"Похищенное письмо "

Перевод И.Гуровой OCR: Alexander D. Jerinsson---------------------------------------------------------------

Nil sapientiae odiosius acumine nirnio. Seneca [Для мудрости нет ничего ненавистнее хитрости. Сенека (лат.).]

Как-то в Париже, в ветреный вечер осенью 18... года, когда уже совсемсмерклось, я предавался двойному наслаждению, которое дарит нам сочетаниеразмышлений с пенковой трубкой, в обществе моего друга С.-Огюста Дюпена вего маленькой библиотеке, а вернее, кабинете an troisieme, N 33 Rue Dunot,Faubourg St. Germain [На четвертом этаже дома N 33, улица Дюно в предместьеСен-Жермен (франц.).]. Более часа мы просидели, храня нерушимое молчание, истороннему наблюдателю могло бы показаться, что и я, и мой друг всего лишьсосредоточенно и бездумно следим за клубами дыма, заполнившего комнату.Однако я продолжал мысленно обсуждать события, служившие темой беседы,которую мы вели в начале вечера, - я имею в виду происшествие на улице Морги тайну, связанную с убийством Мари Роже. Вот почему, когда дверьраспахнулась и в библиотеку вошел наш старый знакомый, мосье Г., префектпарижской полиции, это представилось мне любопытным совпадением. Мы сердечно его приветствовали, потому что дурные качества этогочеловека почти уравновешивались многими занятными чертами, а к тому же мы невиделись с ним уже несколько лет. Перед его приходом мы сумерничали, итеперь Дюпен встал, намереваясь зажечь лампу, но он тут же вновь опустился всвое кресло, когда Г. сказал, что пришел посоветоваться с нами - а вернее, смоим другом - о деле государственной важности, которое уже доставило емумного неприятных хлопот. - Если оно требует обдумывания, - пояснил Дюпен, отнимая руку, ужепротянутую к фитилю лампы, - то предпочтительнее будет ознакомиться с ним втемноте. - Еще одна из ваших причуд! - сказал префект, имевший манеру называть"причудами" все, что превосходило его понимание, а потому живший поистинесреди легиона "причудливостей". - Совершенно справедливо, - ответил Дюпен, предлагая гостю трубку ипридвигая ему удобное кресло. - Но какая беда случилась на сей раз? - спросил я. - Надеюсь, это нееще одно убийство? - О нет! Ничего подобного. Собственно говоря, дело это чрезвычайнопростое, и я не сомневаюсь, что мы и сами с ним превосходно справимся, номне пришло в голову, что Дюпену, пожалуй, будет любопытно выслушать егоподробности - ведь оно такое причудливое. - Простое и причудливое, - сказал Дюпен. - Э... да. Впрочем, не совсем. Собственно говоря, мы все в большомнедоумении, потому что дело это на редкость просто, и тем не менее оноставит нас в совершенный тупик. - Быть может, именно простота случившегося и сбивает вас с толку, -сказал мой друг. - Ну, какой вздор вы изволите говорить! - ответил префект, смеясь отдуши. - Быть может, тайна чуть-чуть слишком прозрачна, - сказал Дюпен. - Бог мой! Что за идея! - Чуть-чуть слишком очевидна. - Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! - загремел наш гость, которого этислова чрезвычайно позабавили. - Ах, Дюпен, вы меня когда-нибудь уморите! - Но все-таки что это за дело? - спросил я. - Я сейчас вам расскажу, - ответил префект, задумчиво выпуская изо ртадлинную ровную струю дыма, и устроился в кресле поудобнее. - Я изложу еговам в нескольких словах, но прежде я хотел бы предупредить вас, что это делонеобходимо хранить в строжайшем секрете и что я почти наверное лишусь своейнынешней должности, если станет известно, что я кому-либо о нем рассказывал. - Продолжайте, - сказал я. - Или не продолжайте, - сказал Дюпен. - Ну так вот: мне было сообщено из весьма высоких сфер, что изкоролевских апартаментов был похищен некий документ величайшей важности.Похититель известен. Тут не может быть ни малейшего сомнения: видели, как онбрал документ. Кроме того, известно, что документ все еще находится у него. - Откуда это известно? - спросил Дюпен. - Это вытекает, - ответил префект, - из самой природы документа и изотсутствия неких последствий, которые неминуемо возникли бы, если бы онбольше не находился у похитителя - то есть если бы похититель воспользовалсяим так, как он, несомненно, намерен им в конце концов воспользоваться. - Говорите пояснее, - попросил я. - Ну, я рискну сказать, что документ наделяет того, кто им владеет,определенной властью но отношению к определенным сферам, каковая властьпросто не имеет цены. - Префект обожал дипломатическую высокопарность. - Но я все-таки не вполне понял, - сказал Дюпен. - Да? Ну, хорошо: передача этого документа третьему лицу, котороеостанется неназванным, поставит под угрозу честь весьма высокой особы, иблагодаря этому обстоятельству тот, в чьих руках находится документ, можетдиктовать условия той весьма знатной особе, чья честь и благополучиеоказались в опасности. - Но ведь эта власть, - перебил я, - возникает только в том случае,если похититель знает, что лицу, им ограбленному, известно, кто похититель.