Хоселито

И Хоселито, который писал плохие стихи, проникнутые классовым сознанием, начал кашлять. Немецкий доктор произвел беглый осмотр, касаясь ребер Хоселито длинными изящными пальцами. Доктор был также концертирующим скрипачом, математиком, мастером шахмат и доктором международного права с лицензией на практику в туалетах Гааги. Доктор бросил тяжелый отрешенный взгляд на смуглую грудь Хоселито. Он посмотрел на Карла, улыбнулся – один образованный человек улыбается другому – и вскинул бровь, как бы говоря:« Also, при таком безмозглом хаме слов лучше не употреблять, не так ли? А не то он обосрется от страха. Кох и харкота – думаю, оба слова мерзкие».Вслух он сказал:– Это катарро де лос пульмонес.Карл разговаривал с доктором возле дома, под крышей узкой аркады, ему на брюки попадали с улицы брызги дождя, он думал о том, скольким людям доктор это уже говорил, думал и о лестницах, верандах, газонах, аллеях, коридорах и улицах всего мира, отражавшихся в глазах доктора... старомодные немецкие альковы, больничные судна в штабелях до потолка, вкрадчивый зловещий запах уремии, проникающий из-под двери, пригородные лужайки со звуками дождевальных установок, тихая ночь в джунглях под бесшумными крыльями малярийных комаров. (Примечание: это не риторическая фигура; малярийные комары действительно бесшумны.) Обильно устланная коврами, благопристойная частная лечебница в Кенсингтоне: жесткое кресло, обитое парчой, и чашка чая, современная шведская гостиная с водяными гиацинтами в желтой вазе, за окном – зеленовато-синее северное небо и плывущие облака, на стене – плохие акварели умирающего студента-медика.– Думаю, шнапс, фрау Ундершнитт. – Доктор говорил по телефону, перед ним была шахматная доска. – Довольно серьезное поражение, думаю... разумеется, еще не видеть флюороскоп. – Он берется за коня, а потом задумчиво ставит фигуру на прежнее место. – Да... Оба легких... совершенно определенно. – Он кладет трубку и поворачивается к Карлу. – Я заметил, что у этих людей на удивление быстро заживают раны, причем с низким процентом инфицирования. Здесь всегда страдают легкие... пневмония и, разумеется, Добрая Старая. – Доктор хватает Карла за причинное место и высоко подпрыгивает с вульгарным хамским гоготом. Эту ребяческую или скотскую выходку игнорирует его европейская улыбка. Он спокойно продолжает на своем до жути безакцентном, бестелесном английском. – Наша Добрая Старая Бацилла Коха. – Доктор щелкает каблуками и кланяется. – А не то их идиотские хамские жопы размножались бы до самого моря, разве нет? – Он визжит, уткнувшись лицом в лицо Карла. Карл отходит в сторону, и за спиной у него – серая стена дождя.– А могут его где-нибудь вылечить?– Думаю, в Столице Округа есть нечто вроде санатория, – это слово он двусмысленно и непристойно растягивает. – Я напишу вам адрес.– Химическая терапия?Во влажном воздухе голос Карла звучит натужно и монотонно.– Это как сказать. Все они тупые хамы, а худшие из всех хамов – якобы образованные. Этим людям нельзя разрешать учиться, причем учиться не только читать, но и говорить. Нет нужды запрещать им думать: об этом позаботилась природа.– Вот адрес, – шепнул доктор, не шевеля губами.Он вложил в руку Карла скомканную бумажку. Потом дотронулся до рукава Карла грязными пальцами, лоснящимися поверх грязи.– Есть вопрос о моем гонораре.Карл незаметно сунул ему смятую банкноту... и доктор скрылся в серых сумерках, потасканный и неприметный, как старый джанки.Карл увидел Хоселито в просторной, чистой комнате, залитой светом, с личной ванной и бетонным балконом. И не о чем говорить там, в пустой, холодной комнате: водяные гиацинты, растущие в желтой вазе, зеленовато-синее небо и плывущие облака, и страх, то и дело мерцающий в его глазах. Когда он улыбался, страх улетучивался маленькими пятнышками света, чтобы непостижимым образом притаиться под высоким потолком, в прохладных углах комнаты. Да и что я мог сказать, почувствовав рядом с собой смерть и увидев те фрагментарные образы, которые обычно возникают в голове перед сном?– Завтра меня отправят в другой санаторий. Приходи в гости. Я там буду один.Он закашлялся и принял кодеиниту.– Доктор, насколько я понимаю, то есть как мне дали понять, я читал и слышал – сам-то я не медик, да и не прикидываюсь таковым, – что концепция санаторного лечения практически вытеснена или по крайней мере в значительной степени дополнена химической терапией. Как по-вашему, это правильно? Я хочу сказать, доктор, прошу вас, признайтесь мне со всей откровенностью, просто по-человечески, каково ваше мнение о соперничестве химического и санаторного методов лечения? Вы хоть в один из них верите?