25

ОНА@JonJonkook @JonJonkook_№ 1Stan@vogue @LalisaManoban подписывайтесь на меня

@JonJobnkook хочу тебя укусить

@JonJonkook пойдем со мной на свидание!

— Ну так, – говорит Чонгук непринужденным тоном, – это лучший День святого Валентина в твоей жизни или худший?Эти три проклятых слова – День святого Валентина – заставляют мое сердце сжаться. Я понимаю, что Чонгук просто пытается разрядить обстановку, но от самого напоминания мне становится грустно. Я бы ни за что не подумала, что буду проводить День святого Валентина в этом году без своего парня.Но у меня больше нет парня.До сих пор не могу в это поверить, даже когда вспоминаю о разрыве. С того момента как УУ в ярости выскочил из моего дома, прошло две недели. И две недели ни звонков, ни сообщений, ни встреч, ни… слез.Я не уронила больше ни одной слезинки, и это меня сильно грызет. Мы с УУ так долго были вместе, но после того, как прорыдала целый вечер, я больше ни разу не заплакала.Мне, конечно, становится больно, когда мысли о нем случайно приходят мне на ум. И заставляя себя удалить с компьютера некоторые фотографии, я всхлипывала. Но в основном я просто чувствую пустоту.И… облегчение.Боже. Каждый раз мне так противно, когда меня охватывает это чувство облегчения. И каждый раз в этот момент я вспоминаю тот разговор с Розэ, когда она сказала, что я на самом деле не люблю УУ.— Сложи губы вот так, – вдруг раздается команда, которая выдергивает меня из моих мыслей. Это Белинда – полтора метра чистого ужаса с синими волосами. Она строго смотрит и жестом указывает мне на собственные губы.Я закатываю глаза, но делаю, как велено. Дженни сказала, что сегодня Белинда – мой босс.— Нет, так ты совсем как рыба, – возмущается она. – Нужно сделать губы немного пухлее, но все-таки не как у карпов в пруду.Чонгук хохочет как сумасшедший, аж диванчик трясется.— Какой бред, – бросаю я. – Отвечая на твой вопрос: не лучший и не худший, просто… странный.— Да? Разве обычно ты выкладываешь в «Инстаграм» не постановочные фотографии?В его голосе звучат теплота и внимание, и от этого у меня перехватывает дыхание. И это заставляет меня снова испытывать странное влечение к Чонгуку. Последние две недели я постоянно напоминаю себе, что мы на самом деле не встречаемся, но соглашаться с этим становится все сложнее и сложнее.Например, его сообщения, которые приходят мне с его личного номера, а не через соцсети: они подозрительно похожи на его твиты.Я не решаюсь спросить его, неужели он сам отвечает мне в публичных аккаунтах в интернете, но команда Дженни уж точно не стала бы писать мне что-то в духе:Сегодня проснулся в девять утра. Не думал, что солнце встает так рано. А потом:Я в музыкальном магазине, смотрю гитары. Хочется купить еще одну, это как с татуировками. Вот поэтому мне нельзя рано вставать. Приходи меня развлекать. Это было его первое спонтанное приглашение встретиться. И мне очень хотелось. Боже, еще как! Но, честно говоря, меня пугает перспектива общаться с Чонгуком просто так, не по работе. Еще месяца не прошло, как мы расстались с УУ. Боюсь, что магнетизм Чонгука затянет меня в свою воронку и мне захочется как-то отыграться. Не уверена, что это именно то, что мне нужно. Поэтому я все время придумывала отговорки:Не могу. Готовлю ужин. Занята. Пытаюсь подобрать удачный рецепт тирамису. Не получится. Надо забрать близнецов из школы. С нынешним бюджетом Рози смогла отправить близнецов в баскетбольный лагерь – они всегда об этом мечтали, но раньше у нас никогда не было денег.Через день после моего последнего отказа Чон прислал мне видео:Как тебе? На видео он подбирал новые аранжировки к своим старым песням. Тексты были прежние, но звучание точно изменилось: стало более тяжелым и серьезным, ближе к року, чем в его трех уже выпущенных альбомах.