Кто же дерзнет... - Вот, - сказал Г., - это министр Д., чья дерзость не останавливаетсяни перед чем - ни перед тем, что достойно мужчины, ни перед тем, что егонедостойно. Уловка, к которой прибег вор, столь же хитроумна, сколь и смела.Документ, о котором идет речь (сказать откровенно, это - письмо), былполучен ограбленной особой, когда она пребывала в одиночестве в королевскомбудуаре. Она его еще читала, когда в будуар вошло то высочайшее лицо, откакового она особенно хотела скрыть письмо. Поспешно и тщетно попытавшисьспрятать письмо в ящик, она была вынуждена положить его вскрытым на столик.Однако оно лежало адресом вверх и, так как его содержание было скрыто, непривлекло к себе внимания. Но тут входит министр Д. Его рысий взгляднемедленно замечает письмо, он узнает почерк, которым написан адрес,замечает смущение особы, которой оно адресовано, и догадывается о ее тайне.После доклада о каких-то делах, сделанного с его обычной быстротой, ондостает письмо, несколько похожее на то, о котором идет речь, вскрывает его,притворяется, будто читает, после чего кладет рядом с первым. Потом он сноваоколо пятнадцати минут ведет беседу о государственных делах. И наконец,кланяясь, перед тем как уйти, берет со стола не принадлежащее ему письмо.Истинная владелица письма видит это, но, разумеется, не смеетвоспрепятствовать ему из-за присутствия третьего лица, стоящего рядом с ней.Министр удаляется, оставив на столе свое письмо, не имеющее никакойважности. - И вот, - сказал Дюпен, обращаясь ко мне, - налицо то условие,которое, по вашему мнению, было необходимо для полноты власти похитителя:похититель знает, что лицу, им ограбленному, известно, кто похититель. - Да, - сказал префект. - И в течение последних месяцев подученнойтаким способом властью пользуются ради политических целей, и притом не знаяникакой меры. С каждым днем ограбленная особа все более убеждается внеобходимости получить назад свое письмо. Но, разумеется, открытопотребовать его возвращения она не может. И вот в отчаянии она довериласьмне. - Помощнику, мудрее которого, - сказал Дюпен сквозь настоящий смерчдыма, - я полагаю, не только найти, но и вообразить невозможно. - Вы мне льстите, - ответил префект, - но, пожалуй, кое-кто ипридерживается такого мнения. - Во всяком случае, совершенно очевидно, - сказал я, - что письмо, каквы и говорили, все еще находится у министра, поскольку власть дает именнообладание письмом, а не какое-либо его использование. Если его использовать,то власть исчезнет. - Вы правы, - ответил Г. - И я начал действовать, исходя именно изэтого предположения. Первой моей задачей было обыскать особняк министра, иглавная трудность заключалась в том, чтобы сделать это втайне от него. Мненастоятельно указывали на необходимость устроить все дело так, чтобы онничего не заподозрил, ибо это могло бы привести к самым роковымпоследствиям. - Но, - сказал я, - вы же вполне au fait [Сведущи (франц.).] в такогорода вещах. Парижская полиция достаточно часто предпринимала подобныеобыски. - О, разумеется. Вот потому-то я и не отчаивался. К тому же привычкиМинистра весьма благоприятствовали моим намерениям. Он частенько невозвращается домой до утра. Слуг у него немного, и они спят вдали от комнатсвоего хозяина, а к тому же их нетрудно напоить, так как почти все они -неаполитанцы. Вам известно, что у меня есть ключи, которыми я могу отперетьлюбую комнату и любой шкаф в Париже. В течение трех месяцев я чуть ли нееженощно сам обыскивал особняк министра Д. На карту поставлена моя честь, и,говоря между нами, награда обещана колоссальная. И я прекратил поиски,только когда окончательно убедился, что вор более хитер, чем я. Смею васзаверить, я осмотрел все закоулки и тайники, в которых можно было быспрятать письмо. - Хотя письмо, без сомнения, находится у министра, - заметил я, - но немог ли он скрыть его не у себя в доме, а где-нибудь еще? - Навряд ли, - сказал Дюпен. - Нынешнее положение дед при дворе иособенно те политические интриги, в которых, как известно, замешан Д.,требуют, чтобы письмо всегда находилось у него под рукой - возможностьпредъявить его без промедления почти так же важна, как и самый фактобладания им. - Возможность предъявить его без промедления? - переспросил я. - Другими словами, возможность немедленно его уничтожить, - ответилДюпен. - Совершенно верно, - согласился я. - Следовательно, письмо спрятаногде-то в его особняке. Предположение о том, что министр носит его при себе,вероятно, следует сразу же отбросить. - О да, - сказал префект. - Его дважды останавливали псевдограбители ипод моим личным наблюдением обыскивали самым тщательным образом. - Вы могли бы и не затрудняться, - заметил Дюпен. - Д. насколько я могусудить, не совсем дурак, а раз так, то он, конечно, прекрасно понимает, чтонападения подобных грабителей ему не избежать. - Не совсем дурак... - повторил Г. - Но ведь он поэт, а по-моему, отпоэта до дурака всего один шаг. - Совершенно верно, - сказал Дюпен, задумчиво затянувшись трубкой, -хотя мне и самому случалось грешить стишками. - Может быть, - сказал я, - вы расскажете о своих поисках в его домеболее подробно. - Ну, по правде говоря, мы не спешили и обыскали решительно все. У меняв таких делах большой опыт. Я осмотрел здание сверху донизу, комнату закомнатой, посвящая каждой все ночи целой недели. Начинали мы с мебели. Мыоткрывали все ящики до единого, а вы, я полагаю, знаете, что для опытногополицейского агента никаких "потайных" ящиков не существует. Только болван,ведя подобный обыск, умудрится пропустить "потайной" ящик. Это же такпросто! Каждое бюро имеет такие-то размеры - занимает такое-то пространство.