью   закона,   подтвержденную   мнением   кассационногодепартамента. Тогда рассерженные лжесвидетели  на  известный  вопрос:  "Незнает ли кто-нибудь из присутствующих поводов,  препятствующих  совершениюбрака?" - хором ответили: "Да, знаем. Все  показанное  нами  на  суде  подприсягой - сплошная ложь, к  которой  нас  принудил  угрозами  и  насилиемгосподин прокурор. А про мужа этой дамы мы, как осведомленные лица,  можемсказать только, что это самый почтенный человек на  свете,  целомудренный,как Иосиф, и ангельской доброты".   Напав на нить брачных историй,  князь  Василий  не  пощадил  и  ГуставаИвановича Фриессе, мужа Анны, рассказав,  что  он  на  другой  день  послесвадьбы явился требовать  при  помощи  полиции  выселения  новобрачной  изродительского дома, как не имеющую отдельного паспорта, и водворения ее наместо проживания законного мужа. Верного в этом анекдоте было  только  то,что в первые дни замужней жизни Анна  должна  была  безотлучно  находитьсяоколо захворавшей матери, так как Вера спешно  уехала  к  себе  на  юг,  абедный Густав Иванович предавался унынию и отчаянию.   Все смеялись. Улыбалась и  Анна  своими  прищуренными  глазами.  ГуставИванович хохотал громко и  восторженно,  и  его  худое,  гладко  обтянутоеблестящей  кожей  лицо,  с  прилизанными  жидкими,  светлыми  волосами,  сввалившимися глазными орбитами, походило  на  череп,  обнажавший  в  смехепрескверные зубы. Он  до  сих  пор  обожал  Анну,  как  и  в  первый  деньсупружества, всегда старался сесть около нее, незаметно притронуться к нейи ухаживал за нею так влюбленно и самодовольно, что часто  становилось  занего и жалко и неловко.   Перед  тем  как  вставать  из-за  стола,  Вера  Николаевна   машинальнопересчитала гостей. Оказалось - тринадцать. Она была суеверна  и  подумалапро себя: "Вот это нехорошо! Как мне раньше не пришло в голову  посчитать?И Вася виноват - ничего но сказал по телефону".   Когда у Шейных или у Фриессе  собирались  близкие  знакомые,  то  послеобеда обыкновенно играли в покер, так как обе сестры  до  смешного  любилиазартные игры. В обоих домах даже выработались на этот счет свои  правила:всем играющим раздавались поровну костяные жетончики определенной цены,  иигра длилась до тех пор, пока все костяшки не переходили в  одни  руки,  -тогда игра на этот вечер прекращалась, как бы партнеры  ни  настаивали  напродолжении. Брать из кассы второй раз жетоны  строго  запрещалось.  Такиесуровые законы были выведены из практики, для  обуздания  княгини  Веры  иАнны Николаевны, которые в азарте не знали никакого удержу. Общий проигрышредко достигал ста - двухсот рублей.   Сели за покер и на этот раз.  Вера,  не  принимавшая  участия  в  игре,хотела выйти на террасу, где накрывали к чаю,  но  вдруг  ее  с  несколькотаинственным видом вызвала из гостиной горничная.   - Что такое, Даша? - с неудовольствием спросила княгиня Вера, проходя всвой маленький кабинет, рядом со спальней. - Что у вас за  глупый  вид?  Ичто такое вы вертите в руках?   Даша  положила  на  стол  небольшой  квадратный   предмет,   завернутыйаккуратно в белую бумагу и тщательно перевязанный розовой ленточкой.   - Я, ей-богу, не виновата, ваше сиятельство, - залепетала она, вспыхнуврумянцем от обиды. - Он пришел и сказал...   - Кто такой - он?   - Красная шапка, ваше сиятельство... посыльный...   - И что же?   - Пришел на кухню и положил вот это на стол. "Передайте, говорит, вашейбарыне. Но только, говорит, в ихние собственные  руки".  Я  спрашиваю:  откого? А он говорит: "Здесь все обозначено". И с теми словами убежал.   - Подите и догоните его.   - Никак не догонишь, ваше сиятельство. Он приходил в середине обеда,  ятолько вас не решалась  обеспокоить,  ваше  сиятельство.  Полчаса  временибудет.   - Ну хорошо, идите.   Она разрезала ножницами ленту и бросила в корзину вместе с бумагой,  накоторой был написан ее адрес. Под  бумагой  оказался  небольшой  ювелирныйфутляр красного плюша,  видимо,  только  что  из  магазина.  Вера  поднялакрышечку, подбитую бледно-голубым шелком, и  увидела  втиснутый  в  черныйбархат овальный золотой браслет, а внутри его бережно  сложенную  красивымвосьмиугольником записку. Она быстро развернула бумажку. Почерк  показалсяей знакомым, но, как настоящая женщина, она сейчас же отложила  записку  всторону, чтобы посмотреть на браслет.   Он был золотой, низкопробный, очень толстый,  но  дутый  и  с  наружнойстороны весь сплошь покрытый небольшими старинными,  плохо  отшлифованнымигранатами.  Но  зато  посредине  браслета  возвышались,  окружая  какой-тостранный маленький зеленый камешек,  пять  прекрасных  гранатов-кабошонов,каждый  величиной  с  горошину.  Когда  Вера  случайным  движением  удачноповернула браслет перед огнем электрической лампочки, то  в  них,  глубокопод  их  гладкой  яйцевидной  поверхностью,  вдруг  загорелись  прелестныегусто-красные живые огни.   "Точно кровь!" - подумала с неожиданной тревогой Вера.   Потом она вспомнила о письме и развернула его. Она прочитала  следующиестроки, написанные мелко, великолепно-каллиграфическим почерком:

   "Ваше Сиятельство,   Глубокоуважаемая Княгиня Вера Николаевна!   Почтительно поздравляя Вас с светлым и радостным днем Вашего Ангела,  яосмеливаюсь препроводить Вам мое скромное верноподданническое подношение".   "Ах, это -  тот!"  -  с  неудовольствием  подумала  Вера.  Но,  однако,дочитала письмо...   "Я бы никогда не позволил себе преподнести Вам что-либо, выбранное мноюлично: для этого у меня нет ни права, ни тонкого вкуса и - признаюсь -  ниденег. Впрочем, полагаю, что  и  на  всем  свете  не  найдется  сокровища,достойного украсить Вас.   Но этот браслет принадлежал еще моей прабабке, а последняя, по времени,его носила моя покойная матушка. Посередине, между  большими  камнями,  Выувидите один зеленый. Это весьма редкий сорт граната - зеленый гранат.  Постаринному преданию, сохранившемуся  в  нашей  семье,  он  имеет  свойствосообщать дар предвидения носящим его женщинам и отгоняет  от  них  тяжелыемысли, мужчин же охраняет от насильственной смерти.   Все камни с точностью перенесены сюда со старого серебряного  браслета,и Вы можете быть уверены, что до Вас никто еще этого браслета не надевал.   Вы можете сейчас же выбросить  эту  смешную  игрушку  или  подарить  еекому-нибудь, но я буду счастлив и тем, что к ней прикасались Ваши руки.   Умоляю Вас не гневаться на меня. Я  краснею  при  воспоминании  о  моейдерзости семь лет тому назад, когда Вам,  барышне,  я  осмеливался  писатьглупые и дикие письма и даже ожидать ответа на них. Теперь во мне осталосьтолько благоговение, вечное преклонение  и  рабская  преданность.  Я  умеютеперь  только  желать  ежеминутно  Вам  счастья  и  радоваться,  если  Высчастливы. Я мысленно кланяюсь до земли  мебели,  на  которой  Вы  сидите,паркету, по которому Вы ходите, деревьям, которые Вы  мимоходом  трогаете,прислуге, с которой Вы говорите. У меня нет даже зависти ни к людям, ни  квещам.   Еще раз прошу прощения, что обеспокоил Вас длинным, ненужным письмом.   Ваш до смерти и после смерти покорный слуга   Г.С.Ж.".

   "Показать Васе или не показать? И если показать - то когда? Сейчас  илипосле гостей? Нет, уж лучше после - теперь не только этот несчастный будетсмешон, но и я вместе с ним".   Так раздумывала княгиня Вера и не  могла  отвести  глаз  от  пяти  алыхкровавых огней, дрожавших внутри пяти гранатов.

