Глава 22

    ЛИСА. Странно лежать на груди Чонгука, прислушиваясь к ровному биению его сердца. Напоминание, что он, в конце концов, всего лишь человек. Я не должна чувствовать себя комфортно рядом с монстром, с которым уж точно не стоило бы спать. Но… все же я здесь.    — Объясни мне одну вещь во всей этой мафиозной истории. Зачем вообще притворяться, что у тебя есть «дневная» работа? — Спрашиваю, рисуя ленивые узоры на его груди.     Хотя я изучала действия братьев Чон уже несколько месяцев, я не совсем понимала их. Читала об этом в новостях, смотрела в фильмах, но я-то росла совсем в других реалиях.Чонгук усмехается, откидывая волосы с моего лица. Рыжий парик, который я сняла несколько часов назад, валяется где-то на полу.    — Я люблю деньги, Лалиса. Мне нравится, что люди боятся и знают, что со мной лучше не связываться. А если все же связываются, я сам их ставлю на место, а не поручаю кому-то другому.    — Иными словами, насилие. — Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него сверху вниз. — Ты бы смог причинить боль своей семье?    Темное выражение проносится по его лицу.— Осторожнее с такими вопросами, Лиса.    Похоже, несмотря на какое-то полутайное перемирие между нами, открываться по-настоящему Чонгук не собирался. Хотя прошлой ночью я, кажется, мельком увидела того мальчишку, каким он когда-то был. Это странно успокаивало: моя уязвимость в какой-то степени совпадала с его уязвимостью. Но теперь его сердце снова за стальными дверями.Я вспоминаю, как он обращается с братом. Как будто Дарио – язва на теле семьи, и все же в юности он готов был защищать его из-за какого-то дурацкого прозвища. Судя по моим данным, Дарио был единственным, кто у него остался. Отец умер от сердечного приступа, когда Чонгуку было двадцать два, а мать – от рака, когда ему было всего восемь, через три года после рождения Дарио. Отец так и не женился снова.Знать об этом и заставить Чонгука рассказать – две большие разницы. Вряд ли Чонгук когда-то об этом кому-то говорил. Странно осознавать, что даже тем, у кого куча денег, не избежать болезней и утрат. В конце концов, все мы всего лишь люди.Интересно, оплакивал ли его отец их мать, в отличие от моего? И какой она была? Неприятное чувство тяжести возникает в животе. Судьба наших семей, переплетенная так токсично, привела к смерти моей матери. Ненавидела бы она меня за то, что я здесь, с Чонгуком? Поняла бы мои мотивы?Даже я уже не уверена, что мои действия оправданы.Живот предательски урчит, и я чувствую, как щеки начинают пылать.    — Когда ты в последний раз ела? Если не считать мусорные «Твинки», которыми ты питаешься, — Чонгук тоже приподнимается на локте, всматриваясь в меня.    — Эй! Вообще-то они питательные. Но я, так и быть, великодушно пойду навстречу. Я откажусь от них, когда ты снова начнешь есть морепродукты.    Он скривился, и я, запрокинув голову, смеюсь, пока не замечаю, как Чонгук наблюдает за мной со всей серьезностью, как будто ему предстоит сразиться с целой армией.    — В чем дело? — Спрашиваю я.Он выглядит неуверенно. Впервые вижу такое выражение на его лице.    — Я только что понял, что никогда не слышал, как ты смеешься по-настоящему. Тебе стоит делать это почаще.    Между нами повисает странное напряжение. Слишком близко, слишком интимно. Как будто я открываю что-то в себе, хотя все, что Чонгук должен был увидеть, – это маска, которую я так тщательно выстраивала годами.    — Тебе бы тоже не помешало, — парирую я.    Он улыбается медленной высокомерной улыбкой, и я благодарна ему за то, что она разгоняет беспокойство в моей груди.    — Может, мы просто созданы для того, чтобы вместе быть двумя несчастными ублюдками. А теперь пойдем.    Он подхватывает меня на руки, прижимая к своей груди. На мне нет ничего, кроме его рубашки.    — Куда это мы?     — Кормить тебя, конечно, — отвечает он невозмутимо, уверенно шагая в сторону кухни и усаживая меня на высокий стул у барной стойки.Я мельком смотрю на часы – три утра.    — В такое-то время?    Чонгук рыщет по кухне, будто впервые открывает для себя собственную кладовую.    — Ты вообще хоть раз готовил или тебя всегда кормят?    Он невозмутимо пожимает плечами, находя пакет муки.    — Готовил пару раз. Пойдем на компромисс и приготовим что-нибудь сладенькое.    Я смотрю на него в полном недоумении, пока он вытаскивает ингредиенты. Что-то завораживающее есть в том, как мужчина его роста и силы орудует на кухне. Мой взгляд скользит вниз по его широким плечам и задерживается на заднице. Этот мужчина...    — Прекрати пялиться на мою задницу, Лиса, или мы никогда не поедим.    Прикусив нижнюю губу, я только и могу, что сдержать улыбку. Когда Чонгук раскладывает ингредиенты и начинает их смешивать, я делаю предположение.    — Блины?    — Верно, — подтверждает он, размешивая тесто.Я щурюсь на него, как будто сейчас он признается в розыгрыше или появится фокусник. Однако он абсолютно серьезен.    — Как ты научился печь блины? — Спрашиваю, не веря своим глазам.    