А линейки у нас точные. Мы заметим разницу даже в пятисотую долю дюйма.После бюро мы брались за стулья. Сиденья мы прокалывали длинными тонкимииглами - вы ведь видели, как я ими пользовался. Со столов мы снималистолешницы. - Зачем? - Иногда человек, желающий что-либо спрятать, снимает столешницу иливерхнюю крышку какого-нибудь сходного предмета меблировки, выдалбливаетножку, прячет то, что ему нужно, в углубление и водворяет столешницу наместо. Таким же образом используются ножки и спинки кроватей. - Но нельзя ли обнаружить пустоту выстукиванием? - осведомился я. - Это невозможно, если, спрятав предмет, углубление плотно забитьватой. К тому же во время этого обыска мы были вынуждены действоватьбесшумно. - Но ведь вы не могли снять... вы же не могли разобрать на части всюмебель, в которой возможно устроить тайник вроде описанного вами. Письмоможно скрутить в тонкую трубочку, не толще большой вязальной спицы, и втаком виде вложить его, например, в перекладину стула. Вы же не разбирали начасти все стулья? - Конечно, нет. У нас есть способ получше: мы исследовали перекладинывсех стульев в особняке, да, собственно говоря, и места соединений всеймебели Д., с помощью самой сильной лупы. Любой мельчайший след недавнихповреждений мы обнаружили бы сразу. Крохотные опилки, оставленныебуравчиком, были бы заметнее яблок. Достаточно было бы трещинки в клее,малейшей неровности - и мы обнаружили бы тайник. - Полагаю, вы проверили и зеркала - место соединения стекла с рамой, атакже кровати и постельное белье, ковры и занавеси? - Безусловно; а когда мы покончили с мебелью, то занялись самимзданием. Мы разделили всю его поверхность на квадраты и перенумеровали их,чтобы не пропустить ни одного. Затем мы исследовали каждый дюйм по всемуособняку, а также стены двух примыкающих к нему домов - опять-таки с помощьюлупы. - Двух соседних домов! - воскликнул я. - У вас было немало хлопот. - О да. Но ведь и предложенная награда огромна. - Вы осмотрели также и дворы? - Дворы вымощены кирпичом, и осмотреть их было относительно просто. Мыобследовали мох между кирпичами и убедились, что он нигде не поврежден. - Вы, конечно, искали в бумагах Д. и среди книг его библиотеки? - Разумеется. Мы заглянули во все пакеты и свертки, мы не толькооткрыли каждую книгу, но и пролистали их все до единой, а не простовстряхнули, как делают некоторые наши полицейские. Мы, кроме того, самымтщательным образом измерили толщину каждого переплета и осмотрели его влупу. Если бы в них были какие-нибудь недавние повреждения, они не укрылисьбы от нашего взгляда. Пять-шесть томов, только что полученных отпереплетчика, мы аккуратно проверили иглами. - Полы под коврами вы осмотрели? - Ну конечно. Мы снимали каждый ковер и обследовали паркет с помощьюлупы. - И обои на стенах? - Да. - В подвалах вы искали? - Конечно. - В таком случае, - сказал я, - вы исходили из неверной предпосылки:письмо не спрятано в особняке, как вы полагали. - Боюсь, вы правы, - ответил префект. - Итак, Дюпен, что бы выпосоветовали мне предпринять? - Еще раз как следует обыскать особняк. - Бесполезно! - ответил Г. - Я совершенно убежден, что письмо находитсяне там. Это так же верно, как то, что я дышу воздухом. - Ничего лучше я вам посоветовать не могу, - сказал Дюпен. - Вы,несомненно, получили самое точное описание внешнего вида письма? - О да! И, вытащив записную книжку, префект прочел нам подробнейшее описаниетого, как выглядел исчезнувший документ в развернутом виде, и особенно какон выглядел снаружи. Вскоре после этого он распрощался с нами и ушел, совсемупав духом, - я никогда еще не видел этого достойного джентльмена в такомунынии. Приблизительно через месяц он снова посетил нас и застал Дюпена и меняпримерно за тем же занятием, как и в прошлый свой визит. Он взял трубку,опустился в предложенное кресло и заговорил о каких-то пустяках. Наконец яне выдержал: - Но послушайте, Г., как обстоят дела с похищенным письмом?