Неплохо. «Неплохо» – ужасное слово. Противное, как остывший кофе. Совсем не то, что кто-нибудь хочет услышать. Я не умею петь или играть на музыкальных инструментах. Могу только сказать, нравится мне или нет. Мне нравится. А мурашки у тебя есть? Каждый раз, когда я получаю от него сообщение, мне хочется сразу же ему ответить. Даже когда просто жужжит телефон. Но он спрашивал про музыку, а не про себя самого, так что я написала:Пока нет. Хочешь заставить меня постараться? Просто говорю честно. Мне понравилось. Я хочу, чтобы ты была в восторге. Ну, этого точно не было. Мне понравилась музыка. Она звучала хорошо и по-новому. Но не настолько хорошо, чтобы у меня появились мурашки, и я не собиралась ему врать.Ну, тогда тебе действительно придется постараться. Он несколько часов ничего не писал, и я даже начала беспокоиться, что он обиделся.Спасибо за откровенность. Когда-нибудь я переверну твой мир с ног на голову. Если уж сам Окли Форд собрался это сделать, похоже, спасения нет. Мне очень хотелось написать ему: «Не надо. Боюсь, я этого не переживу». Но вместо этого я написала:Посмотрим. Но потом поняла, что это выглядит как откровенное заигрывание. Особенно когда Чонгук ответил:Вызов принят. На следующий день было еще хуже. За весь день он написал только один раз и прислал фотографию рожка с мороженым:Опять туда поехал. В этот раз мороженое не такое вкусное. Просто чтоб ты знала. И мне даже захотелось написать в «Твиттер» для всех его фанаток, которые каждый день заваливают меня сообщениями, что-то вроде крика о помощи: Чон Чонгук слишком обаятелен, пожалуйста, спасите меня кто-нибудь!Невероятно сложно держать эмоциональную дистанцию при общении с человеком, с которым вы как бы встречаетесь. И честно говоря, то, что я лежу рядом с ним на мягком диване, моя голова покоится на его плече, а его знаменитые зеленые глаза ласково на меня смотрят, этому вовсе не способствует.— Тебе не нравится, что наш первый совместный День святого Валентина документируют, – он, прищурившись, смотрит на противоположный конец дивана, где сгрудилась команда фотографов, – пять человек?— Да. Пять – это многовато.— Я тоже так думаю.Я вздыхаю, и на его губах появляется улыбка. Он наклоняет голову ниже и меняет положение так, чтобы заслонить меня от находящихся в комнате людей. Понимаю, что сейчас будет, и напоминаю себе, что все это показуха, но блеск в его глазах говорит о другом, и…— Не прикасайся к ней!Чон раздраженно прикрывает глаза и откидывается обратно на подушки. И я внезапно проникаюсь огромной любовью к Белинде. Она спасла меня от невероятного, потрясающего поцелуя, о котором я продолжала бы вспоминать еще очень долго.Дженни позвонила утром и сообщила, что сегодня мы будем делать романтические фотографии для социальных сетей. Но я не знала, что это будет так… интимно. И еще она сказала, что Чонгук должен сделать заявление. Как будто недостаточно моей встречи с его матерью и размытых фотографий на пикнике с моей семьей.Чонгуку нужно сделать заявление, и поэтому мы должны сфотографироваться, сплетясь телами на диване, в опасной близости друг от друга.— Свет слишком яркий, – недовольствует Дженни.– Нужно, чтобы фотографии создавали впечатление «вместе смотрим кино поздно вечером», а не «только что проснулись в одной постели».— И что, этого можно добиться при помощи света?Окли подпирает рукой голову и смотрит вниз:— Знала бы ты, сколько смыслов люди могут увидеть в обычной фотографии! Вот, например, когда у меня был перерыв в туре в поддержку «Чонгука», я пошел в клуб со своим приятелем Тревором Дэвидом, – ну, он барабанщик из группы Twenty Four Seven, знаешь?Я киваю. Это довольно старая рок-группа, они уже лет десять выступают, но мне никогда особо не нравились.— Ну вот, и он тогда встречался с одной моделью Victoria’s Secret из Лондона. У нее еще такое странное имя, библейское. Эзра? Джиджи?— Вирсавия?— Точно. Ну вот, мы были в клубе, и тут ее кто-то толкнул. А я подхватил, потому что иначе бы она упала. И в это время какой-то придурок нас сфотографировал и продал снимки немецкому таблоиду. И эти снимки выглядят так, будто я не отлипал от нее весь вечер, и на следующее утро они вышли с заголовками, что она изменяет своему парню с его лучшим другом. Хотя на самом деле Тревор все это время стоял рядом, на одном снимке его даже видно. – Он качает головой. – Но они его просто отрезали.