6

   Полковника Понамарева едва удалось заставить сесть играть в  покер.  Онговорил, что не знает этой игры, что вообще  не  признает  азарта  даже  вшутку, что любит и сравнительно хорошо играет только в винт. Однако он  неустоял перед просьбами и в конце концов согласился.   Сначала его приходилось учить  и  поправлять,  но  он  довольно  быстроосвоился с правилами покера, и вот не прошло и  получаса,  как  все  фишкиочутились перед ним.   - Так нельзя! - сказала с  комической  обидчивостью  Анна.  -  Хоть  бынемного дали поволноваться.   Трое из гостей - Спешников,  полковник  и  вице-губернатор,  туповатый,приличный и скучный немец, - были такого рода люди, что Вера  положительноне знала, как их занимать и что с ними делать. Она составила для них винт,пригласив четвертым Густава Ивановича. Анна издали, в виде  благодарности,прикрыла глаза веками, и сестра сразу поняла ее. Все знали,  что  если  неусадить Густава Ивановича за карты, то он целый вечер будет  ходить  околожены, как пришитый, скаля свои гнилые зубы на лице  черепа  и  портя  жененастроение духа.   Теперь вечер потек  ровно,  без  принуждения,  оживленно.  Васючок  пелвполголоса,  под  аккомпанемент   Женни   Рейтер,   итальянские   народныеканцонетты  и  рубинштейновские  восточные  песни.  Голосок  у  него   былмаленький, но приятного тембра, послушный и верный.  Женни  Рейтер,  оченьтребовательная музыкантша, всегда  охотно  ему  аккомпанировала.  Впрочем,говорили, что Васючок за нею ухаживает.   В углу на кушетке Анна отчаянно кокетничала с гусаром. Вера подошла и сулыбкой прислушалась.   - Нет, нет, вы, пожалуйста, не смейтесь, - весело говорила  Анна,  щуряна офицера свои милые, задорные татарские глаза. - Вы,  конечно,  считаетеза труд лететь сломя голову впереди эскадрона и брать барьеры на  скачках.Но посмотрите только на наш труд. Вот теперь мы  только  что  покончили  слотереей-аллегри.  Вы  думаете,  это  было  легко?  Фи!  Толпа,  накурено,какие-то дворники, извозчики, я  не  знаю,  как  их  там  зовут...  И  всепристают с жалобами, с какими-то обидами... И целый, целый день на  ногах.А впереди еще предстоит  концерт  в  пользу  недостаточных  интеллигентныхтружениц, а там еще белый бал...   - На котором, смею надеяться, вы не откажете мне в мазурке?  -  вставилБахтинский и, слегка наклонившись, щелкнул под креслом шпорами.   - Благодарю... Но самое, самое мое  больное  место  -  это  наш  приют.Понимаете, приют для порочных детей...   - О, вполне понимаю. Это, должно быть, что-нибудь очень смешное?   - Перестаньте, как вам не совестно смеяться над такими  вещами.  Но  выпонимаете, в чем наше несчастие? Мы хотим приютить этих несчастных детей сдушами, полными наследственных пороков и дурных примеров,  хотим  обогретьих, обласкать...   - Гм!..   - ...поднять их нравственность, пробудить в их душах сознание  долга...Вы меня понимаете? И вот к нам ежедневно приводят детей сотнями, тысячами,но между ними - ни одного порочного! Если спросишь родителей, не  порочноели дитя, - так можете представить - они даже  оскорбляются!  И  вот  приютоткрыт,  освящен,  все  готово  -  и  ни  одного  воспитанника,  ни  однойвоспитанницы! Хоть премию предлагай  за  каждого  доставленного  порочногоребенка.   - Анна Николаевна, - серьезно и вкрадчиво перебил  ее  гусар.  -  Зачемпремию? Возьмите меня бесплатно. Честное слово, более порочного ребенка вынигде не отыщете.   - Перестаньте! С вами нельзя говорить серьезно,  -  расхохоталась  она,откидываясь на спинку кушетки и блестя глазами.   Князь Василий Львович, сидя за большим круглым столом, показывал  своейсестре,   Аносову   и   шурину   домашний    юмористический    альбом    ссобственноручными рисунками. Все четверо смеялись от души, и это понемногуперетянуло сюда гостей, не занятых картами.   Альбом служил как бы дополнением, иллюстрацией к сатирическим рассказамкнязя Василия. Со своим непоколебимым спокойствием он показывал, например:"Историю любовных похождений храброго генерала Аносова в Турции,  Болгариии других странах"; "Приключение петиметра князя Николя  Булат-Тугановскогов Монте-Карло" и так далее.   - Сейчас увидите, господа,  краткое  жизнеописание  нашей  возлюбленнойсестры Людмилы Львовны, - говорил он, бросая быстрый смешливый  взгляд  насестру. - Часть первая - детство. "Ребенок рос, его назвали Лима".   На листке альбома красовалась умышленно по-детски  нарисованная  фигурадевочки, с лицом в профиль, но с двумя  глазами,  с  ломаными  черточками,торчащими вместо ног из-под юбки, с  растопыренными  пальцами  разведенныхрук.   - Никогда меня никто не называл Лимой, - засмеялась Людмила Львовна.   - Часть вторая. Первая любовь. Кавалерийский юнкер подносит девице Лимена коленях стихотворение собственного изделия. Там есть поистине жемчужнойкрасоты строки:

   Твоя прекрасная нога -   Явленье страсти неземной!

   Вот и подлинное изображение ноги.   А здесь юнкер склоняет невинную Лиму к побегу  из  родительского  дома.Здесь самое бегство. А это вот - критическое положение: разгневанный  отецдогоняет беглецов. Юнкер малодушно сваливает всю беду на кроткую Лиму.

   Ты там все пудрилась, час лишний провороня,   И вот за нами вслед ужасная погоня...   Как хочешь с ней разделывайся ты,   А я бегу в кусты.

   После истории девицы Лимы следовала  новая  повесть:  "Княгиня  Вера  ивлюбленный телеграфист".   - Эта трогательная поэма только лишь иллюстрирована  пером  и  цветнымикарандашами,  -  объяснял  серьезно   Василий   Львович.   -   Текст   ещеизготовляется.   - Это что-то новое, - заметил Аносов, - я еще этого не видал.   - Самый последний выпуск. Свежая новость книжного рынка.   Вера тихо дотронулась до его плеча.   - Лучше не нужно, - сказала она.   Но Василий  Львович  или  не  расслышал  ее  слов,  или  не  придал  имнастоящего значения.   - Начало относится к временам доисторическим. В один прекрасный майскийдень одна девица, по имени Вера, получает по почте  письмо  с  целующимисяголубками на заголовке. Вот письмо, а вот и голуби.   Письмо содержит в себе пылкое признание  в  любви,  написанное  вопрекивсем правилам орфографии. Начинается оно так:  "Прекрасная  Блондина,  ты,которая... бурное море пламени, клокочущее в моей груди. Твой взгляд,  какядовитый змей, впился в  мою  истерзанную  душу"  и  так  далее.  В  концескромная подпись: "По роду оружия я бедный  телеграфист,  но  чувства  моидостойны милорда Георга. Не смею  открывать  моей  полной  фамилии  -  онаслишком неприлична. Подписываюсь только начальными буквами:  П.П.Ж.  Прошуотвечать мне в почтамт, посте  рестанте"  [до  востребования  (искаж.  фр.poste restante)]. Здесь  вы,  господа,  можете  видеть  и  портрет  самоготелеграфиста, очень удачно исполненный цветными карандашами.   Сердце Веры пронзено (вот сердце, вот стрела). Но, как  благонравная  ивоспитанная девица, она показывает письмо  почтенным  родителям,  а  такжесвоему другу детства и жениху, красивому молодому человеку Васе Шеину. Воти иллюстрация. Конечно, со временем здесь будут стихотворные объяснения  крисункам.   Вася Шеин, рыдая, возвращает Вере обручальное кольцо. "Я не смею мешатьтвоему счастию, - говорит он, - но, умоляю, не  делай  сразу  решительногошага. Подумай, поразмысли, проверь и себя и его. Дитя, ты не знаешь  жизнии летишь, как мотылек на блестящий огонь. А я, - увы! - я знаю  хладный  илицемерный свет. Знай, что телеграфисты увлекательны, но коварны. Для  нихдоставляет неизъяснимое  наслаждение  обмануть  своей  гордой  красотой  ифальшивыми чувствами неопытную жертву и жестоко насмеяться над ней".   Проходит полгода. В вихре  жизненного  вальса  Вера  позабывает  своегопоклонника и выходит замуж за красивого Васю, но телеграфист  не  забываетее. Вот он переодевается трубочистом и,  вымазавшись  сажей,  проникает  вбудуар княгини Веры. Следы пяти пальцев и двух губ остались,  как  видите,повсюду: на коврах, на подушках, на обоях и даже на паркете.   Вот он в одежде  деревенской  бабы  поступает  на  нашу  кухню  простойсудомойкой. Однако излишняя благосклонность  повара  Луки  заставляет  егообратиться в бегство.   Вот он в сумасшедшем доме. А вот постригся в  монахи.  Но  каждый  деньнеуклонно посылает он Вере страстные письма. И там, где падают  на  бумагуего слезы, там чернила расплываются кляксами.   Наконец он  умирает,  но  перед  смертью  завещает  передать  Вере  дветелеграфные пуговицы и флакон от духов - наполненный его слезами...   - Господа, кто хочет чаю? - спросила Вера Николаевна.