По-видимому, вы пришли к выводу, что перехитрить министра вам не удастся? - Совершенно верно, будь он проклят! Я последовал совету Дюпена ипроизвел вторичный обыск, но, как я и предполагал, все наши усилия пропалидаром. - Как велика награда, о которой вы упоминали? - спросил Дюпен. - Очень велика... это весьма щедрая награда, хотя называть точную цифрумне не хотелось бы. Впрочем, одно я могу сказать: тому, кто доставил бы мнеэто письмо, я был бы рад вручить мой собственный чек на пятьдесят тысячфранков. Дело в том, что с каждым днем его значение возрастает, и обещаннаянаграда недавно была удвоена. Однако, будь она даже утроена, я не мог бысделать больше, чем сделал. - О, - протянул Дюпен, между затяжками, - мне, право... кажется, Г.,что вы приложили усилий... меньше, чем могли бы. И вам следовало бы... намой взгляд, сделать еще кое-что, э? - Но как? Каким образом? - Ну... пых-пых-пых!.. вы могли бы... пых-пых!.. заручиться помощьюспециалиста, э? Пых-пых-пых!.. Вы помните анекдот, который рассказывают обАбернети? - Нет. Черт бы его взял, этого вашего Абернети. - О да, пусть его возьмет черт. И на здоровье. Но как бы то ни было,однажды некий богатый скупец задумал получить от Абернети врачебный совет,ничего за него не заплатив. И вот, заведя с Абернети в обществе светскийразговор, он описал ему свою болезнь, излагая якобы гипотетический случай."Предположим, - сказал скупец, - что симптомы этого недуга были такими-то итакими-то; что бы вы рекомендовали сделать больному, доктор?" - "Чтосделать? - повторил Абернети. - Обратиться за советом к врачу, что же еще?" - Но, - сказал префект, несколько смутившись, - я был бы очень радполучить совет и заплатить за него. Я действительно готов дать пятьдесятьтысяч франков тому, кто поможет мне в этом деле. - В таком случае, - сказал Дюпен, открывая ящик и доставая из негочековую книжку, - выпишите мне чек на вышеупомянутую сумму. Когда выпоставите на нем свою подпись, я вручу вам письмо. Я был ошеломлен. Префект же сидел словно пораженный громом. Нанесколько мгновений он как будто онемел и был не в силах сделать ни одногодвижения - он только недоверчиво глядел на моего друга, разинув рот, иказалось, что его глаза вот-вот вылезут на лоб; затем, немного оправившись,он схватил перо и начал заполнять чек, но раза два прерывал это занятие инедоуменно глядел в пустоту. Однако в конце концов чек на пятьдесят тысячфранков был выписан и префект передал его через стол Дюпену. Тот внимательнопрочитал чек и спрятал его к себе в бумажник; затем отпер замочек бювара,достал какое-то письмо и протянул его префекту. Этот достойный чиновниксхватил письмо в настоящем пароксизме радости, дрожащей рукой развернул его,быстро прочел несколько строк, потом, спотыкаясь от нетерпения, кинулся кдвери и бесцеремонно выбежал из комнаты и из дома, так и не произнеся ниединого слова с той самой минуты, когда Дюпен попросил его заполнить чек. После того как префект исчез, мой друг дал мне кое-какие объяснения. - Парижская полиция, - сказал он, - по-своему весьма талантлива. Ееагенты настойчивы, изобретательны, хитры и обладают всеми познаниями,необходимыми для наилучшего выполнения их обязанностей. Вот почему, когда Г.описал нам, как именно он обыскивал особняк Д., я проникся неколебимойуверенностью, что он действительно исчерпал все возможности - в томнаправлении, в каком он действовал. - В том направлении, в каком он действовал? - переспросил я. - Да, - сказал Дюпен. - Принятые им меры были не только наилучшими всвоем роде, но и приводились в исполнение самым безупречным образом. Если быписьмо было спрятано так, как он предполагал, его неминуемо обнаружили бы. Я весело засмеялся, однако мой друг, по-видимому, говорил вполнесерьезно. - Итак, - продолжал он, - принятые меры были по-своему хороши иприведены в исполнение наилучшим образом. Единственный их недостатокзаключался в том, что к данному случаю и к данному человеку они никак неподходили. Определенная система весьма хитроумных методов сыска стала дляпрефекта поистине прокрустовым поящем, к которому он насильственно подгоняетвсе свои планы. Но он постоянно ошибается, каждый раз воспринимая стоящуюперед ним задачу либо слишком глубоко, либо слишком поверхностно; найдетсянемало школьников, которые умеют рассуждать гораздо последовательнее, чемон. Мне знаком восьмилетний мальчуган, чья способность верно угадывать вигре "чет и нечет" снискала ему всеобщее восхищение. Это очень простая игра:один из играющих зажимает в кулаке несколько камешков и спрашивает удругого, четное ли их количество он держит или нечетное. Если второйиграющий угадает правильно, то он выигрывает камешек, если же неправильно,то проигрывает камешек. Мальчик, о котором я упомянул, обыграл всех своихшкольных товарищей. Разумеется, он строил свои догадки на каких-топринципах, и эти последние заключались лишь в том, что он внимательно следилза своим противником и правильно оценивал степень его хитрости. Например,его заведомо глупый противник поднимает кулак и опрашивает: "Чет или нечет?"