— Ничего себе. Это мерзко.— Угу.— А что по поводу… – Я нерешительно умолкаю.— По поводу чего?Ну а действительно, почему бы не спросить.— Бразильской супермодели.Он ухмыляется:— Какой именно?Я приподнимаюсь и пихаю его в бок.Он хватает меня за руку. И почему-то не отпускает. Наоборот, притягивает ближе к себе. И я не возражаю.— Ты про Изабеллу Дуарте? Все-таки ты за мной следишь!Я смотрю на наши сомкнутые руки и чувствую себя очень неловко.— Давным-давно в моей жизни был период, когда меня крайне интересовала личная жизнь знаменитостей, – выкручиваюсь я. Скандалы с Изабеллой и Момо отбили у меня желание следить за личной жизнью Чонгука. А потом погибли родители, и, кажется, в тот момент я вообще разучилась испытывать эмоции.— Вот поэтому пиарщики и организуют фейковые пары! Если бы у меня не было девушки, ты бы и вполовину так сильно этим не интересовалась. А любовные скандалы заставляют шоу-бизнес крутиться.— Возможно. Но я-то все-таки не похожа на Момо.— Нет. Ты похожа на Лалису Манобан. И мне это очень нравится.Мое сердце начинает биться быстрее, и чтобы как-то отвлечься, я снова завожу разговор о Момо:— А тебе не бывает завидно, когда она появляется на обложках журналов?Это происходит почти каждый месяц.— Ну, ты же понимаешь, что в реальной жизни она выглядит совсем иначе? Эти фотографии так сильно обрабатывают, что ее на них даже родная мать не узнает.— То есть ты все-таки завидуешь?— Если ты спрашиваешь, не скучаю ли я по ней, то нет. Мы были просто подростками, и наши менеджеры решили, что отношения между нами привлекут внимание большого количества людей. Так и вышло. Только вот с моей стороны это всегда оставалось исключительно постановочным сюжетом. Так что, возможно, у нас с Иззи кое-что действительно было, но я не давал ей своего номера. – Он понижает голос: – Если на самом деле твой вопрос о том, изменял ли я Момо, то нет. Если бы у нас были настоящие отношения, я бы даже близко не подошел к другой девушке. Я не такой, Лис.У меня перехватывает дыхание. Этот парень даже не представляет, что со мной творится, когда он так со мной разговаривает.— Поехали сегодня со мной в студию, – предлагает он.Я киваю, поскольку не в силах выговорить ни слова. Он лучезарно улыбается, и мне начинает не хватать Белинды, которая приказала бы мне пошевелиться.— Давайте поменяем позу. Пусть теперь Чон положит голову ей на колени, – говорит наконец она.Скрывая вздох облегчения, я немедленно сажусь. Чонгук не сразу подчиняется команде, но потом все-таки принимает новое положение. Впрочем, от того, что его голова лежит у меня на коленях, мне не становится легче. Еле сдерживаясь, чтобы не убрать прядь волос с его лба, я слегка вздрагиваю, и он тут же это замечает.— Замерзла? – Его глаза вспыхивают.Услышав это, Белинда щелкает пальцами:— Одеяло! Это просто гениально!Кто-то идет за одеялом.— Расслабься, – произносит Чонгук.Ну да, как будто это вообще возможно в такой ситуации!— Дарла, размажь немного подводку у Лалисы, а то макияж слишком профессиональный, – говорит Белинда, и визажист наклоняется надо мной с кистью и возит у меня под глазами.— Столько труда ради этих фотографий?— Ради одной фотографии, – поправляет Чон.— Ну, кстати, можно сделать коллаж, – задумчиво говорит Дженни. Белинда за спиной у нее кивает, и синие волосы качаются в такт. – Чон, потянись вперед и коснись шеи Лисы.Он касается пальцами моей шеи, и движение напоминает мне о том, как он касается грифа своей гитары. Ох уж эти изящные пальцы, которые способны извлечь из шести металлических струн столько восхитительных звуков.— Я больше никогда в жизни не поверю ничему, что увижу в интернете, – шепотом говорю я.Он осторожно проводит большим пальцем по моей щеке:— Но сейчас-то мы не там.