7

   Долгий осенний закат догорел. Погасла последняя багровая, узенькая, какщель, полоска, рдевшая на  самом  краю  горизонта,  между  сизой  тучей  иземлей. Уже не стало видно ни земли, ни  деревьев,  ни  неба.  Только  надголовой большие звезды дрожали своими  ресницами  среди  черной  ночи,  даголубой луч  от  маяка  подымался  прямо  вверх  тонким  столбом  и  точнорасплескивался там о небесный  купол  жидким,  туманным,  светлым  кругом.Ночные бабочки бились о стеклянные колпаки свечей. Звездчатые цветы белоготабака в палисаднике запахли острее из темноты и прохлады.   Спешников, вице-губернатор и  полковник  Понамарев  давно  уже  уехали,обещав  прислать  лошадей  обратно  со  станции  трамвая  за  комендантом.Оставшиеся гости сидели на террасе.  Генерала  Аносова,  несмотря  на  егопротесты, сестры заставили надеть пальто и укутали его ноги теплым пледом.Перед ним стояла бутылка его любимого красного вина Pommard, рядом  с  нимпо  обеим  сторонам  сидели  Вера  и  Анна.  Они  заботливо  ухаживали  загенералом, наполняли тяжелым, густым вином его тонкий  стакан,  придвигалиему спички, нарезали  сыр  и  так  далее.  Старый  комендант  хмурился  отблаженства.   - Да-с... Осень, осень, осень, - говорил старик, глядя на огонь свечи изадумчиво покачивая головой. - Осень. Вот и мне уж  пора  собираться.  Ах,жаль-то как! Только что настали красные денечки. Тут бы жить  да  жить  наберегу моря, в тишине, спокойненько...   - И пожили бы у нас, дедушка, - сказала Вера.   - Нельзя, милая, нельзя. Служба... Отпуск кончился... А  что  говорить,хорошо бы было! Ты посмотри только, как розы-то пахнут... Отсюда слышу.  Алетом в жары ни один цветок не пахнул, только  белая  акация...  да  и  таконфетами.   Вера вынула из вазочки две маленькие розы, розовую и карминную, и вделаих в петлицу генеральского пальто.   - Спасибо, Верочка. - Аносов нагнул  голову  к  борту  шинели,  понюхалцветы и вдруг улыбнулся славной старческой улыбкой.   - Пришли мы, помню я, в  Букарест  и  разместились  по  квартирам.  Воткак-то иду я по улице. Вдруг повеял  на  меня  сильный  розовый  запах,  яостановился и увидал, что между двух солдат стоит  прекрасный  хрустальныйфлакон с розовым маслом. Они смазали уже им сапоги и также ружейные замки."Что  это   у   вас   такое?"   -   спрашиваю.   "Какое-то   масло,   вашевысокоблагородие, клали его в кашу, да не годится,  так  и  дерет  рот,  апахнет оно хорошо". Я дал им целковый, и они с  удовольствием  отдали  мнеего. Масла уже оставалось не более половины, но, судя по его  дороговизне,было  еще,  по  крайней  мере,  на  двадцать  червонцев.  Солдаты,  будучидовольны, добавили: "Да вот еще, ваше высокоблагородие, какой-то  турецкийгорох, сколько его ни варили, а все не подается, проклятый". Это был кофе;я сказал им: "Это только годится туркам, а солдатам  нейдет".  К  счастию,опиуму они не наелись. Я видел в некоторых местах его лепешки, затоптанныев грязи.   - Дедушка, скажите откровенно, - попросила Анна, - скажите,  испытываливы страх во время сражений? Боялись?   - Как это странно, Анночка: боялся - не боялся. Понятное дело - боялся.Ты не верь, пожалуйста, тому, кто тебе скажет, что не боялся и  что  свистпуль для него самая  сладкая  музыка.  Это  или  псих,  или  хвастун.  Всеодинаково боятся. Только один весь от  страха  раскисает,  а  другой  себядержит в руках. И видишь: страх-то остается всегда один и тот же, а уменьедержать себя от практики  все  возрастает;  отсюда  и  герои  и  храбрецы.Так-то. Но испугался я один раз чуть не до смерти.   - Расскажите, дедушка, - попросили в один голос сестры.   Они до сих пор слушали рассказы Аносова с тем же восторгом, как и в  ихраннем детстве. Анна даже невольно совсем по-детски  расставила  локти  настоле и уложила подбородок на составленные пятки  ладоней.  Была  какая-тоуютная прелесть в  его  неторопливом  и  наивном  повествовании.  И  самыеобороты фраз, которыми он передавал свои военные воспоминания, принимали унего невольно странный, неуклюжий, несколько книжный  характер.  Точно  онрассказывал по какому-то милому, древнему стереотипу.   - Рассказ очень короткий, - отозвался Аносов.  -  Это  было  на  Шипке,зимой, уже после того, как меня контузили в голову. Жили  мы  в  землянке,вчетвером. Вот тут-то со мною и случилось  страшное  приключение.  Однаждыпоутру, когда я встал с постели, представилось  мне,  что  я  не  Яков,  аНиколай, и никак я не мог себя переуверить в том.  Приметив,  что  у  меняделается помрачение ума, закричал, чтобы подали мне воды, помочил  голову,и рассудок мой воротился.   - Воображаю,  Яков  Михайлович,  сколько  вы  там  побед  одержали  надженщинами, - сказала пианистка Женни Рейтер. - Вы,  должно  быть,  смолодуочень красивы были.   - О, наш дедушка и теперь красавец! - воскликнула Анна.   - Красавцем не был, - спокойно улыбаясь, сказал Аносов.  -  Но  и  мнойтоже не брезговали. Вот в этом же Букаресте был очень трогательный случай.Когда мы в него вступили, то жители встретили нас на городской  площади  спушечною пальбою, от чего пострадало  много  окошек;  но  те,  на  которыхпоставлена была в стаканах вода, остались невредимы. А почему я это узнал?А вот почему. Пришедши на отведенную мне  квартиру,  я  увидел  на  окошкестоящую низенькую клеточку, на клеточке была большого размера  хрустальнаябутылка с прозрачной водой, в ней плавали  золотые  рыбки,  и  между  нимисидела на примосточке канарейка. Канарейка в воде! - это меня удивило, но,осмотрев, увидел, что в бутылке дно широко и вдавлено глубоко в  середину,так что канарейка  свободно  могла  влетать  туда  и  сидеть.  После  сегосознался сам себе, что я очень недогадлив.   Вошел я  в  дом  и  вижу  прехорошенькую  болгарочку.  Я  предъявил  ейквитанцию на постой и кстати уж спросил, почему у них  целы  стекла  послеканонады, и она мне объяснила, что это от воды. А также  объяснила  и  проканарейку: до чего я был несообразителен!.. И вот среди разговора  взглядынаши встретились, между нами пробежала искра, подобная электрической, и  япочувствовал, что влюбился сразу - пламенно и бесповоротно.   Старик замолчал и осторожно потянул губами черное вино.   - Но ведь вы все-таки объяснились с ней потом? - спросила пианистка.   - Гм... конечно, объяснились...  Но  только  без  слов.  Это  произошлотак...   - Дедушка, надеюсь, вы не заставите  нас  краснеть?  -  заметила  Анна,лукаво смеясь.   - Нет, нет, - роман был самый  приличный.  Видите  ли:  всюду,  где  мыостанавливались на  постой,  городские  жители  имели  свои  исключения  иприбавления, но в Букаресте так коротко  обходились  с  нами  жители,  чтокогда однажды я стал играть на скрипке, то  девушки  тотчас  нарядились  ипришли танцевать, и такое обыкновение повелось на каждый день.   Однажды, во время танцев, вечером, при  освещении  месяца,  я  вошел  всенцы,  куда  скрылась  и  моя  болгарочка.   Увидев   меня,   она   сталапритворяться, что перебирает сухие лепестки роз,  которые,  надо  сказать,тамошние жители собирают целыми мешками. Но я обнял ее,  прижал  к  своемусердцу и несколько раз поцеловал.   С тех пор каждый раз, когда являлась луна на небе со звездами, спешил як возлюбленной моей и все денные заботы на время забывал с нею.  Когда  жепоследовал наш поход из тех мест, мы  дали  друг  другу  клятву  в  вечнойвзаимной любви и простились навсегда.   - И все? - спросила разочарованно Людмила Львовна.   - А чего же вам больше? - возразил комендант.   - Нет, Яков Михайлович, вы меня извините -  это  не  любовь,  а  простобивуачное приключение армейского офицера.   - Не знаю, милая моя, ей-богу, не знаю  -  любовь  это  была  или  иноечувство...   - Да нет... скажите... неужели  в  самом  деле  вы  никогда  не  любилинастоящей  любовью?  Знаете,  такой  любовью,  которая...  ну,  которая...словом... святой, чистой, вечной любовью... неземной... Неужели не любили?   - Право, не сумею вам ответить, - замялся старик, поднимаясь с  кресла.- Должно быть, не любил. Сначала  все  было  некогда:  молодость,  кутежи,карты, война... Казалось, конца не будет жизни, юности и здоровью. А потомоглянулся - и вижу, что я уже развалина... Ну, а теперь, Верочка, не держименя больше. Я распрощаюсь... Гусар, - обратился он к Бахтинскому, -  ночьтеплая, пойдемте-ка навстречу нашему экипажу.   - И я пойду с вами, дедушка, - сказала Вера.   - И я, - подхватила Анна.   Перед тем как уходить, Вера подошла к мужу и сказала ему тихо:   - Поди посмотри... там у меня в столе, в ящичке, лежит красный  футляр,а в нем письмо. Прочитай его.