Наш школьник отвечает "нечет" и проигрывает. Однако в следующей попытке онвыигрывает, потому что говорит себе: "Этот дурак взял в прошлый раз четноеколичество камешков и, конечно, думает, что отлично схитрит, если теперьвозьмет нечетное количество. Поэтому я опять скажу - нечет!" Он говорит"нечет!" и выигрывает. С противником чуть поумнее он рассуждал бы так: "Этотмальчик заметил, что я сейчас сказал "нечет", и теперь он сначала захочетизменить четное число камешков на нечетное, но тут же спохватится, что этослишком просто, и оставит их количество прежним. Поэтому я скажу - "чет!" Онговорит "чет!" и выигрывает. Вот ход логических рассуждений маленькогомальчика, которого его товарищи окрестили "счастливчиком". Но, в сущностиговоря, что это такое? - Всего только, - ответил я, - уменье полностью отождествить свойинтеллект с интеллектом противника. - Вот именно, - сказал Дюпен. - А когда я спросил у мальчика, какимспособом он достигает столь полного отождествления, обеспечивающего емупостоянный успех, он ответил следующее: "Когда я хочу узнать, насколькоумен, или глуп, или добр, или зол вот этот мальчик иди о чем он сейчасдумает, я стараюсь придать своему лицу точно такое же выражение, котороевижу на его лице, а потом жду, чтобы узнать, какие мысли или чувствавозникнут у меня в соответствии с этим выражением". Этот ответ маленькогошкольника заключает в себе все, что скрывается под мнимой глубиной, которуюусматривали у Ларошфуко, Лабрюйера, Макиавелли и Кампанеллы. - А отождествление интеллекта того, кто рассуждает, с интеллектом егопротивника, - сказал я, - зависит, если я правильно вас понял, от точности,с какой оценен интеллект этого последнего. - Практически говоря, оно зависит именно от этого, - ответил Дюпен, - апрефект и его присные столь часто терпят неудачи именно потому, что не ищутподобного отождествления, и потому, что неверно оценивают интеллект своегопротивника, а вернее, никак его не оценивают. Они рассуждают, исходя толькоиз собственных представлений о хитроумии, и когда разыскивают спрятанныевещи, то ищут их только там, где сами могли бы их спрятать. В одномотношении они правы: их хитроумие вполне соответствует хитроумию большинствалюдей; но в тех случаях, когда хитрость преступника по своей природе несходна с их собственной, такой преступник, разумеется, берет над ними верх.Так бывает всегда, когда его хитрость превосходит их хитрость, и весьмачасто - когда она ей уступает. Они ведут свои расследования, исходя из однихи тех же неизменных принципов. В лучшем случае, когда их подстегиваетисключительная важность случившегося или необыкновенно большая награда, онимогут расширить сферу применения своих практических приемов или усложнитьих, но вышеупомянутых принципов не меняют. Например, был ли хоть как-тоизменен принцип их действий в деле Д.? Они сверлили, кололи иглами,выстукивали, исследовали поверхности с помощью сильной лупы, делили стеныздания на пронумерованные квадратные дюймы: но что все это, как непреувеличенное применение того же принципа - а вернее, ряда принципов,которые опираются на ряд представлений о человеческом хитроумии,выработавшихся у префекта за долгие годы его службы? Неужели вы не видите,насколько он считал само собой разумеющимся, что все люди обязательно будутпрятать письмо если и не в дырке, высверленной буравчиком в ножке стула, то,во всяком случае, в каком-то столь же неожиданном тайнике, подсказанном темже ходом мысли, который заставляет человека высверливать буравчиком дырку вножке стула и прятать туда письмо? И неужели вы не видите, что тайники стольrecherches [Вычурные (франц.).] годятся только для заурядных случаев и что кним прибегают только заурядные умы? Ведь когда речь идет о спрятанномпредмете, способ его сокрытия - способ rechecrhe - предопределен заранее итем самым всегда поддается определению. И обнаружение такого предметазависит вовсе не от проницательности ищущих, а только от их тщательности,терпения и настойчивости. И до сих пор, когда речь шла о чем-то очень важномили (что, на взгляд человека, причастного к политике, одно и то же) обольшой награде, вышеперечисленные качества неизменно обеспечивали успешноезавершение розысков. Теперь вы понимаете, что именно я подразумевал, когдасказал, что, будь похищенное письмо спрятано там, где его искал префект, -другими словами, будь принцип его сокрытия соотносим с принципами, согласнокоторым действует префект, - оно обязательно было бы найдено. Однако этотревностный сыщик был совсем сбит с толку, и первоначальный источник егонеудачи заключается в предположении, что министр должен быть дураком,поскольку он известен как поэт. Все дураки - поэты, - по крайней мере, таккажется префекту, и он повинен всего лишь в поп distributio medii[Буквально: нераспределение среднего (лат.) - одна из классических ошибок вформальной логике.], поскольку выводит отсюда, что все поэты--дураки. - Но действительно ли речь идет о поэте? - спросил я. - Насколько мнеизвестно, у министра есть брат, и оба они приобрели определенную известностьв литературном мире. Однако министр, если не ошибаюсь, писал одифференциальном исчислении. Он математик, а вовсе не поэт. - Вы ошибаетесь. Я хорошо его знаю - он и то и другое. Как поэт иматематик, он должен обладать способностью к логическим рассуждениям, а будьон всего только математиком, он вовсе не умел бы рассуждать логически, и врезультате префект легко справился бы с ним. - Меня поражают, - сказал я, - эти ваши суждения, против которыхвосстанет голос всего света. Ведь не хотите же вы опровергнутьпредставление, проверенное веками! Математическая логика издавна считаласьлогикой par excellence [В высшей степени (франц.).]