______Когда фотографии наконец сделаны, Чонгук быстро сажает меня в машину, пока Белинда не успела предложить еще какую-нибудь позу. Дженни и ее команда все еще спорят по поводу подписи. Понятия не имею, что они в итоге решили, хотя, кажется, среди самых вероятных вариантов было эмодзи с сердечком или хештег #чувства.Когда мы сидим в машине, Чонгук достает что-то из заднего кармана с очень странным выражением лица.— С тобой все нормально? – спрашиваю я.— Да. Э-э-э… у меня для тебя кое-что есть.Я удивлена:— В смысле, подарок?Он очень трогательно пожимает плечами:— Ну, сегодня же День святого Валентина. Я подумал, нужно тебе что-нибудь подарить. Но не в присутствии пиарщиков, потому что они бы тогда предложили это тоже заснять, а я… в общем, я этого не хотел.Мне сложно скрыть удивление. И смущение – получается, он что-то мне купил без приказа со стороны Дженни, а мне даже в голову подобное не пришло. У меня нет даже открытки. А надо было?..— В общем… – Он опять пожимает плечами. – Вот, держи.Он подает мне сложенный вчетверо квадратик бумаги. Я непонимающе смотрю на него: он что, написал мне письмо? Сердце замирает. Или, может, песню?Я разворачиваю бумагу, вижу, что там написано, и удивляюсь еще сильнее. Это выглядит как список ингредиентов с инструкциями: «добавьте», «хорошо перемешайте», «посыпьте какао». Но через секунду я понимаю, что это рецепт тирамису.— Ой… – Это все, что я могу сказать.— Ты говорила, тебе нужен хороший рецепт тирамису, и я… – Чонгук неловко ерзает, – я позвонил Франциско Белло – ты же знаешь, кто это, верно? Он снимается в…— Кулинарном шоу «На сковороде»!Это один из популярнейших телевизионных кулинарных конкурсов. Меня охватывает волнение:— Хочешь сказать, он дал тебе свой рецепт? Свой секретный рецепт?— Ага. – Он неловко улыбается. – Все-таки полезно быть знакомой с Чон Чонгуком, да?Я ушам своим не верю. Франциско Белло ревностно оберегает секреты своих блюд. На кухню в его ресторанах посторонних вообще не пускают, и даже в передаче некоторые вещи заблюривают, чтобы зрители не могли записать рецепт.— Боже мой! Это просто… – Я пораженно качаю головой. – Это так круто! Мечтаю скорее попробовать.Чонгук снова улыбается:— Подумал, что тебе понравится.Понравится? Да я в полном восторге! Впрочем, это как раз одна из тех вещей, из-за которых я только сильнее запутываюсь. Почему он дарит мне подарки? И почему мое сердце так сильно колотится каждый раз, когда он рядом?Мечтаю, чтобы у меня были ответы, но, похоже, в последнее время вопросы – это все, на что я могу рассчитывать.— Спасибо, – благодарю я.— Пожалуйста.Мы на мгновение встречаемся взглядами. Кажется, Чонгук хочет добавить что-то еще, но тут машина останавливается, и мы сразу же отводим глаза.— Приехали, – сообщает Большой Ди.— Ты была когда-нибудь на студии? – спрашивает Чонгук, пока мы ждем открытия ворот. Особенный момент уже прошел, но я чувствую тепло и нежность в груди, пряча подаренный рецепт в холщовую сумку.— Нет, – отвечаю я.— Ну, тут нет ничего особенного. Комнаты со звукоизоляцией, много аппаратуры. Хочешь, проведу тебе экскурсию?Возле ворот толпятся фотографы, которые, видимо, караулят приезжающих музыкантов. Они пытаются привлечь внимание Чонгука, а некоторые даже выкрикивают мое имя. Но Большой Ди закрывает Чонгука, а тот словно бы их не замечает.— Конечно, – говорю я.Здание студии двухэтажное.— Наверху офисы, на первом этаже три звуконепроницаемые студии и наверху еще одна.— Как это вообще работает?— Зависит от того, какие отношения в группе.— Серьезно?— Да. – Он распахивает одну из дверей и пропускает меня вперед. – Если все в нормальных отношениях, то записываются все вместе. В другом случае студийная группа записывает мелодию, а потом все музыканты приезжают по отдельности и записывают свои партии. Потом звукорежиссер сводит все вместе, а потом те снова приезжают и записывают вокал.— Похоже, это довольно сложно.— Когда группа как большая дружная семья, то попроще, конечно.В комнате стоят угловые кожаные черные диваны, пара табуретов, подставки для гитар и синтезатор.