VI

Мария Каппель подрастала, становилась всесвоевольнее, непослушнее, что только способствовало отчуждению матери. Вот что пишет об этомсама Мария:«Живя взаперти в красивой, но такой тесной парижской квартире, обреченная долбить грамматику,историю, географию и только изредка выходить напрогулки в сад Тюильри, не имея свободы ни в движениях, ни в поступках, я тосковала и скучала, но чтоеще печальнее Докучала другим. Стоило мне запрыгать, как непременно что-то падало, и грохот раз-Носился по квартире. Если я пела песенку или танцевала, то мешала всем в доме. Меня постоянно высы-лали из Гостиной в ожидании визитов. Антонина отличалась ангельской кротостью и не участвовала вмоих играх. Навещал меня только старенький учитель музыки, удручая бемолями и диезами, не позво-ляя кроме занудных упражнений сыграть ни одной,самой простенькой мелодии» Однажды навестить г-жу Каппель пришел маршал Макдональд, старинный друг семьи. Мадам Каппель пожаловалась ему на непослушание дочери. Старый вояка в тот же миг отыскал радикальное средство: маленькую бунтовщицу следовалонемедленно поместить в Сен-Дени, институт дляблагородных девиц. Маршал брался ее туда определить. Мадам Каппель согласилась. Сговор произошел без ведома той, которая должна была статьего жертвой. И вот настал день, когда мать подпредлогом прогулки посадила дочь в карету, кото-рая покатила в сторону Сен-Дени, въехала во дворкоролевского дома, ворота за ней закрылись. Мадам Каппель представила маленькую Марию г-жеБургуэн, начальнице института, о приезде ее предупредил заранее маршал Макдональд.Г-жа Бургуэн повернулась к своей новой пансионерке и сказала как можно ласковее:-Мадемуазель, вас решили оставить со мной,и теперь у меня стало одной дочерью больше.Но Мария вместо того, чтобы на ласку ответитьлаской, метнулась к амбразуре окна и застыла тамнеподвижно в ошеломлении слушала она, какмать перечисляет начальнице ее недостатки. Мадам Каппель не щадила гордости своей дочери, ата пообещала себе, что будет бороться с насилием,жертвой которого неожиданно стала.Несколько ласковых материнских слов наверняка вызвали бы слезы у девочки и сломили бы ееволю, но несчастье Марии Каппель состояло в том,что ее никогда не понимали и не одобряли близкие, жившие рядом с ней. Гордыня ее была слишком велика, вполне возможно, куда больше всех ее заслуг и достоинств. Как Сатану, Марио Каппель сгубила гордость.Мать вышла из комнаты, сославшись на какой-то пустяковый предлог, решив даже не прощатьсяс дочерью. Мария приняла это за равнодушие кней, тогда как баронесса хотела только избежатьмучительной для обеих сцены, боялась не устоятьперед слезами девочки. Мария решила, что матьее бросила.Пришла воспитательница и забрала девочку изамбразуры окна, где та так и стояла неподвижно.Сердце Марии обливалось слезами, но гордостьзапрещала ей плакать на глазах у чужих людей.Девочку повели в бельевую, где раздели, как раз-девают осужденных в тюрьме или послушниц перед постригом, унесли ее муслиновое платьице свышивкой, атласную шляпку, ажурные чулочки,туфельки из золотистой кожи и взамен дали длинное черное платье, чепец, грубые черные чулки игрубые кожаные башмаки.Увидев себя в зеркале в новом одеянии, девочка разразилась рыданиями и стала звать мать:- Мама! - кричала она.Мама! Мама!Мужество ее ослабело, гордость поколебалась,Мадам Каппель открыла дверь, маленькая Мария готова была броситься в ее объятия, но баро-несса приложила все усилия, чтобы сохранить суровость и помешать бурному изъявлению чувств.Она поцеловала дочь, украдкой уронила слезинку, которую девочка все же должна была увидеть,попрощалась и ушла.