. - "II у a a parier, - возразил Дюпен, цитируя Шамфора, - que toute ideepublique, toute convention regue est une sottise, car elle a convenue auplus grand nombre" ["Можно побиться об заклад, что всякая широкораспространенная идея, всякая общепринятая условность есть глупость, ибо онапринята наибольшим числом людей" (франц.)] Не спорю: математики сделали все,от них зависевшее, чтобы укрепить свет в заблуждении, на которое выссылаетесь и которое остается заблуждением, как бы его ни выдавали заистину. Они, например, с искусством, заслуживающим лучшего применения,исподтишка ввели термин "анализ" в алгебре. В данном обмане повинныфранцузы, но если термин имеет хоть какое-то значение, если слова обретаютценность благодаря своей точности, то "анализ" столь же мало означает"алгебра", как латинское "ambitus" [Круговое движение (лат.).] - "амбицию",а "religio" [Добросовестность (лат.).] - "религию". - Я предвижу, что вам не избежать ссоры с некоторыми парижскимиалгебраистами, - сказал я. - Однако продолжайте. - Я оспариваю универсальность, а тем самым и ценность любой логики,которая культивируется в какой-либо иной форме, кроме абстрактной. И вчастности, я оспариваю логику, выводимую из изучения математики. Математика- это наука о форме и количестве, и математическая логика - это всего лишьлогика, прилагаемая к наблюдениям над формой и количеством. Предположение,будто истины даже того, что зовется "чистой" алгеброй, являются абстрактнымиили всеобщими истинами, представляет собой великую ошибку. И эта ошибканастолько груба, что мне остается только изумляться тому единодушию, с какимее никто не замечает. Математические аксиомы - это отнюдь не аксиомывсеобщей истины. То, что справедливо для взаимоотношений формы и количества.часто оказывается вопиюще ложным в применении, например, к морали. В этойпоследней положение, что сумма частей равна целому, чаще всего оказываетсяневерным. Эта аксиома не подходит и для химии. При рассмотрении мотивов онатакже оказывается неверной, ибо два мотива, из которых каждый имеет какое-тозначение, соединившись, вовсе не обязательно будут иметь значение, равноесумме их значений, взятых в отдельности. Существует еще много математическихистин, которые остаются истинами только в пределах взаимоотношений формы иколичества. Однако математик, рассуждая, по привычке исходит из своихчастных мыслей так, словно они обладают абсолютно универсальным характером -какими их, бесспорно, привык считать свет. Брайант в своей весьма ученой"Мифологии" упоминает аналогичный источник ошибок, когда он говорит: "Хотямы не верим в языческие басни, однако мы постоянно забываемся и делаем изних выводы, как из чего-то действительно существующего". Тем не менееалгебраисты, сами язычники, неколебимо верят в "языческие басни" и выводятиз них заключения не столько по причине провалов памяти, сколько благодарянепостижимому затмению мыслей. Короче говоря, мне еще не доводилосьвстречать математика, которому можно было бы доверять в чем-либо, кромеравенства корней, и который втайне не лелеял бы кредо, будто x2+px всегдаабсолютно и безусловно равняется q. Если хотите, то попробуйте в качествеопыта сказать кому-нибудь из этих господ, что, по вашему мнению, бываютслучаи, когда x2+px не вполне равняется q, но, втолковав ему, что вы имеетев виду, поторопитесь отойти от него подальше, иначе он, без всякогосомнения, набросится на вас с кулаками. - Я хочу сказать, - продолжал Дюпен, так как я только засмеялся в ответна его последние слова, - что, будь министр всего лишь математиком, префектуне пришлось бы давать мне этот чек. Однако я знал, что он не толькоматематик, но и поэт, а потому оценивал случившееся, исходя из егоспособностей и учитывая особенности его положения. Я знал, кроме того, чтоон искушен в делах двора и смелый интриган. Такой человек, рассуждал я, неможет не быть осведомлен об обычных полицейских методах. Он не мог непредвидеть нападения псевдограбителей - и события показали, что он егопредвидел. Он обязательно должен был предположить, рассуждал я, что его домбудет подвергнут тайным обыскам. Его частые ночные отлучки, в которыхпрефект с радостью усматривал залог своего успеха, мне представлялисьхитростью, он давал полиции возможность провести самый тщательный обыск длятого, чтобы заставить ее прийти к заключению, к которому Г. в конце концов ипришел, - к заключению, что письмо находится не в его доме, а где-то еще. Ятолько что подробно изложил вам ход мысли касательно неизменных принципов,лежащих в основе действий полицейских агентов, когда они ищут спрятанныепредметы, - и я чувствовал, что тот же ход мысли неминуемо приведет