Он пожимает плечами, как будто это мелочь:— Помню, как впервые приготовил их с мамой, когда мне было шесть. Она сказала, что это рецепт ее матери и я его никогда не забывал.     У меня сердце замирает. Хочется задать ему кучу вопросов, но я знаю, что, если начну, он тут же закроется. Мы все еще те же люди, которые могут разрушить друг друга. Единственное, за что я не могу ненавидеть Чонгука, за то, что мы оба скорбим по матерям.Мне вдруг интересно: был бы Чонгук другим, если бы его мать не умерла? Если бы моя мать осталась жива, я точно знаю, что была бы другой. Хотя, возможно, это всего лишь оправдание моей хитрой и циничной натуры. Возможно, я все равно была бы такой, с ней или без нее.    — Расскажи мне о своей матери, — тихо прошу я, не уверенная, что он вообще ответит.    Его синие глаза сталкиваются с моими. Кажется, что он сейчас просто сменит тему, но, к моему удивлению, Чонгук отвечает прямо и даже немного жестоко, не переставая при этом перемешивать тесто.    — На самом деле особо нечего рассказывать. Она была полной противоположностью отца. Добрая и щедрая, но могла быть жестокой, особенно когда дело касалось семьи. Но я никогда не видел, чтобы она брала в руки оружие – в этом не было необходимости, пока отец был ее щитом. Единственное, от чего он не смог ее защитить, – это от рака последней стадии.    Мне больно видеть, как равнодушно он об этом говорит. Как будто произошедшее не оставило следа в его жизни.    — Ей поставили диагноз через год после рождения Дарио, — продолжает Чонгук. — Что бы мы ни делали, ее состояние только ухудшалось, и через два года ее не стало.— На похоронах плакали только ее сестра и Дарио. Я стоял рядом с отцом, стараясь показать, что тоже могу быть холодным. Потому что, несмотря на то, что иногда я боялся его, я видел, как другие уважали его.    Ком в горле подкатывает от воспоминаний о похоронах моей матери. Отец тоже не плакал, и я помню, как он злился, когда я вцепилась в ее гроб, боясь по-настоящему ее отпустить. Чонгук же говорит о своей потере так спокойно, как будто у него нет к ней ни малейшей привязанности. Будто прочитал мои мысли, он добавляет:— Правда в том, что дом стал совсем другим без нее. Наш отец воспитывал нас по своему усмотрению. И сделал из нас оружие.    В этом столько боли, что мне хочется его обнять, но в его голосе нет ни тени этой боли. Он говорит, как робот, без всяких эмоций. Мне становится даже жутко от его отстраненности, но я напоминаю себе, что мы выросли в совершенно разных мирах.    — Почему ты тогда сам не завел семью? — Спрашиваю я. — Неужели не это самое главное в мафии? Семья, наследие, продолжение рода?    — Ты предлагаешь себя в качестве матери моих детей, Лиса? — Чонгук приподнимает бровь с усмешкой.    У меня внутри все обрывается от этого намека и мелькнувшей на мгновение картинки нас, играющих в счастливую семью.    — Конечно, нет! — Огрызаюсь я.Он усмехается, выливая тесто на разогретую сковороду.    — Потому что единственная компания, которую я могу терпеть, – это моя собственная. Ну и еще, может, Лоренцо с Иваном. Все чего-то хотят. Ребенок не был бы исключением. Это было бы жестоко – приводить его в этот мир. Я не очень-то похож на любящего отца, не находишь?    Мне странно думать, что передо мной тот же человек, который отправлял мне отрезанные части тел в качестве «подарков».    — По крайней мере, у тебя есть самосознание, — киваю я с усмешкой.    Чонгук смотрит на меня с выражением, которое недвусмысленно говорит: «Не нарывайся». Я не выдерживаю и расплываюсь в улыбке.    — А что насчет меня? Ты же знаешь, что мне что-то нужно от тебя, но, похоже, моя компания тебя вполне устраивает. -Я играю с огнем, задавая опасный вопрос. Возможно, вся эта домашняя сцена придала мне смелости.    — С тобой я справляюсь.    — И что это значит?    Чонгук обходит стойку, притягивая мой стул ближе к себе, нависая надо мной.    — Это значит, что я буду трахать твой грязный рот, когда захочу, — его палец скользит по моей нижней губе. — И пороть твою задницу, когда мне будет угодно. Я буду поглощать тебя в каждую свободную минуту твоего дня. Потому что это доставляет мне невероятное удовольствие.    — Звучит как зависимость, — парирую я.    — Ты куда больше, чем просто зависимость, Лиса. — Он наклоняется, прикусывая мою нижнюю губу. — Я все еще пытаюсь насытиться.    От его слов по телу пробегает дрожь, и мне снова хочется наброситься на него. Черт, я хочу его. Я всеми силами пытаюсь заглушить странное напряжение, повисшее между нами, но оно осязаемо. Раньше я его не замечала или просто отказывалась признавать. А теперь оно, будто разрываясь внутри, вытесняет любые остатки здравого смысла.Мы с Чонгуком никогда не сможем быть чем-то большим. Чем бы это ни было. Мы просто используем друг друга. И все же… я привыкла к нему. Как бы я ни уверяла себя, что ненавижу его общество, мне кажется, я уже не могу без него. Возможно, потому что до встречи с ним у меня и не было настоящей близости, или…Нет. Я не могу влюбиться в такого, как Чонгук.   Исключительно вовремя, мой живот громко урчит, и мы оба невольно смотрим вниз.    — Но, сначала, блинчики, — замечает Чонгук.