Мария бросилась с рыданием на кровать, которую ей отвели, кусала простыню, чтобы заглушитькрики, и считала себя самым одиноким и несчастным ребенком на свете. В эту минуту в отношенияхматери и дочери возникла глубокая трещина. Ох ужэти трещины, они так легко становятся рвами, а потом и бездонными пропастями.Мария Каппель рисует любопытную картинусвоего первого дня пребывания в Сен-Дени. Наряду с описанием первого дня в Легландье, онодолжно стать достоянием читателя, чтобы можнобыло понять то горькое отчаяние, которое в первый раз наполнило сердце ребенка, а во второй -сердце молодой женщины.«Мой первый день в пансионе был настольконе похож на мою свободную и независимую жизньдома, что память о нем запечатлелась в моем мозгунеизбывной болью. Я спала, когда колокол разбудил наш дортуар, где спали двести девочек. В недоумении я открыла глаза, и боль проснулась вомне вместе с первой забрезжившей мыслью.Причесавшись, ученицы входили группами подвадцать человек в умывальную там над длинным медным тазом торчали краны, вода текла ледяная, а мы только что встали из теплой постели.Большинство девочек не окунули в воду и мизинца. Я умывалась как следует. Увидев мои посинев-шие от холода руки, девочки принялись потешаться над моей страстью к чистоте.Облачившись в наши унылые одеяния, мы отправились к мессе, потом встали на молитву. Это были не те несколько теплых слов, обращенных кдоброму Боженьке с просьбой помочь стать послушной и сохранить здоровье близкиммолилась дома; здесь молитва была длинной итрудной, и читали ее по книге. Молились за всехза папу, короля, епископов, дьяконов, архидьяконов и все монашеские ордена. Младшие девочкидосыпали, клюя носом, старшие повторяли урокиили дочитывали роман, который где-то раздобы-ли тайком. Так прошел церковный час. Потом, построившись, мы отправились в столовую завтра-кать невкусным супом, после чего нас оставили вгалерее до начала занятий.Нужно было повторять уроки, но девочки разбились по группкам и принялись болтать над рас-крытыми книгами. Все смотрели на меня с самымискренним любопытством. Дочка отважного генерала Дюмениля — я познакомилась с ней у моегодедушки, ее тоже звали Марией — представиламеня своим подругам, ис этой минуты я стала принадлежать партии ярых бонапартисток.Начались уроки, и меня стали спрашивать. Домаучилась почти что самостоятельно, листала учебники наугад и знала обо всем понемножку, но ничегообстоятельно. Учителя были в затруднении, они незнали, в какой класс меня определить. Я упросилапоместить меня в класс Марии Дюмениль, пообещав, что нагоню пройденное в свободное от уроковвремя. Училась я легко, и не сомневалась, что безтруда выполню обещанное. Ради первого дня меня отпустили с уроков, ноя никак не могла успокоиться и продолжала рыдать. Тогда мне посоветовали пойти поиграть напианино, чтобы отвлечься от печальных мыслей.Войдя в зал, где стояло пятьдесят инструментов, яедва не оглохла - все играли одновременно, со всехсторон неслись гаммы, сонаты, вальсы, этюды, романсы, каденции, исполняемые с разной громкос-Тью. Всевозможные музыкальные пьесы смешивались, сталкивались, звучали фальшиво. Я села запианино, но клавиши остались немы и только увчлажились слезами.В два часа позвонили к обеду, и после обеда настала долгая перемена, се проводили в саду. Мария Дюмениль, утомленная моей неисцелимой пе-чалью, оставила меня сидеть на скамейке, где япродолжала оплакивать мое рабство, моего доротого папочку, Антонину, маменьку, няню Урсулу.Одна из учениц, проходя мимо меня, сказала Достаточно громко:-Глупая плакса!Я очнулась, вытерла слезы и спросила: неужели она не плакала, расставшись со своим отцом?-Если недовольна, иди и жалуйся начальнице, дорогая,ответила она со смехом.-При чем тут начальница? Вы, оказывается,не только злы, но и глупы.-Что вы сказали?-Сказала то, что и так прекрасно известно вашим знакомым.