министрак таким же выводам, что и меня. И заставит его пренебречь всеми обычнымитайниками. Не мог же он быть столь слабоумен, рассуждал я, чтобы не видеть,что самые скрытые и недоступные недра его дома будут столь же достижимы дляглаз, игл, буравчиков и сильных луп префекта, как и стоящие на видунезапертые шкафы. Короче говоря, я понял, что он будет вынужден прибегнуть ккакой-то очень простой выдумке, если не предпочтет ее по доброй воле ссамого начала. Возможно, вы не забыли, как хохотал префект, когда во времянашего первого разговора я высказал предположение, что эта загадка причиняетему столько хлопот как раз из-за очевидности ее разгадки. - Да, - сказал я. - Я отлично помню, как он веселился. Мне дажепоказалось, что с ним вот-вот случится родимчик. - Материальный мир, - продолжал Дюпен, - изобилует аналогиями с миромнематериальным, а потому не так уж далеко от истины то правило риторики,которое утверждает, что метафору или уподобление можно использовать нетолько для украшения описания, но и для усиления аргументации. Например,принцип vis mertiae [Сила инерции (лат.).] по-видимому, одинаков и в физикеи в метафизике. Если для первой верно, что большое тело труднее привести вдвижение, нежели малое, и что полученный им момент инерции прямопропорционален этой трудности, то и для второй не менее верно, что болеемогучие интеллекты, хотя они сильнее, постояннее и плодотворнее в своемдвижении, чем интеллекты малые, тем не менее начинают это движение с меньшейлегкостью и более смущаются и колеблются на первых шагах. И еще: выкогда-нибудь замечали, какие уличные вывески привлекают наибольшее внимание? - Никогда об этом не задумывался, - ответил я. - Существует салонная игра, - продолжал Дюпен, - в которую играют спомощью географической карты. Один играющий предлагает другому найтизадуманное слово - название города, реки, государства или империи - средимассы надписей, которыми пестрит карта. Новичок обычно пытается перехитритьсвоего противника, задумывая название, напечатанное наиболее мелким шрифтом,но опытный игрок выбирает слова, простирающиеся через всю карту инапечатанные самыми крупными буквами. Такие названия, как и чересчур большиевывески, ускользают от внимания из-за того, что они слишком уж очевидны. Этафизическая особенность нашего зрения представляет собой полную аналогиюмыслительной тупости, с какой интеллект обходит те соображения, которыеслишком уж навязчиво самоочевидны. Но, по-видимому, эта особенностьнесколько выше или несколько ниже понимания нашего префекта. Ему ни насекунду не пришло в голову, что министр мог положить письмо на самом видномместе на обозрение всему свету - именно для того, чтобы помешать кому-либоего увидеть. Но чем больше я размышлял о дерзком, блистательном и тонком хитроумииД., о том, что документ этот должен был всегда находиться у него под рукой,а в противном случае утратил бы свою силу, и о том, что письмо совершеннонесомненно не было спрятано там, где считал нужным искать его префект, тембольше я убеждался, что, желая спрятать письмо, министр прибег к наиболеелогичной и мудрой уловке и вовсе не стал его прятать. Вот с какими мыслями я как-то утром водрузил себе на нос зеленые очки иво время прогулки заглянул к Д. Я застал его дома - он позевывал, изображалхандру, как всегда, притворяясь, будто ему все давно приелось и наскучило. Вмире вряд ли сыщется другой столь же деятельный человек - по таким онбывает, только когда его никто не видит. Чтобы не отстать от него, я пожаловался па слабость зрения и, оплакиваянеобходимость носить темные очки, под их защитой подробно и осторожнооглядел комнату, хотя со стороны показалось бы, что я смотрю только на местособеседника. Особенно внимательно я изучал большой письменный стол, возле которогосидел мой хозяин. На этом столе в беспорядке лежали различные бумаги,письма, два-три музыкальных инструмента и несколько книг. Однако, тщательнои долго оглядывая стол, я так и не обнаружил ничего подозрительного. В конце концов мой взгляд, шаривший по комнате, упал на ажурнуюкартонную сумочку для визитных карточек, которая на грязной голубой лентесвисала с маленькой медной шишечки на самой середине каминной полки. Усумочки были три кармашка, расположенные один над другим, и из них торчалопять-шесть визитных карточек и одно письмо. Оно было замусоленное, смятое инадорванное посредине, точно его намеревались разорвать, как незаслуживающее внимания, но затем передумали. В глаза бросалась большаячерная печать с монограммой Д. Адрес был написан мелким женским почерком:"Д., министру, в собственные руки". Оно было небрежно и даже как-топрезрительно засунуто в верхний кармашек сумки. Едва я увидел это письмо, как тотчас же пришел к заключению, что передомной - предмет моих поисков. Да, конечно, оно во всех отношениях разительноне подходило под то подробнейшее описание, которое прочел нам префект.