VII

- Что прикажете передать им, ваше превосходительство? - почтительно спрашивал у Дальхановой Никитич, стоя перед ней навытяжку со снятой фуражкой в руках. - Они, почитай, уж в третий раз приходят сегодня, говорят, что завтра уезжают и беспременно должны повидать барышню!

- Можешь передать этому господину, что барышня занята теперь и что вообще без меня она никого принимать не может; а мои приемные часы тебе известны - от четырех до пяти.

Начальница еще раз брезгливо посмотрела на карточку, которуютолько что передал ей Никитич, и затем, разорвав её пополам, презрительно швырнула на пол.

- Подбери, - приказала она швейцару, - и брось в печку!

Глафира Николаевна медленно направилась к себе, сохраняя на лбу всё ту же суровую складку и всё тот же неприступно-холодный и высокомерный вид, который у нее всякий раз появлялся, когда она была почему-нибудь особенно недовольна.

- Не приказано принимать, ваше благородие! - невозмутимо докладывал минуту спустя Никитич какому-то господину, нетерпеливо поджидавшему его у подъезда. - Пожалуйте в приемные часы, от четырех до пяти!

- Но почему же, почему?! - волновался господин. - Ведь теперь будет свободный час во время завтрака, почему же я не могу на минуту войти к ней?

- Не могу знать, ваше благородие!

- Да ты показывал мою карточку, говорил, что я завтра еду?

- Точно так-с, ваше благородие!

- Ну и что же? - кипятился все более и более господин.

- Их превосходительство заняты, не приказывали принимать-с! - последовал все тот же неизменный ответ. - Пожалуйте-с в четыре часа!

- Тьфу ты пропасть, что за осел? - вконец обозлился господин.Да на что мне твое превосходительство, батенька мой, и какое мне дело до её приемных часов? Пойми ты наконец, дурень этакий, что я вовсе не к твоей начальнице собираюсь и что мне нужно переговорить по делу только с одной Ириной Петровной Фоминой! Понял?

- Точно так-с, ваше благородие!

- Ну так вот, значит, получай еще полтинник и проведи меня к Ирине Петровне! Слышишь!

- Покорно благодарим, ваше благородие! - Никитич невозмутимо опустил деньги в карман. - Пожалуйте-с в приемные часы, от четырех до пяти, ваше благородие!

- Черт знает что такое! - выругался, не стерпев, господин и, метнув злобный взгляд в сторону Никитича, сердито зашагал по улице, совершая уже в третий раз сегодня этот путь, и, увы, всё одинаково безуспешно.

- Ишь, тоже думает, на дурака напал! - усмехнулся ему вслед Никитич, злорадно побрякивая в кармане полученными полтинниками. - Так я и провел тебя к барышне! - Старый швейцар с шумом и захлопнул парадную дверь, очень довольный, что в третий раз уже прогоняет этого грубого и ненавистного ему человека.

- Егор Степанович Лабунов (мои читатели, вероятно, уже догадались, кто был этот таинственный посетитель, так жаждавший повидаться с Ириной) и не подозревал, что Никитичу не только было известно, кто он такой, но также - и зачем он являлся сюда. Дворник Иван был в родстве с Никитичем, и накануне, доставив вещи Ирины, за чаем в швейцарской немало порассказал ему интересных вещей о своих новых господах, Лабуновых.

Егор Степанович был страшно возмущен. Он целый рубль передал этому старому дурню, надеясь задобрить его и расположить в свою пользу, а между тем вот уже третий раз он слышит все один и тот же ответ:

- Пожалуйте в приемные часы, от четырех до пяти!

Да, Егор Степанович был страшно возмущен! Он решил во что бы то ни стало еще раз повидаться с Ириной до своего отъезда. В душе этого упрямого человека все еще жила смутная надежда, что ему удастся как-нибудь уговорить ее поехать с ними в их именье, или, вернее, небольшой хутор, стоявший одиноко за городом. Он был убежден: в этом захолустье она уже никуда не убежит от них; тут она всецело будет зависеть только от его семьи и от него самого. Эта мысль особенно улыбалась Егору Степановичу, Он простить себе не мог, что не сумел вовремя удержать эту милую девушку, столь полезнуюв их доме. Впрочем, помимо всяких практических соображений, нужно сознаться, что Ирина и сама по себе ему очень нравилась; нравственное обаяние этой прелестной девушки было так велико, что оно не могло оставаться бесследным даже и для такой грубой, прозаической натуры, как Егор Степанович Лабунов.

Хорошенько закусив по дороге, он ровно в четыре часа опять звонил у подъезда Дальхановой. В голове Лабунова начинало слегка шуметь, и он чувствовал необычайный подъем духа и прилив той подозрительной храбрости, которая у него обыкновенно появлялась, когда он был слегка навеселе. «Самое надлежащее настроение!» - думал Егор Степанович, развязно влетая в переднюю пансиона и еще на ходу небрежно сбрасывая свою енотовую шубу на руки Никитича.

-Доложи! - крикнул он повелительно, вторично отдавая ему свою карточку.

Никитич мрачно оглядел его с ног до головы и весьма неохотнопонес карточку наверх к начальнице.

От опытного взгляда старика не скрылось несколько приподнятое настроение Лабунова, и он решил ни в каком случае не оставлятьего наедине с барышней и с начальницей. «Пусть жена подежурит у подъезда пока что, - резонно думал швейцар, - а я лучше постою вот тут, в коридоре, у дверей зала!»

Глафира Николаевна спокойно сидела в учительской, перебираяи пересматривая кое-какие журналы. Ирина тут же у стола еще раз записывала себе на память задачу Антипова, стараясь найти для нее наиболее легкий и простой способ изложения. Она так углубилась в работу, что даже не слыхала, как кто-то тихонько постучал в дверь и в комнату вошел Никитич.

- Что вам? - спокойно спросила Дальханова, не подымая головыи не отрываясь от своего журнала.

- Да вот опять этот господин, значит, ваше превосходительство,что давеча приходил, - замялся Никитич, - барышню спрашивают!

- Какой господин?! - встрепенулась Ирина, сразу меняясь в лице и большими испуганными глазами глядя на старого швейцара.

- Господин Лабунов! - мрачно проговорил Никитич.

- Какой нахал! - процедила тихонько Глафира Николаевна и сурово сдвинула брови. - Проси, я сама выйду! - холодно приказала она швейцару, поднимаясь с места и направляясь в зал.

Ирине почему-то показалось, что начальница по крайней мерена полголовы стала выше в эту минуту.

- Фомочка, - проговорила Глафира Николаевна решительно, уже выходя из учительской, - вас я попрошу остаться тут, я не желаю, чтобы вы говорили с этим человеком!

Дальханова удалилась из комнаты, величественная и надменная,как разгневанная королева.