8

   Анна с Бахтинским шли впереди, а сзади их, шагов на двадцать, комендантпод руку с Верой. Ночь была так черна, что в первые минуты, пока глаза  непритерпелись после света к темноте, приходилось ощупью  ногами  отыскиватьдорогу. Аносов, сохранивший,  несмотря  на  годы,  удивительную  зоркость,должен был помогать своей спутнице. Время от времени он ласково поглаживалсвоей большой холодной рукой  руку  Веры,  легко  лежавшую  на  сгибе  егорукава.   - Смешная  эта  Людмила  Львовна,  -  вдруг  заговорил  генерал,  точнопродолжая вслух течение своих мыслей. - Сколько раз я  в  жизни  наблюдал:как только стукнет даме под пятьдесят, а в особенности если она вдова  илистарая девка, то так и  тянет  ее  около  чужой  любви  покрутиться.  Либошпионит, злорадствует и сплетничает, либо лезет устраивать чужое  счастье,либо разводит словесный гуммиарабик насчет возвышенной  любви.  А  я  хочусказать, что люди в наше время разучились любить. Не вижу настоящей любви.Да и в мое время не видел!   - Ну как же это так, дедушка? - мягко возразила  Вера,  пожимая  слегкаего-руку. - Зачем клеветать? Вы ведь сами были  женаты.  Значит,  все-такилюбили?   - Ровно ничего не значит, дорогая Верочка. Знаешь, как  женился?  Вижу,сидит около меня свежая девчонка. Дышит - грудь так и ходит под кофточкой.Опустит ресницы, длинные-длинные такие, и вся вдруг вспыхнет.  И  кожа  нащеках нежная, шейка белая такая, невинная, и руки  мяконькие,  тепленькие.Ах ты, черт! А тут папа-мама ходят вокруг, за дверями подслушивают, глядятна тебя грустными такими, собачьими, преданными глазами. А когда уходишь -за дверями этакие быстрые поцелуйчики... За чаем ножка тебя под столом какбудто нечаянно тронет... Ну и готово. "Дорогой Никита Антоныч, я пришел  квам просить руки вашей дочери. Поверьте, что это святое существо..."  А  упапы уже и  глаза  мокрые,  и  уж  целоваться  лезет...  "Милый!  Я  давнодогадывался... Ну, дай вам бог... Смотри только береги это сокровище..." Ивот через три месяца святое сокровище ходит в затрепанном капоте, туфли набосу ногу, волосенки жиденькие,  нечесаные,  в  папильотках,  с  денщикамисобачится,  как  кухарка,  с  молодыми   офицерами   ломается,   сюсюкает,взвизгивает, закатывает глаза. Мужа почему-то  на  людях  называет  Жаком.Знаешь, этак в нос, с  растяжкой,  томно:  "Ж-а-а-ак".  Мотовка,  актриса,неряха,  жадная.  И  глаза  всегда  лживые-лживые...  Теперь  все  прошло,улеглось, утряслось. Я даже этому актеришке  в  душе  благодарен...  Славабогу, что детей не было...   - Вы простили им, дедушка?   - Простил - это не то слово, Верочка. Первое  время  был  как  бешеный.Если бы тогда увидел их, конечно, убил бы обоих. А потом понемногу  отошлои отошло, и ничего не осталось, кроме презрения. И хорошо. Избавил бог  отлишнего пролития крови. И кроме того, избежал я общей  участи  большинствамужей. Что бы я был  такое,  если  бы  не  этот  мерзкий  случай?  Вьючныйверблюд, позорный потатчик, укрыватель,  дойная  корова,  ширма,  какая-тодомашняя необходимая вещь... Нет! Все к лучшему, Верочка.   - Нет, нет, дедушка, в вас все-таки,  простите  меня,  говорит  прежняяобида... А  вы  свой  несчастный  опыт  переносите  на  все  человечество.Возьмите хоть нас с Васей. Разве можно назвать наш брак несчастливым?   Аносов довольно долго молчал. Потом протянул неохотно:   - Ну, хорошо... скажем - исключение... Но вот в большинстве-то  случаевпочему люди  женятся?  Возьмем  женщину.  Стыдно  оставаться  в  девушках,особенно когда подруги уже повыходили замуж. Тяжело  быть  лишним  ртом  всемье. Желание быть хозяйкой, главною в доме, дамой, самостоятельной...  Ктому же потребность, прямо физическая  потребность  материнства,  и  чтобыначать вить свое гнездо. А у мужчины другие мотивы.  Во-первых,  усталостьот холостой жизни, от беспорядка в  комнатах,  от  трактирных  обедов,  отгрязи,  окурков,  разорванного  и  разрозненного  белья,  от  долгов,   отбесцеремонных товарищей, и прочее и  прочее.  Во-вторых,  чувствуешь,  чтосемьей жить выгоднее, здоровее и экономнее. В-третьих, думаешь: вот пойдутдетишки, - я-то умру, а часть меня все-таки останется  на  свете...  нечтовроде иллюзии бессмертия. В-четвертых,  соблазн  невинности,  как  в  моемслучае. Кроме того, бывают иногда и мысли о приданом. А где же  любовь-то?Любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды? Та,  про  которуюсказано - "сильна, как  смерть"?  Понимаешь,  такая  любовь,  для  которойсовершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение - вовсе не труд,  аодна радость. Постой, постой, Вера, ты мне сейчас опять хочешь про  твоегоВасю? Право же, я его люблю. Он хороший парень. Почем знать,  может  быть,будущее и покажет его любовь в свете большой красоты. Но ты пойми, о какойлюбви я говорю. Любовь должна быть трагедией. Величайшей  тайной  в  мире!Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться.   - Вы видели когда-нибудь такую любовь, дедушка? - тихо спросила Вера.   - Нет, - ответил старик  решительно.  -  Я,  правда,  знаю  два  случаяпохожих. Но один был продиктован глупостью, а  другой...  так...  какая-токислота... одна жалость... Если хочешь, я расскажу. Это недолго.   - Прошу вас, дедушка.   - Ну, вот. В одном полку нашей дивизии (только не в  нашем)  была  женаполкового  командира.  Рожа,  я  тебе  скажу,  Верочка,   преестественная.Костлявая, рыжая, длинная, худущая, ротастая... Штукатурка  с  нее  так  исыпалась, как со старого московского дома. Но, понимаешь, этакая  полковаяМессалина:  темперамент,  властность,  презрение  к   людям,   страсть   кразнообразию. Вдобавок - морфинистка.   И  вот  однажды,  осенью,  присылают  к  ним  в  полк   новоиспеченногопрапорщика, совсем желторотого воробья, только что  из  военного  училища.Через месяц эта старая лошадь совсем овладела им. Он  паж,  он  слуга,  онраб, он вечный кавалер ее в танцах,  носит  ее  веер  и  платок,  в  одноммундирчике выскакивает на мороз звать ее лошадей. Ужасная это штука, когдасвежий и чистый мальчишка положит  свою  первую  любовь  к  ногам  старой,опытной и властолюбивой развратницы. Если он сейчас  выскочил  невредим  -все равно в будущем считай его погибшим. Это - штамп на всю жизнь.   К рождеству он ей уже надоел. Она вернулась к одной из  своих  прежних,испытанных пассий. А он не мог. Ходит за ней,  как  привидение.  Измучилсявесь, исхудал, почернел. Говоря высоким штилем - "смерть уже лежала на еговысоком челе". Ревновал он ее ужасно. Говорят, целые ночи  простаивал  подее окнами.   И вот однажды весной устроили они в полку какую-то маевку или пикник. Яи ее и его знал лично, но при этом происшествии не был.  Как  и  всегда  вэтих случаях, было много выпито.  Обратно  возвращались  ночью  пешком  пополотну железной дороги. Вдруг навстречу  им  идет  товарный  поезд.  Идеточень медленно вверх, по довольно крутому подъему. Дает  свистки.  И  вот,только что паровозные огни поравнялись с компанией, она  вдруг  шепчет  наухо прапорщику: "Вы все говорите, что любите меня.  А  ведь,  если  я  вамприкажу - вы, наверно, под поезд не броситесь". А он, ни слова не ответив,бегом - и под поезд.  Он-то,  говорят,  верно  рассчитал,  как  раз  междупередними и задними колесами: так бы его аккуратно пополам  и  перерезало.Но какой-то идиот вздумал его удерживать  и  отталкивать.  Да  не  осилил.Прапорщик как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало.   - Ох, какой ужас! - воскликнула Вера.   - Пришлось прапорщику оставить службу. Товарищи собрали  ему  кое-какиеденьжонки на выезд. Оставаться-то в городе ему было неудобно:  живой  укорперед глазами и ей, и  всему  полку.  И  пропал  человек...  самым  подлымобразом... Стал попрошайкой... замерз где-то на пристани в Петербурге.   А другой случай был совсем жалкий. И  такая  же  женщина  была,  как  ипервая, только молодая и красивая. Очень и очень нехорошо  себя  вела.  Начто уж мы легко глядели на эти домашние романы, но даже и нас коробило.  Амуж - ничего. Все знал, все видел и молчал.  Друзья  намекали  ему,  а  онтолько руками отмахивался. "Оставьте, оставьте...  Не  мое  дело,  не  моедело... Пусть только Леночка будет счастлива!.." Такой олух!   Под конец сошлась она накрепко с поручиком Вишняковым,  субалтерном  изихней роты. Так втроем и жили в двумужественном браке -  точно  это  самыйзаконный вид супружества. А тут ваш  полк  двинули  на  войну.  Наши  дамыпровожали нас, провожала и она, и, право,  даже  смотреть  было  совестно:хотя бы для приличия взглянула разок на мужа, - нет, повесилась  на  своемпоручике, как черт на сухой вербе, и не отходит. На прощанье, когда мы ужеуселись в вагоны и поезд тронулся, так она еще  мужу  вслед,  бесстыдница,крикнула: "Помни же, береги Володю! Если что-нибудь с ним случится -  уйдуиз дому и никогда не вернусь. И детей заберу".   Ты, может быть, думаешь, что  этот  капитан  был  какая-нибудь  тряпка?размазня? стрекозиная душа? Ничуть. Он был храбрым солдатом. Под  ЗеленымиГорами он шесть раз водил свою роту на турецкий редут, и у него от двухсотчеловек осталось только четырнадцать. Дважды раненный - он отказался  идтина перевязочный пункт. Вот он был какой. Солдаты на него богу молились.   Но _она_ велела... Его Леночка ему велела!   И он ухаживал за этим трусом и  лодырем  Вишняковым,  за  этим  трутнембезмедовым, - как нянька, как мать. На ночлегах под дождем,  в  грязи,  онукутывал его своей шинелью. Ходил вместо него на саперные  работы,  а  тототлеживался в землянке или  играл  в  штос.  По  ночам  проверял  за  негосторожевые посты. А это, заметь, Веруня, было в то время, когда башибузукивырезывали наши пикеты так же просто,  как  ярославская  баба  на  огородесрезает  капустные  кочни.  Ей-богу,  хотя  и  грех  вспоминать,  но   всеобрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа...   - Ну, а женщин, дедушка, женщин вы встречали любящих?   - О, конечно, Верочка. Я даже больше скажу: я уверен, что почти  каждаяженщина способна в любви на самый  высокий  героизм.  Пойми,  она  целует,обнимает, отдается - и она _уже_ мать. Для нее,  если  она  любит,  любовьзаключает весь смысл жизни - всю вселенную! Но вовсе  не  она  виновата  втом, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и  снизошла  просто  докакого-то  житейского  удобства,  до  маленького   развлечения.   Виноватымужчины, в двадцать  лет  пресыщенные,  с  цыплячьими  телами  и  заячьимидушами,  неспособные  к  сильным  желаниям,  к  героическим  поступкам,  кнежности и обожанию перед любовью. Говорят, что раньше все это  бывало.  Аесли и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы  идуши человечества - поэты, романисты,  музыканты,  художники?  Я  на  дняхчитал историю Машеньки Леско и кавалера  де  Грие...  Веришь  ли,  слезамиобливался... Ну скажи же, моя милая, по совести, разве  каждая  женщина  вглубине своего сердца не мечтает о такой любви - единой, всепрощающей,  навсе готовой, скромной и самоотверженной?   - О, конечно, конечно, дедушка...   - А раз ее нет, женщины мстят. Пройдет еще лет тридцать... я не  увижу,но ты, может быть, увидишь, Верочка.  Помяни  мое  слово,  что  лет  черезтридцать женщины займут в мире неслыханную власть.  Они  будут  одеваться,как индийские идолы. Они  будут  попирать  нас,  мужчин,  как  презренных,низкопоклонных рабов. Их сумасбродные прихоти и  капризы  станут  для  насмучительными законами. И все оттого, что мы целыми  поколениями  не  умелипреклоняться и благоговеть перед любовью. Это будет месть.  Знаешь  закон:сила действия равна силе противодействия.   Немного помолчав, он вдруг спросил:   - Скажи мне, Верочка, если только тебе не трудно, что это за история  стелеграфистом, о котором рассказывал  сегодня  князь  Василий?  Что  здесьправда и что выдумка, по его обычаю?   - Разве вам интересно, дедушка?   - Как хочешь, как хочешь, Вера. Если тебе почему-либо неприятно...   - Да вовсе нет. Я с удовольствием расскажу.   И она рассказала коменданту со всеми подробностями о каком-то  безумце,который начал преследовать  ее  своею  любовью  еще  за  два  года  до  еезамужества.   Она ни разу не видела его и не знает его фамилии. Он только писал ей  ив письмах подписывался Г.С.Ж. Однажды он обмолвился, что служит в каком-токазенном учреждении маленьким чиновником, - о телеграфе он не упоминал  нислова. Очевидно, он постоянно следил за ней, потому что  в  своих  письмахвесьма точно указывал, где она бывала на вечерах, в каком обществе  и  какбыла одета.  Сначала  письма  его  носили  вульгарный  и  курьезно  пылкийхарактер, хотя и были  вполне  целомудренны.  Но  однажды  Вера  письменно(кстати, не проболтайтесь, дедушка, об этом нашим: никто из них не  знает)попросила его не утруждать ее больше своими любовными  излияниями.  С  техпор он замолчал о любви и стал писать лишь изредка: на пасху, на Новый годи в день ее именин. Княгиня Вера рассказала также и о сегодняшней  посылкеи даже  почти  дословно  передала  странное  письмо  своего  таинственногообожателя...   -  Да-а,  -  протянул  генерал  наконец.  -  Может  быть,  это   простоненормальный малый, маниак, а - почем знать? - может быть, твой  жизненныйпуть, Верочка, пересекла именно такая любовь, о которой грезят  женщины  ина которую больше не способны мужчины. Постой-ка. Видишь, впереди движутсяфонари? Наверно, мой экипаж.   В то же время сзади послышалось зычное рявканье автомобиля,  и  дорога,изрытая колесами,  засияла  белым  ацетиленовым  светом.  Подъехал  ГуставИванович.   -  Анночка,  я  захватил  твои  вещи.  Садись,  -  сказал  он.  -  Вашепревосходительство, не позволите ли довезти вас?   - Нет уж, спасибо, мой милый, - ответил генерал.  -  Не  люблю  я  этоймашины. Только дрожит и воняет, а радости никакой.  Ну,  прощай,  Верочка.Теперь я буду часто приезжать, - говорил он, целуя у Веры лоб и руки.   Все распрощались. Фриессе довез Веру Николаевну до  ворот  ее  дачи  и,быстро  описав  круг,  исчез  в  темноте  со  своим  ревущим  и   пыхтящимавтомобилем.