— А барабанов нет? – спрашиваю я.— Нет, барабанщики – самые ужасные люди. У каждого своя техника, а самые лучшие вообще не соглашаются записываться на чужом оборудовании.Чонгук позволяет мне осторожно потрогать некоторые инструменты, а потом открывает дверь в следующую комнату – там гора аппаратуры с лампочками и ползунками, три огромных экрана и еще диваны. Повсюду пивные бутылки и стоит тяжелый запах табака.— Воняет, да? Рабочее место Рена Джейкобса. Он гениальный звукач, но дымит как паровоз. Если бы он не был таким крутым, его бы давно выперли.— Ты здесь не записываешься?— Не-а. К счастью, этому инструменту автотюн не нужен. – Он касается собственного горла.— Что это такое?— Компьютерная программа, позволяющая звукорежиссеру менять высоту звуков, чтобы все попадало в ноты. Но я просто пою, пока не получится, а потом мой звукорежиссер собирает кусочки в один трек. Так уходит больше времени, но зато я точно знаю, что звучание настоящее. Ну так вот, здесь у нас разные микшеры – аналоговый и цифровой с несколькими дорожками…Он показывает на аппаратуру, а я смотрю на его руки: мышцы напрягаются. Наверное, если бы у меня были такие, я бы тоже ими гордилась. Они действительно впечатляют.Чонгук замечает, куда направлен мой взгляд, и понимающе подмигивает:— Вся аппаратура здесь ультрасовременная.Неужели я так заметно пялилась? Вот черт!— Почему ты такой…— Красивый?— Нет. Накачанный. Ну, зачем тебе вообще мышцы? Тебе самому это нравится, или ради имиджа, или еще по какой-то причине?Он засовывает руки в карманы:— Ездить в туры – тяжелая работа. Нужно быть физически крепким. И, не буду врать, это положительно сказывается на продажах. А еще нравится девушкам.Хорошо, что в этот раз он не подмигивает, а то я бы точно ему врезала. Но он прав: на него действительно приятно смотреть.— Почему тебе так хочется работать с Донованом Кингом? – спрашиваю я, когда мы опять выходим в коридор.— Что-то ты сегодня так и сыплешь вопросами.Я пожимаю плечами.— А ты – ответами.Он останавливается и прислоняется к стене, а я встаю напротив.— Кинг – гений. Он может вытащить из тебя музыку, о существовании которой ты даже не подозреваешь. Я уже два года пытаюсь что-нибудь записать, сменил четырех продюсеров, работал с десятком текстовиков. Джемил с самыми разными музыкантами – поп, рок, регги, даже рэп. Даже с ансамблем а капелла. Но потом, когда я это слушал, получалось все одно и то же – как три моих предыдущих альбома. Можно было бы вообще ничего не записывать, а просто взять старое, перемешать и выпустить. – Он в волнении запускает руку в волосы. – Но я не хочу так делать. Мои поклонники тоже бы это не одобрили. И уж точно не собираюсь снова ехать в тур и петь те же самые песни. Даже от одной мысли, что придется еще раз поехать в турне с тем же самым материалом, хочется утопиться в океане. – Он еще раз потирает голову, потом слегка наклоняется и смотрит на меня.— Когда ты выступал в клубе, всем казалось, что ты поешь именно для них. И неважно, в каком стиле, – люди все равно хотят тебя слушать.— Очень мило с твоей стороны.— Разве я когда-нибудь была милой? – Мы оба фыркаем. – Просто это правда. Я бы хотела хотя бы наполовину так погружаться во что-то, как ты погружен в музыку.Он наклоняет голову набок:— А как же рисование?Я отмахиваюсь.— Это просто хобби. Я не собираюсь становиться художницей. – Я делаю паузу. – Планирую получить диплом педагога.— Но если ты этим не увлечена, тогда зачем?— Мои родители были учителями. – Я пытаюсь объяснить ему то, что не до конца могу объяснить даже самой себе. – Папа преподавал естествознание в средней школе, а мама была классным руководителем в четвертом классе.— Тот возраст, когда дети еще не превратились в маленьких мерзавцев.— Ну примерно. И они… мы все были счастливы.— Угу. – Он медленно кивает. По его лицу я вижу, что дальше можно не объяснять – он понимает, что мои планы на будущее неразрывно связаны с тем, что я потеряла в прошлом.