Печать на атом была большая, черная, с монограммой Д., на том - маленькая,красная, с гербом герцогского рода С. Это было адресовано министру мелкимженским почерком, на том титул некоей королевской особы был начертанрешительной и смелой рукой. Сходилась только величина. Но, с другой стороны,именно разительность этих отличий, превосходившая всякое вероятие, грязь,замусоленная надорванная бумага, столь мало вязавшаяся с тайнойаккуратностью Д. и столь явно указывавшая на желание внушить всем и каждому,будто документ, который он видит, не имеет ни малейшей важности, - все это,вкупе со слишком уж заметным местом, выбранным для его хранения, где онбросался в глаза всякому посетителю, что точно соответствовало выводам, ккоторым я успел прийти, - все это, повторяю я, не могло не вызватьподозрений у того, кто явился туда с намерением подозревать. Я продлил свой визит, насколько это было возможно, и все время, пока яподдерживал горячий спор на тему, которая, как мне было известно, всегдаживо интересовала и волновала Д., мое внимание было приковано к письму. Яхорошо разглядел его, запомнил его внешний вид и положение в кармашке, акроме того, в конце концов заметил еще одну мелочь, которая рассеяла быпоследние сомнения, если бы они у меня были. Изучая края письма, яобнаружил, что они казались более неровными, чем можно было бы ожидать. Онивыглядели надломленными, как бывает всегда, когда плотную бумагу, ужесложенную и прижатую пресс-папье, вкладывают по прежним сгибам, но в другуюсторону. Заметив это, я уже ни в чем не сомневался. Мне стало ясно, чтописьмо в сумочке под каминной полкой было вывернуто наизнанку, как перчатка,после чего его снабдили новым адресом и новой печатью. Тогда я распрощался сминистром и отправился восвояси, оставив на столе золотую табакерку. На следующее утро я зашел за табакеркой, и мы с большим увлечениемвозобновили беседу, которую вели накануне. Пока мы разговаривали, под окнамиминистра раздался громкий, словно бы пистолетный выстрел, а вслед за нимпослышались ужасные вопли и крики испуганной толпы. Д. бросился к окну,распахнул его и выглянул наружу. Я же сделал шаг к сумочке, вынул письмо,сунул его в карман, а на его место положил довольно точную его копию (тоесть по внешности), которую я старательно изготовил дома, без труда подделавмонограмму Д. с помощью печати, слепленной из хлебного мякиша. Суматоха на улице была вызвана отчаянной выходкой какого-то человека,державшего в руке мушкет. Он выстрелил из своего мушкета в толпе женщин идетей. Однако выяснилось, что заряд в мушкете был холостой, и стрелкаотпустили, решив, что это либо сумасшедший, либо пьяница. Когда он скрылсяиз виду, Д. отошел от окна, возле которого встал и я сразу после того, какзавладел письмом. Вскоре я откланялся. Человек, притворявшийся сумасшедшим,был нанят мной. - Но зачем вам понадобилось, - спросил я, - заменять письмо копией? Непроще ли было бы в первый же ваш визит схватить его на глазах у Д. и уйти? - Д., - ответил Дюпен, - человек отчаянно смелый и находчивый. Крометого, его слуги ему преданы. Если бы я решился на безумный поступок, окотором вы говорите, я вряд ли покинул бы особняк министра живым. И добрыепарижане больше ничего обо мне не услышали бы. Однако меня остановили нетолько эти соображения. Вам известны мои политические симпатии. И тут ядействовал, как сторонник дамы, у которой было похищено письмо. Полтора годаД. держал ее в своей власти. А теперь он сам у нее в руках - ведь, неподозревая, что письма у него больше нет, он будет и далее множить своитребования. И тем самым неотвратимо обречет свою политическую карьеру нагибель. К тому же его падение будет не только стремительным, но и весьманеприятным. Хоть и говорится, что facilis descensus Averni [Легок спуск вАверн (лат.).] однако когда речь идет о взлетах и падениях, то, как заметилаКаталани о пении, куда легче идти вверх, чем вниз. И в данном случае я непитаю никакого сочувствия - во всяком случае, никакой жалости - к тому, комууготовано падение. Ведь он - пресловутое monstrum horrenchim [Отвратительноечудовище (лат.).] человек талантливый, но беспринципный. Однако, признаюсь,мне очень хотелось бы узнать, какой оборот примут его мысли, когда, получиврезкий отказ от той, кого префект называет "некоей высокопоставленнойособой", он вынужден будет развернуть письмо, которое я оставил для него всумочке для визитных карточек. - Как так? Вы что-нибудь в него вложили? - Видите ли, я не счел себя вправе оставить внутреннюю сторону чистой -это было бы оскорблением. Давным-давно в Вене Д. однажды поступил со мнойочень скверно, и я тогда сказал ему - без всякой злобы, - что я этого незабуду. А потому, понимая, что ему будет любопытно узнать, кто же егоперехитрил, я рассудил, что следует дать ему какой-нибудь ключ к разгадке.Ему известен мой почерк, и я просто написал на середине листка следующиеслова:

"...Un dessein si funeste S'il n'est digne d'Atree, est digne de Thyeste" [...план такой зловещий Достоин если не Атрея, то Фиеста (франц.)] Вы можете найти их в "Атрее" Кребийона.