9

   Княгиня Вера с неприятным чувством поднялась на террасу и вошла в  дом.Она еще издали услышала громкий голос брата Николая и увидела его высокую,сухую фигуру, быстро сновавшую из угла в угол.  Василий  Львович  сидел  уломберного стола и, низко наклонив свою  стриженую  большую  светловолосуюголову, чертил мелком по зеленому сукну.   - Я давно настаивал! - говорил Николай раздраженно и делая правой рукойтакой жест, точно он бросал на землю какую-то невидимую тяжесть. - Я давнонастаивал, чтобы прекратить эти дурацкие письма. Еще Вера за тебя замуж невыходила, когда я уверял, что ты и Вера тешитесь ими, как ребятишки,  видяв них только смешное... Вот, кстати, и сама Вера... Мы,  Верочка,  говоримсейчас с Василием Львовичем об этом твоем сумасшедшем, о твоем Пе Пе Же. Янахожу эту переписку дерзкой и пошлой.   - Переписки вовсе не было, - холодно остановил его Шеин. -  Писал  лишьон один...   Вера покраснела при этих словах и села на диван в тень большой латании.   - Я извиняюсь за выражение, - сказал Николай  Николаевич  и  бросил  наземлю, точно оторвав от груди, невидимый тяжелый предмет.   - А я не понимаю, почему  ты  называешь  его  моим,  -  вставила  Вера,обрадованная поддержкой мужа. - Он так же мой, как и твой...   - Хорошо, еще раз извиняюсь. Словом, я хочу  только  сказать,  что  егоглупостям надо положить конец. Дело, по-моему, переходит  за  те  границы,где можно смеяться и рисовать забавные рисуночки... Поверьте, если я здесьо чем хлопочу и о чем волнуюсь, - так это только о  добром  имени  Веры  итвоем, Василий Львович.   - Ну, это ты, кажется, уж слишком хватил, Коля, - возразил Шеин.   - Может быть, может быть... Но вы  легко  рискуете  попасть  в  смешноеположение.   - Не вижу, каким способом, - сказал князь.   - Вообрази себе, что этот  идиотский  браслет...  -  Николай  приподнялкрасный футляр со стола и тотчас же брезгливо бросил его на место,  -  чтоэта чудовищная поповская штучка останется у нас, или мы ее  выбросим,  илиподарим Даше. Тогда, во-первых, Пе Пе Же может хвастаться  своим  знакомымили товарищам, что княгиня Вера Николаевна Шеина принимает его подарки,  аво-вторых, первый же случай поощрит его к дальнейшим подвигам.  Завтра  онприсылает кольцо с брильянтами,  послезавтра  жемчужное  колье,  а  там  -глядишь - сядет на скамью подсудимых за  растрату  или  подлог,  а  князьяШеины будут вызваны в качестве свидетелей... Милое положение!   - Нет, нет, браслет надо  непременно  отослать  обратно!  -  воскликнулВасилий Львович.   - Я тоже так думаю, - согласилась Вера, - и как можно  скорее.  Но  какэто сделать? Ведь мы не знаем ни имени, ни фамилии, ни адреса.   - О, это-то совсем пустое дело!  -  возразил  пренебрежительно  НиколайНиколаевич. - Нам известны инициалы этого Не Не Же... Как его. Вера?   - Ге Эс Же.   - Вот и прекрасно. Кроме того, нам  известно,  что  он  где-то  служит.Этого совершенно достаточно.  Завтра  же  я  беру  городской  указатель  иотыскиваю чиновника или служащего с такими инициалами. Если  почему-нибудья его не найду, то просто-напросто позову полицейского сыскного  агента  иприкажу отыскать. На случай затруднения у  меня  будет  в  руках  вот  этабумажка с его почерком. Одним словом, завтра к двум часам дня я буду знатьв точности адрес и фамилию этого молодчика  и  даже  часы,  в  которые  онбывает дома. А раз я это узнаю, то мы не только завтра  же  возвратим  емуего сокровище, а и примем меры, чтобы он уж больше  никогда  не  напоминалнам о своем существовании.   - Что ты думаешь сделать? - спросил князь Василий.   - Что? Поеду к губернатору и попрошу...   - Нет, только не к губернатору. Ты знаешь, каковы наши отношения... Тутпрямая опасность попасть в смешное положение.   - Все равно. Поеду к жандармскому полковнику. Он мне приятель по клубу.Пусть-ка он вызовет этого Ромео и  погрозит  у  него  пальцем  под  носом.Знаешь, как он это делает? Приставит человеку палец к самому носу и  рукойсовсем не двигает, а только лишь один палец у него качается, и кричит: "Я,сударь, этого не потерплю-ю-ю!"   - Фи! Через жандармов! - поморщилась Вера.   - И правда, Вера, - подхватил князь. -  Лучше  уж  в  это  дело  никогопосторонних не мешать. Пойдут слухи, сплетни... Мы все  достаточно  хорошознаем наш город. Все живут точно в стеклянных банках...  Лучше  уж  я  сампойду к этому... юноше... хотя бог его знает, может быть,  ему  шестьдесятлет?.. Вручу ему браслет и прочитаю хорошую строгую нотацию.   - Тогда и я с тобой, - быстро прервал  его  Николай  Николаевич.  -  Тыслишком мягок. Предоставь мне с ним поговорить... А теперь, друзья мои,  -он вынул карманные часы и поглядел на них, -  вы  извините  меня,  если  япойду на минутку к себе. Едва на ногах держусь, а мне надо просмотреть двадела.   - Мне почему-то стало жалко этого несчастного, -  нерешительно  сказалаВера.   - Жалеть его нечего! - резко отозвался Николай, оборачиваясь в  дверях.- Если бы такую выходку с  браслетом  и  письмами  позволил  себе  человекнашего круга, то князь Василий послал бы ему вызов. А если бы он этого  несделал, то сделал бы я. А в прежнее время я бы просто велел отвести его наконюшню и наказать розгами. Завтра, Василий Львович,  ты  подожди  меня  всвоей канцелярии, я сообщу тебе по телефону.