Ученица была роялисткой, ее презирали и считали лицемеркой. Мой ответ понравился, его сочли гордым, смелым и уместным. Я приобрела одного врага и десяток друзей. По звонку все опятьвзялись за уроки, а меня отправили к начальнице.Она мягко пожурила меня и прочла нотацию опользе смирения, будучи осведомленной о недостатке у меня этой добродетели, а точнее, преиз-бытке добродетели противоположной.В восемь позвали на ужин, опять нескончаемаямолитва, затем сон. На одной из кроватей дортуара заседал бонапартистский комитет, меня в негодопустили, за эту честь я заплатила жесточайшимнасморком и полученным на следующий день внушением» Шли дни, но Мария Каппель не только не свыкалась со своей новой жизнью, но напротив, страдала от нее все больше и больше, наконец она за-болела желудочным воспалением, и настолько серьезно, что пришлось вызывать врача, которыйпорекомендовал для выздоровления месячный отпуск. За Марией приехала г-жа Гара и увезла ее ксебе. Тетю Луизу Мария любила больше, чем тетюЭрмину, но это не избавляло от страданий гордуюМарию, которая была еще и ревнивицей. В домеЛуизы Гара, красивой и богатой, она страдалавдвойне и как бедная, и как некрасивая.Однако, по мере того, как Мария росла, всетруднее было называть некрасивым ее подвижноелицо с выразительными черными глазами.

Очевидцы вспоминают, как впечатляюще былоее лицо во время судебного процесса.Во время своего выздоровления, продлившегося месяц, Мария впервые познакомилась с тем, чтоименуют светом и светской жизнью. Элегантныйкрасавец, полковник Брак, бывший долгие годылюбовником м-ль Марс, отвез девочку к этой прославленной актрисе, и Мария увидела ее преждедома, а уж потом на сцене. Побывала она и на детском балу, его давал герцог Орлеанский. Когда еепривезли в гости к знаменитому зоологу г-ну Кювье, его дочь показала маленькой гостье всех чудесных зверей зоопарка.Язвительный ум юной Марии не мог обойтисьбез эпиграмм, примером тому. ее описание детского бала, где она танцевала в костюме Виктори-ны из «Философа поневоле» 38, подаренном ей полковником.«Мы приехали,— пишет она, как раз в тотмиг, когда герцогиня Беррийская открыла бал кадрилью. Ее белое креповое платье, украшенное белыми и розовыми перьями, было куда красивее,чем она сама, хотя она и украсила себе волосы гирляндой из бело-розовых перьев. Посмотрела я наМадемуазель, Гранд мадемуазель , я имею в виду,и она показалась мне грандессой среди зануд. Полюбовалась я грациозными принцессами Орлеанскими. Большой галоп танцевала с герцогом Немурским. Его высочество никак не мог попасть втакт, наступал мне на ноги, опаздывал с фигурами, ия была столь же утомлена, сколь польщенаоказанной мне неслыханной честью» И снова, несмотря на мольбы и слезы, бедняжку Марию отвезли в Сен-Дени. Но в этот ненавистный ей день ее головка, полная впечатлений отсветских праздников, не выдержала Мария заболела воспалением мозга, отягощенным воспалением легких. Прошло три дня, надежда на благо-получный исход болезни оставила окружающих.Барона Каппель известили о несчастье, мадам Каппель приехала за дочерью. Девочка в жару бредила и беспрестанно повторяла: «Мамочка, мамочка,мамочка, я умираю потому, что вы отстранилименя от себя, я умираю от вашего безразличия, яумираю от того, что папочка меня позабыл!»Марии было так плохо, что ее не решились везти домой. Приходилось дожидаться «прояснения»,как говорят моряки. Когда девочка на короткиймиг пришла в себя, мать склонилась над ней и пообещ ла, что заберет ее из Сен-Дени, как толькоей станет лучше, и дочка вновь будет жить на свободе, окруженная нежностью и любовью.Обещание оказалось действеннее всех врачейи целительнее всех лекарств. Две недели спустядевочка жила уже в обожаемом Вилье-Элоне.