Но быть учительницей – это, по крайней мере, благородно. Ну, или мне раньше так казалось. Я хочу сказать, надо же выбрать хоть что-нибудь. Нельзя прожить всю жизнь без малейшего представления о том, чем заниматься. Мне нужен вектор движения, и заняться тем же, чем занимались родители, вполне логично.

Верно?

Меня угнетает собственная неопределенность, поэтому я спешно меняю тему:

— А ты тоже был маленьким мерзавцем?

— Еще каким. Только я был на домашнем обучении с тех пор, как записал первый альбом. Так что никакого веселья, – слегка уныло говорит он. – Но если ты действительно хочешь быть учительницей, это здорово. У тебя отлично получится.

— Думаешь?

— Конечно. Но…

— Что? – осторожно спрашиваю я.

Окли на мгновение задумывается:

— Ты говорила, что твой отец был импульсивным человеком, да?

— Да. – Я не вполне понимаю, куда он клонит.

— Я готов поставить всю свою музыкальную коллекцию на то, что он хотел бы, чтобы ты занималась тем, чего на самом деле хочешь.

Я сомневаюсь:

— Но я не знаю, чего хочу.

Однако Чонгука это совершенно не сбивает с толку:

— Значит, ты должна искать, пока не поймешь. Не принимать долгосрочных решений, пока не узнаешь этого. – Он отталкивается от стены. – У тебя получится что угодно. – И уже шагая прочь по коридору, добавляет: – Нужно делать только то, что ты любишь по-настоящему.

Ему легко говорить.