10

   Заплеванная лестница пахла мышами, кошками, керосином и стиркой.  Передшестым этажом князь Василий Львович остановился.   - Подожди немножко, - сказал он шурину. - Дай я отдышусь. Ах, Коля,  неследовало бы этого делать...   Они поднялись еще на два марша. На лестничной площадке было так  темно,что Николай Николаевич должен  был  два  раза  зажигать  спички,  пока  неразглядел номера квартиры.   На его звонок отворила дверь полная, седая, сероглазая женщина в очках,с немного согнутым вперед, видимо, от какой-то болезни, туловищем.   - Господин Желтков дома? - спросил Николай Николаевич.   Женщина тревожно забегала глазами  от  глаз  одного  мужчины  к  глазамдругого и обратно. Приличная внешность обоих, должно быть, успокоила ее.   - Дома, прошу, - сказала она, открывая дверь. - Первая дверь налево.   Булат-Тугановский постучал три  раза  коротко  и  решительно.  Какой-тошорох послышался внутри. Он еще раз постучал.   - Войдите, - отозвался слабый голос.   Комната была очень низка, но очень широка и  длинна,  почти  квадратнойформы. Два  круглых  окна,  совсем  похожих  на  пароходные  иллюминаторы,еле-еле ее освещали. Да и вся она была похожа на  кают-компанию  грузовогопарохода. Вдоль одной стены стояла узенькая кровать,  вдоль  другой  оченьбольшой и широкий диван, покрытый истрепанным прекрасным текинским ковром,посередине - стол, накрытый цветной малороссийской скатертью.   Лица хозяина сначала не было  видно:  он  стоял  спиною  к  свету  и  взамешательстве потирал руки. Он был  высок  ростом,  худощав,  с  длиннымипушистыми, мягкими волосами.   - Если не ошибаюсь, господин Желтков?  -  спросил  высокомерно  НиколайНиколаевич.   - Желтков. Очень приятно. Позвольте представиться.   Он сделал по направлению к Тугановскому два шага с протянутой рукой. Нов тот же момент, точно не  замечая  его  приветствия,  Николай  Николаевичобернулся всем телом к Шеину.   - Я тебе говорил, что мы не ошиблись.   Худые, нервные пальцы Желткова забегали по борту коричневого  короткогопиджачка, застегивая и расстегивая пуговицы. Наконец он с трудом произнес,указывая на диван и неловко кланяясь:   - Прошу покорно. Садитесь.   Теперь он стал весь виден: очень бледный, с нежным  девичьим  лицом,  сголубыми глазами и упрямым детским подбородком с  ямочкой  посредине;  летему, должно быть, было около тридцати, тридцати пяти.   - Благодарю вас, - сказал просто князь Шеин, разглядывавший  его  оченьвнимательно.   - Merci, - коротко ответил Николай Николаевич. И оба остались стоять. -Мы к вам всего только на несколько минут.  Это  -  князь  Василий  ЛьвовичШеин,    губернский    предводитель    дворянства.    Моя    фамилия     -Мирза-Булат-Тугановский. Я - товарищ прокурора. Дело, о котором  мы  будемиметь честь говорить с вами, одинаково  касается  и  князя  и  меня,  или,вернее, супруги князя, а моей сестры.   Желтков, совершенно растерявшись, опустился вдруг на диван и пролепеталомертвевшими  губами:  "Прошу,  господа,  садиться".  Но,   должно   быть,вспомнил, что уже  безуспешно  предлагал  то  же  самое  раньше,  вскочил,подбежал к окну, теребя волосы, и вернулся обратно  на  прежнее  место.  Иопять его дрожащие руки забегали, теребя пуговицы, щипля светлые рыжеватыеусы, трогая без нужды лицо.   - Я к вашим услугам, ваше сиятельство, - произнес он  глухо,  глядя  наВасилия Львовича умоляющими глазами.   Но Шеин промолчал. Заговорил Николай Николаевич.   - Во-первых, позвольте возвратить вам вашу вещь, - сказал он и,  доставиз кармана красный футляр, аккуратно положил его на стол. - Она,  конечно,делает честь вашему вкусу,  но  мы  очень  просили  бы  вас,  чтобы  такиесюрпризы больше не повторялись.   - Простите... Я сам знаю, что очень виноват, - прошептал Желтков, глядявниз, на пол, и краснея. - Может быть, позволите стаканчик чаю?   - Видите ли, господин Желтков,  -  продолжал  Николай  Николаевич,  какбудто не расслышав последних слов Желткова. - Я очень рад, что нашел в васпорядочного человека, джентльмена, способного понимать с  полуслова.  И  ядумаю, что мы договоримся сразу. Ведь, если я не ошибаюсь, вы  преследуетекнягиню Веру Николаевну уже около семи-восьми лет?   - Да, - ответил Желтков тихо и опустил ресницы благоговейно.   - И мы до  сих  пор  не  принимали  против  вас  никаких  мер,  хотя  -согласитесь - это не только можно было бы, а даже и нужно было сделать. Неправда ли?   - Да.   - Да. Но последним вашим поступком, именно присылкой этого  вот  самогогранатового браслета,  вы  переступили  те  границы,  где  кончается  нашетерпение. Понимаете? - кончается. Я от вас  не  скрою,  что  первой  нашеймыслью было - обратиться к помощи власти, но мы  не  сделали  этого,  и  яочень рад, что не сделали, потому что - повторяю - я сразу  угадал  в  васблагородного человека,   - Простите. Как вы сказали?  -  спросил  вдруг  внимательно  Желтков  ирассмеялся. - Вы хотели обратиться к власти?.. Именно так вы сказали?   Он положил руки в карманы, сел удобно в угол дивана, достал портсигар испички и закурил.   - Итак, вы сказали, что вы хотели прибегнуть к помощи власти?.. Вы меняизвините, князь, что я сижу? - обратился он к Шеину. - Ну-с, дальше?   Князь придвинул стул  к  столу  и  сел.  Он,  не  отрываясь,  глядел  снедоумением и  жадным,  серьезным  любопытством  в  лицо  этого  странногочеловека.   - Видите ли, милый мой, эта мера от вас никогда не уйдет,  -  с  легкойнаглостью продолжал Николай Николаевич. - Врываться в чужое семейство...   - Виноват, я вас перебью...   - Нет, виноват, теперь уж я вас перебью... - почти закричал прокурор.   - Как вам угодно. Говорите. Я слушаю. Но у меня есть несколько слов длякнязя Василия Львовича.   И, не обращая больше внимания на Тугановского, он сказал:   - Сейчас настала самая тяжелая минута в моей жизни. И я должен,  князь,говорить с вами вне всяких условностей... Вы меня выслушаете?   - Слушаю, - сказал Шеин. -  Ах,  Коля,  да  помолчи  ты,  -  сказал  оннетерпеливо, заметив гневный жест Тугановского. - Говорите.   Желтков в  продолжение  нескольких  секунд  ловил  ртом  воздух,  точнозадыхаясь, и вдруг покатился, как с обрыва. Говорил он  одними  челюстями,губы у него были белые и не двигались, как у мертвого.   - Трудно выговорить такую... фразу... что я люблю вашу  жену.  Но  семьлет безнадежной и вежливой любви дают мне право на это. Я соглашаюсь,  чтовначале, когда Вера Николаевна была еще барышней, я писал ей глупые письмаи даже ждал на них ответа. Я соглашаюсь с тем, что мой последний поступок,именно посылка браслета, была еще большей глупостью. Но... вот я вам прямогляжу в глаза и чувствую, что вы меня поймете. Я  знаю,  что  не  в  силахразлюбить  ее  никогда...  Скажите,  князь...  предположим,  что  вам  этонеприятно... скажите, - что бы вы сделали  для  того,  чтоб  оборвать  эточувство? Выслать меня в другой город, как сказал Николай  Николаевич?  Всеравно и там так же я буду любить Веру  Николаевну,  как  здесь.  Заключитьменя в тюрьму? Но и там я найду способ дать ей знать о моем существовании.Остается только одно - смерть... Вы хотите, я  приму  ее  в  какой  угодноформе.   - Мы вместо дела разводим какую-то  мелодекламацию,  -  сказал  НиколайНиколаевич, надевая шляпу. - Вопрос очень короток: вам предлагают одно  издвух: либо вы  совершенно  отказываетесь  от  преследования  княгини  ВерыНиколаевны, либо, если на это вы не согласитесь, мы примем  меры,  которыенам позволят наше положение, знакомство и так далее.   Но Желтков даже не поглядел на  него,  хотя  и  слышал  его  слова.  Онобратился к князю Василию Львовичу и спросил:   - Вы позволите мне отлучиться на десять минут? Я от вас не  скрою,  чтопойду говорить по телефону с княгиней Верой Николаевной. Уверяю  вас,  чтовсе, что возможно будет вам передать, я передам.   - Идите, - сказал Шеин.   Когда  Василий  Львович  и  Тугановский  остались  вдвоем,  то  НиколайНиколаевич сразу набросился на своего шурина.   - Так нельзя, - кричал он, делая вид, что бросает правой рукой на землюот груди какой-то невидимый предмет. - Так  положительно  нельзя.  Я  тебяпредупреждал, что всю деловую часть разговора я беру на себя. А ты  раскиси позволил ему распространяться о своих чувствах. Я бы это сделал  в  двухсловах.   - Подожди, - сказал князь Василий Львович, - сейчас все это объяснится.Главное, это то, что я вижу его лицо, и я чувствую, что  этот  человек  неспособен обманывать и лгать заведомо. И правда, подумай,  Коля,  разве  онвиноват в любви и разве можно управлять  таким  чувством,  как  любовь,  -чувством, которое до сих пор еще не нашло себе истолкователя.  -  Подумав,князь сказал: - Мне жалко этого человека. И мне не только  что  жалко,  новот я чувствую, что присутствую при какой-то громадной трагедии души, и  яне могу здесь паясничать.   - Это декадентство, - сказал Николай Николаевич.   Через десять минут Желтков вернулся. Глаза его блестели и были глубоки,как будто наполнены непролитыми слезами. И видно было, что он совсем забыло светских приличиях, о том, кому где надо сидеть, и перестал держать себяджентльменом. И опять с больной, нервной чуткостью это понял князь Шеин.   - Я готов, - сказал он, - и завтра вы обо мне ничего не услышите. Я какбудто бы умер для вас. Но одно условие - это я _вам_ говорю, князь ВасилийЛьвович, - видите  ли,  я  растратил  казенные  деньги,  и  мне  как-никакприходится из этого города бежать. Вы позволите мне написать еще последнееписьмо княгине Вере Николаевне?   - Нет. Если кончил, так  кончил.  Никаких  писем,  -  закричал  НиколайНиколаевич.   - Хорошо, пишите, - сказал Шеин.   - Вот и все, - произнес, надменно улыбаясь, Желтков. - Вы обо мне болеене услышите и, конечно, больше  никогда  меня  не  увидите.  Княгиня  ВераНиколаевна совсем не хотела со мной говорить. Когда я ее спросил, можно лимне  остаться  в  городе,  чтобы  хотя  изредка  ее  видеть,  конечно   непоказываясь ей на глаза, она ответила: "Ах, если  бы  вы  знали,  как  мненадоела вся эта история. Пожалуйста, прекратите ее как  можно  скорее".  Ивот я прекращаю всю эту историю. Кажется, я сделал все, что мог?   Вечером, приехав на дачу, Василий Львович передал жене очень точно  всеподробности  свидания  с  Желтковым.  Он  как  будто  бы  чувствовал  себяобязанным сделать это.   Вера  хотя  была  встревожена,  но  не  удивилась   и   не   пришла   взамешательство. Ночью, когда муж пришел к ней в постель, она вдруг сказалаему, повернувшись к стене:   - Оставь меня, - я знаю, что этот человек убьет себя.