Индийское лицо доктора, выдававшее больную печень, было непроницаемым, как у банкомета.– Вполне современно, как видите. – Он указывает в сторону комнаты пальцами, лиловыми из-за плохого кровообращения. – Ванна... вода... цветы. Вообще все. – Договорил он с акцентом кокни и победной ухмылкой. – Я напишу для вас письмо.– То самое письмо? В санаторий?Доктор говорил из страны черных скал и больших радужно-бурых лагун.– Мебель... современная и удобная. Это вы признаете, конечно?Карл не разглядел санатория за декоративным фасадом из зеленой «каменной» штукатурки, увенчанным замысловатой неоновой рекламой, мертвой и зловещей на фоне неба, в ожидании темноты. Санаторий был, очевидно, построен на большом известняковом мысу, где вьющиеся растения обвивали своими усиками цветущие деревья. В воздухе стоял сильный запах цветов.Команданте сидел за длинными деревянными подмостями, под увитой плющом решеткой. Он абсолютно ничего не делал. Взяв письмо, которое вручил ему Карл, он принялся читать, шевеля губами и водя по строчкам левой рукой. Потом наколол письмо на гвоздь над унитазом и начал что-то переписывать из гроссбуха, полного цифр. Он все писал и писал.В голове у Карла плавно распустились фрагментарные образы, он неслышно, стремительно покидал свое тело. Совершенно отчетливо увидел он самого себя сидящим в закусочной. Передозировка героина. Его старуха трясет его и держит у него под носом чашку горячего кофе.На улице старый джанки в костюме Санта-Клауса продает рождественские брелоки. «Боритесь с туберкулезом, братва», – шепчет он своим бесплотным джанковым голосом. Хор Армии Спасения, состоящий из искренних футбольных тренеров-гомосексуалистов, поет «В сладком сне».Карл снова оказался в своем теле – бескрылый джанковый призрак.«Можно, конечно, его подкупить».Команданте постукивает пальцем по столу и мурлычет «Вечером во ржи». Рассеянно и тихо, потом назойливо и громко, как туманный горн за долю секунды до страшного кораблекрушения.Карл наполовину вытащил из брючного кармана банкноту... Команданте стоял возле огромной панели шкафчиков для одежды и ящиков для хранения ценностей. Он взглянул на Карла, погасли глаза больного зверя, умирающего внутри, и в безысходном страхе отразился лик смерти. В запахе цветов, с банкнотой, наполовину вынутой из кармана, Карл внезапно почувствовал страшную слабость, дыхание сперло, кровь застыла в жилах. Он находился в огромном вращающемся конусе, постепенно превращавшемся в черную точку.– Химическая терапия?! – Крик вырвался из его плоти и пронесся по безлюдным раздевалкам и казармам, затхлым курортным гостиницам и призрачным, кашляющим коридорам туберкулезных санаториев, брюзжащим, отхаркивающимся, насквозь пропахшим помоями ночлежкам и приютам для престарелых, большим пыльным таможенным ангарам и складам, мимо разрушенных портиков и замызганных арабесок, железных писсуаров, ставших тонкими, как бумага, от мочи миллионов педиков, мимо заброшенных, заросших сорняками сортиров с их застарелым запахом дерьма, вновь превращающегося в почву, мимо вертикального деревянного фаллоса на могиле вымирающих народов, жалких, как листва на ветру, через широкую бурую реку, где плавают целые деревья с зелеными змеями в ветвях, а печальноглазые лемуры настороженно следят за берегом, пытаясь окинуть взглядом необозримую равнину (с хриплым звуком рассекают сухой воздух крылья грифов). Дорога усыпана рваными презервативами, пустыми капсулами из-под героина, тюбиками из-под выдавленной смазки, высохшими, как костяная мука в лучах летнего солнца.– Моя мебель! – Лицо команданте вспыхнуло, как металл в фотовспышке назойливости. Его глаза погасли. В комнате запахло озоном. «Невеста» глухо заурчала перед своими свечами и алтарями в углу.– Все это «Трак»... все современное, превосходное. – Он кивает, как идиот, и распускает слюни. Желтый кот тянет Карла за штанину и убегает на бетонный балкон. По небу плывут облака.– Я мог бы забрать свой вклад. Основать где-нибудь небольшую фирму. – Он кивает и улыбается, как механическая игрушка.– Хоселито!!! – Мальчишки поднимают головы во время уличных игр с мячом, на аренах для боя быков и на велосипедных гонках, а имя со свистом проносится мимо и постепенно замирает вдали.– Хоселито!.. Пако!.. Пепе!.. Энрике!.. – Теплый вечер оглашается жалобными криками мальчишек. Реклама с надписью «Трак» начинает шевелиться, как ночной зверь, и вспыхивает голубым пламенем.