В студии уже сидят несколько музыкантов. Чонгук представляет меня. Здесь Люк, которого я уже знаю, барабанщик Рокко, клавишник Маллик и еще два других гитариста, лица которых кажутся смутно знакомыми. И я стараюсь не показать, как шокирована, когда оказывается, что это Кон и Далтон из Saints and Sinners – одной из популярнейших сегодня групп. Я в прошлом году смотрела их концерт по MTV.

— Лис, моя девушка.

Я не сдерживаю улыбку:

— Приятно познакомиться.

Замечаю несколько ухмылок, но мне все равно. Почти…

— Хочешь что-нибудь выпить или перекусить?

— От колы бы не отказалась.

— Я принесу, – он подвигает к табурету мягкое кресло, – посиди пока здесь, сейчас вернусь.

Я сажусь в кресло, ощущая себя совершенно посторонней в этом окружении. Это чувство усиливается, когда ко мне наклоняется Люк.

— Значит, ты все еще здесь. – Он неприятно улыбается. – И много они тебе платят?

Я отбрасываю смущение:

— Не думаю, что кому-то нужно платить, чтобы быть с Чонгуком.

— Да? Сомневаюсь, что кто-нибудь захотел бы в Валентинов день торчать в студии бесплатно.

— Вечером мы идем ужинать, – не теряюсь я.

— М-м-м. А куда?

— Еще не знаю. Чонгук сказал, это сюрприз.

Я отвечаю складно, но внутри меня кипит злость. Я даже чуть было не сообщаю ему, что Чонгук сделал мне подарок, так что пусть отстанет, но в последнюю секунду сдерживаюсь – это наше личное дело. Чонгук не хотел, чтобы об этом кто-то знал, а Люк точно постарается как-нибудь это испортить.

— А после ужина чем займетесь? – с ухмылкой говорит Люк. – Что-то я раньше не замечал, чтобы ты была с ним особенно нежна. Или что-то изменилось?

— Люк, – ворчит Рокко, – заткнись.

— Что? Просто спросил. – Он как ни в чем не бывало разводит руками. – Мне любопытно.

Да уж, он действительно как мартышка. Все время пытается взбаламутить воду. Я смотрю в пол.

— Я просто хочу сказать, что мы все видели фанаток. И спали с ними. И они не могут отцепиться – особенно от Чонгука.

— Может, поэтому он с ней, – говорит Рокко. – Ну, в смысле, с тобой. Потому что ты к нему не липнешь.

— Ну, может, – очень скептически цедит Люк, а остальные молчат.

Тут возвращается Чонгук, и Люк наконец окончательно затыкается. Чон протягивает мне кока-колу, но я хватаю его за запястье, притягиваю к себе и целую в щеку. Он удивленно смотрит на меня – это первый раз, когда я по собственной воле сделала что-то подобное.

Он садится в кресло, и его нога касается моей, а рука лежит на спинке кресла. Затем он наклоняется и шепотом говорит мне на ухо: «Здесь нет камер».

Со стороны это выглядит так, будто он меня целует или шепчет что-то игривое. Все, кроме Люка, делают вид, что не обращают на нас внимания.

Меня раздражает неприкрытый цинизм Люка. Я поворачиваюсь к Чонгуку и целую его в губы. Поначалу он так шокирован, что даже не отвечает на поцелуй, но быстро приходит в себя, запускает руку мне в волосы и склоняет голову под идеально верным углом. Его язык проскальзывает сквозь мои полуоткрытые губы и касается моего, и это самая жаркая, самая влажная ласка за всю мою жизнь. Я сжимаю холодную банку колы, чтобы удержаться и не вцепиться в Чона, и напрочь забываю о свидетелях, контракте и показной природе всего происходящего. Это длится до тех пор, пока кто-то не ударяет по тарелкам, возвращая нас в реальный мир.

Когда мы отрываемся друг от друга, я вижу красные и припухшие губы Чона и его глаза, сверкающие изумрудными вспышками. Я могла бы в них утонуть.

Повисает долгая неловкая пауза, а потом Люк вдруг хмыкает:

— Ну ладно, может, вы и правда не притворяетесь.