11

   Княгиня Вера Николаевна никогда не читала газет, потому что, во-первых,они ей пачкали руки, а во-вторых, она никогда не могла разобраться  в  томязыке, которым нынче пишут.   Но судьба заставила ее развернуть как раз тот лист  и  натолкнуться  натот столбец, где было напечатано:   "Загадочная смерть. Вчера вечером, около  семи  часов,  покончил  жизньсамоубийством чиновник контрольной  палаты  Г.С.Желтков.  Судя  по  даннымследствия, смерть покойного произошла по причине растраты казенных  денег.Так, по крайней мере, самоубийца упоминает в своем письме. Ввиду того  чтопоказаниями свидетелей установлена в этом акте его личная воля, решено  неотправлять труп в анатомический театр".   Вера думала про себя:   "Почему я это предчувствовала? Именно этот трагический исход? И что этобыло: любовь или сумасшествие?"   Целый день она ходила по цветнику и по фруктовому  саду.  Беспокойство,которое росло в ней с минуты на минуту, как будто не давало ей  сидеть  наместе. И все ее мысли были прикованы к тому неведомому человеку,  которогоона никогда не видела и вряд ли когда-нибудь увидит, к этому  смешному  ПеПе Же.   "Почем знать, может быть,  твой  жизненный  путь  пересекла  настоящая,самоотверженная, истинная любовь", - вспомнились ей слова Аносова.   В шесть часов пришел почтальон. На  этот  раз  Вера  Николаевна  узналапочерк Желткова и с нежностью, которой она в себе не  ожидала,  развернулаписьмо:   Желтков писал так:

   "Я не виноват, Вера Николаевна, что богу было угодно послать, мне,  какгромадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не  интересует  вжизни ничто: ни политика, ни наука, ни  философия,  ни  забота  о  будущемсчастье людей - для меня вся жизнь заключается  только  в  Вас.  Я  теперьчувствую, что каким-то  неудобным  клином  врезался  в  Вашу  жизнь.  Еслиможете, простите меня за это. Сегодня я уезжаю и  никогда  не  вернусь,  иничто Вам обо мне не напомнит.   Я бесконечно благодарен  Вам  только  за  то,  что  Вы  существуете.  Япроверял себя - это не болезнь, не маниакальная идея - это любовь, котороюбогу было угодно за что-то меня вознаградить.   Пусть я был смешон в Ваших глазах и  в  глазах  Вашего  брата,  НиколаяНиколаевича. Уходя, я в восторге говорю: "_Да святится имя Твое_".   Восемь лет тому назад я увидел Вас в пирке в ложе, и тогда же в  первуюсекунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожегона нее, нет ничего лучше,  нет  ни  зверя,  ни  растения,  ни  звезды,  ничеловека прекраснее Вас и нежнее. В  Вас  как  будто  бы  воплотилась  всякрасота земли...   Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равносердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня  заполненоВами, мыслью о Вас, мечтами о Вас... сладким бредом.  Я  очень  стыжусь  имысленно краснею за  мой  дурацкий  браслет,  -  ну,  что  же?  -  ошибка.Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.   Через десять минут я уеду, я успею только  наклеить  марку  и  опуститьписьмо в почтовый ящик, чтобы не поручать этого  никому  другому.  Вы  этописьмо сожгите. Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, чтобыло у меня в жизни: ваш платок,  который,  я  признаюсь,  украл.  Вы  егозабыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, - о,  как  яее целовал, - ею Вы запретили мне  писать  Вам.  Программу  художественнойвыставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли  на  стуле  привыходе... Кончено. Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что  Выобо мне вспомните. Если Вы обо мне вспомните, то... я знаю, что  Вы  оченьмузыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах, -  так  вот,если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur,N 2, op. 2.   Я не знаю, как мне кончить письмо. От глубины души благодарю Вас за то,что Вы были моей единственной радостью в  жизни,  единственным  утешением,единой мыслью. Дай бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское нетревожит Вашу прекрасную душу. Целую Ваши руки.   Г.С.Ж.".

   Она пришла к мужу с покрасневшими от слез глазами и вздутыми губами  и,показав письмо, сказала:   - Я ничего от тебя не хочу скрывать, но я чувствую, что  в  нашу  жизньвмешалось что-то ужасное. Вероятно, вы  с  Николаем  Николаевичем  сделаличто-нибудь не так, как нужно.   Князь Шеин внимательно прочел письмо, аккуратно  сложил  его  и,  долгопомолчав, сказал:   - Я не сомневаюсь в искренности этого человека, и  даже  больше,  я  несмею разбираться в его чувствах к тебе.   - Он умер? - спросила Вера.   - Да, умер, я скажу, что он любил тебя, а вовсе не был  сумасшедшим.  Яне сводил с него глаз и видел каждое его движение,  каждое  изменение  еголица. И для него не существовало жизни  без  тебя.  Мне  казалось,  что  яприсутствую при громадном страдании, от  которого  люди  умирают,  и  дажепочти понял, что передо мною мертвый человек. Понимаешь, Вера, я не  знал,как себя держать, что мне делать...   - Вот что, Васенька, - перебила его Вера Николаевна, -  тебе  не  будетбольно, если я поеду в город и погляжу на него?   - Нет, нет. Вера, пожалуйста, прошу тебя. Я сам поехал  бы,  но  толькоНиколай испортил  мне  все  дело.  Я  боюсь,  что  буду  чувствовать  себяпринужденным.

12

   Вера Николаевна оставила свой экипаж за две улицы до  Лютеранской.  Онабез большого труда нашла квартиру Желткова. Навстречу ей вышла  сероглазаястарая женщина, очень полная, в серебряных очках, и  так  же,  как  вчера,спросила:   - Кого вам угодно?   - Господина Желткова, - сказала княгиня.   Должно быть, ее костюм - шляпа, перчатки -  и  несколько  властный  тонпроизвели на хозяйку квартиры большое впечатление. Она разговорилась.   - Пожалуйста, пожалуйста, вот первая дверь налево, а там  сейчас...  Онтак скоро ушел от нас. Ну, скажем, растрата. Сказал бы  мне  об  этом.  Вызнаете, какие наши капиталы, когда отдаешь квартиры внаем  холостякам.  Нокакие-нибудь шестьсот-семьсот рублей я бы могла собрать и внести за  него.Если бы вы знали, что это был за чудный человек, пани. Восемь  лет  я  егодержала на квартире, и он казался мне совсем  не  квартирантом,  а  роднымсыном.   Тут же в передней был стул, и Вера опустилась на него.   - Я друг вашего покойного квартиранта, - сказала она,  подбирая  каждоеслово к слову. - Расскажите мне что-нибудь о последних минутах его  жизни,о том, что он делал и что говорил.   - Пани, к нам пришли два господина и очень долго  разговаривали.  Потомон объяснил, что ему предлагали место управляющего в экономии.  Потом  панЕжий побежал до телефона и вернулся такой веселый. Затем эти два господинаушли, а он сел и стал писать письмо. Потом пошел и опустил письмо в  ящик,а потом мы слышим, будто бы из детского пистолета выстрелили. Мы  никакоговнимания не обратили. В семь часов он всегда пил чай. Лукерья - прислуга -приходит и стучится, он не отвечает, потом еще раз, еще раз. И вот  должныбыли взломать дверь, а он уже мертвый.   - Расскажите мне что-нибудь о браслете, - приказала Вера Николаевна.   - Ах, ах, ах, браслет - я и забыла. Почему вы знаете? Он, перед тем какнаписать письмо, пришел  ко  мне  и  сказал:  "Вы  католичка?"  Я  говорю:"Католичка". Тогда он говорит: "У вас есть милый обычай - так он и сказал:милый обычай  -  вешать  на  изображение  матки  боски  кольца,  ожерелья,подарки. Так вот исполните мою просьбу: вы можете этот браслет повесить наикону?" Я ему обещала это сделать.   - Вы мне его покажете? - спросила Вера.   - Прошу, прошу, пани. Вот его первая дверь налево. Его  хотели  сегодняотвезти в анатомический театр, но у него есть брат, так он упросил,  чтобыего похоронить по-христианску. Прошу, прошу.   Вера собралась с силами и открыла дверь.  В  комнате  пахло  ладаном  игорели три восковые свечи. Наискось комнаты лежал на столе Желтков. Головаего покоилась очень низко, точно нарочно ему, трупу, которому  все  равно,подсунули маленькую мягкую подушку. Глубокая важность была в его  закрытыхглазах, и губы улыбались блаженно и безмятежно,  как  будто  бы  он  передрасставаньем с жизнью узнал какую-то глубокую и сладкую тайну, разрешившуювсю человеческую его жизнь. Она вспомнила, что то же самое  умиротворенноевыражение она видала на масках великих страдальцев - Пушкина и Наполеона.   - Если прикажете, пани, я уйду? - спросила старая женщина, и в ее  тонепослышалось что-то чрезвычайно интимное.   - Да, я потом вас  позову,  -  сказала  Вера  и  сейчас  же  вынула  измаленького бокового кармана кофточки большую красную розу, подняла немноговверх левой рукой голову трупа,  а  правой  рукой  положила  ему  под  шеюцветок. В эту секунду она поняла, что та любовь, о которой мечтает  каждаяженщина, прошла мимо нее. Она вспомнила слова генерала  Аносова  о  вечнойисключительной любви - почти пророческие слова. И, раздвинув в обе стороныволосы на лбу мертвеца, она крепко сжала руками его виски и поцеловала егов холодный, влажный лоб долгим дружеским поцелуем.   Когда она уходила,  то  хозяйка  квартиры  обратилась  к  ней  льстивымпольским тоном:   - Пани, я вижу, что вы не как все другие,  не  из  любопытства  только.Покойный пан Желтков перед смертью сказал мне: "Если случится, что я  умруи придет поглядеть на  меня  какая-нибудь  дама,  то  скажите  ей,  что  уБетховена самое лучшее произведение..." - он даже нарочно записал мне это.Вот поглядите...   - Покажите, - сказала Вера Николаевна и  вдруг  заплакала.  -  Извинитеменя, это впечатление смерти так тяжело, что я не могу удержаться.   И она прочла слова, написанные знакомым почерком:   "L. van Beethoven. Son. N 2, op. 2. Largo Appassionato".

13

   Вера Николаевна вернулась домой поздно вечером  и  была  рада,  что  незастала дома ни мужа, ни брата.   Зато ее дожидалась пианистка Женни Рейтер, и,  взволнованная  тем,  чтоона видела и слышала, Вера кинулась к ней и, целуя ее  прекрасные  большиеруки, закричала:   - Женни, милая, прошу тебя, сыграй для меня что-нибудь, - и  сейчас  жевышла из комнаты в цветник и села на скамейку.   Она почти ни одной секунды не сомневалась в том, что Женни  сыграет  тосамое место из Второй сонаты, о котором  просил  этот  мертвец  с  смешнойфамилией Желтков.   Так оно и было.  Она  узнала  с  первых  аккордов  это  исключительное,единственное по глубине произведение. И душа ее как будто бы  раздвоилась.Она единовременно думала о  том,  что  мимо  нее  прошла  большая  любовь,которая повторяется только один раз в тысячу лет. Вспомнила слова генералаАносова и спросила себя: почему этот человек заставил  ее  слушать  именноэто бетховенское произведение, и  еще  против  ее  желания?  И  в  уме  ееслагались слова. Они так совпадали в ее мысли с музыкой, что это были  какбудто бы куплеты, которые кончались словами: "Да святится имя Твое".   "Вот сейчас я вам покажу в  нежных  звуках  жизнь,  которая  покорно  ирадостно обрекла себя на  мучения,  страдания  и  смерть.  Ни  жалобы,  ниупрека, ни боли самолюбия я не знал. Я перед тобою  -  одна  молитва:  "Дасвятится имя Твое".   Да,  я  предвижу  страдание,  кровь  и  смерть.  И  думаю,  что  труднорасстаться телу с душой, но. Прекрасная, хвала  тебе,  страстная  хвала  итихая любовь. "Да святится имя Твое".   Вспоминаю каждый твой шаг, улыбку, взгляд, звук твоей походки.  Сладкойгрустью, тихой, прекрасной грустью обвеяны мои последние воспоминания.  Ноя не причиню тебе горя. Я ухожу  один,  молча,  так  угодно  было  богу  исудьбе. "Да святится имя Твое".   В предсмертный печальный час я молюсь только тебе. Жизнь могла бы  бытьпрекрасной и для меня. Не  ропщи,  бедное  сердце,  не  ропщи.  В  душе  япризываю смерть, но в сердце полон хвалы тебе: "Да святится имя Твое".   Ты, ты и люди, которые окружали тебя, все вы не  знаете,  как  ты  былапрекрасна. Бьют часы. Время. И, умирая, я в  скорбный  час  расставания  сжизнью все-таки пою - слава Тебе.   Вот она идет, все усмиряющая смерть, а я говорю - слава Тебе!.."   Княгиня Вера обняла ствол акации, прижалась к нему  и  плакала.  Деревомягко сотрясалось. Налетел легкий ветер и, точно сочувствуя ей, зашелестеллистьями. Острее запахли звезды  табака...  И  в  это  время  удивительнаямузыка, будто бы подчиняясь ее горю, продолжала:   "Успокойся, дорогая, успокойся, успокойся. Ты обо мне помнишь? Помнишь?Ты ведь моя единая и последняя любовь. Успокойся, я с тобой.  Подумай  обомне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одномгновение, но навеки. Ты обо мне помнишь? Помнишь? Помнишь? Вот я чувствуютвои слезы. Успокойся. Мне спать так сладко, сладко, сладко".   Женни Рейтер вышла из комнаты, уже кончив  играть,  и  увидала  княгинюВеру, сидящую на скамейке всю в слезах.   - Что с тобой? - спросила пианистка.   Вера, с глазами, блестящими от  слез,  беспокойно,  взволнованно  сталацеловать ей лицо, губы, глаза и говорила:   - Нет, нет, - он меня простил теперь. Все хорошо.

   1910