Лиханов А. Повесть " Чистые камушки"

                                               Добро должно быть с кулаками,                                               Добро суровым быть должно,                                               Чтобы летела шерсть клоками                                               Со всех, кто лезет на добро.

                                                                   Ст.Куняев

                                Часть первая

ТАКОЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

1

     Михаська перемахнул через борт грузовика, и каблуки звонко  цокнули  обасфальт. Все! Лето позади, и скоро в школу.     - Ну ладно, - сказал ему Сашка, - до завтра!     Михаська тряхнул головой и хлопнул Сашку по плечу. Да, скоро  в  школу,немного осталось, каждый денек на вес золота. Вот  завтра  они  и  собралисьпорыбалить. Михаська представил, как стоят они, закатав штанины,  по  коленов воде и поплавки мельтешат, пляшут, сливаются с колеблющейся водой.     - Не опаздывай! - сказал Сашка. - Мух я наловлю...     Сашка побежал через дорогу. Михаська посмотрел ему вслед  и  улыбнулся:"Все-таки трудяга этот Сашка!" Даже в День Победы всем дела нашел.  Михаськавспомнил, как это было. В тот день, когда все уже  наорались,  наговорились,натолкались на радостях, в класс пришла Юлия Николаевна, в  шелковом  платьес  белым  воротничком,  с  двумя  орденами  Ленина,  и  спросила,  как   онисобираются отметить такой день.     Ребята запереглядывались, все даже растерялись немного - никто об  этомне думал, все с ума прямо посходили  от  счастья.  И  вдруг  Сашка  Свиридовсказал, что надо посадить деревья возле  дороги,  которая  идет  на  Москву.Когда они ехали сюда в  эвакуацию,  дорога  была  совсем  голая,  ни  одногодеревца.     Еще Сашка сказал, что деревья надо посадить до  самой  Москвы,  но  этоон, конечно, загнул. Один их класс до Москвы деревья посадить  не  мог,  дляэтого им надо было бы, наверное, ста лет сажать деревья.     Обидно, конечно: они посадили целую тысячу деревьев, но  Михаська  сам,собственными руками так ни одного и не посадил.  Он  копал  ямы,  а  ставилитуда саженцы  и  засыпали  корни  землей  девчонки  или  те,  кто  послабее.Михаська пошевелил лопатками: будто по спине  кто  ногами  ходил.  Накопалсядосыта.  Ну  да  ладно...  Зато  завтра!..  Он  снова  представил  поплавок,пляшущий на волнах.     Мимо ехала лошадь с сеном. Она шла понурив голову, а на огромном  возу,свесив босые ноги, сидела  девчонка.  Она  смотрела  по  сторонам  и  совсемзабыла про свою лошадь.  Михаська  подумал,  что  сегодня  какой-то  длинныйдень. Тащится, словно эта лошадь с сеном. И сколько в жизни вот таких  дней!Будто серые, пасмурные облака. Но все-таки бывают в жизни  у  человека  дни,которые по пальцам можно  пересчитать.  Потому  что  они  будто  только  чтоувиденное кино: помнятся от  самого  начала  до  самого  конца  и  со  всемиподробностями. Сколько бы человек ни  жил  потом  -  десять...  двадцать,  аможет быть, и сто лет, - все равно такие дни он помнит так,  как  будто  этобыло вчера.     Лично у Михаськи был пока что один такой день.     Конечно, каждому человеку хочется, чтобы такие дни, которые  в  памяти,как зарубки на дереве, помнились бы потому, что  они  с  утра  и  до  самоговечера состояли из одного только счастья.     Например, такой день мог бы начаться с того,  что  по  дороге  в  школуМихаська нашел бы  сотенную.  Лежит  себе  этакий  кусок  бумаги,  сложенныйвчетверо, лежит, на людей смотрит.  Ждет,  кто  его  подберет.  И  вот  идетМихаська и находит эту деньжищу - именно он, а не  кто-нибудь.  А  потом  бывдруг отменили уроки; и, конечно, он кинулся бы на улицу Ленина, к  магазинус высокими ступеньками. Мама рассказывала,  что  раньше,  при  царе  НиколаеВтором, когда она была совсем маленькой, в этом магазине  торговал  какой-токупец по фамилии Кардаков. Купца уже давно не было, да  и  магазина  тут  небыло - его закрыли, когда началась война,  и  сделали  в  нем  фабрику,  гдеусталые  женщины  шили  солдатское  белье.   Фабрика   считалась   обороннымобъектом, но  Михаська-то  знал  точно,  что  там  шьют  кальсоны.  У  СашкиСвиридова там мать работает. Но хотя шили в бывшем магазине купца  Кардаковатеперь кальсоны для солдат, здание это с крутыми каменными ступеньками  и  сперилами в виде железных лир все  в  городе  называли  по-старому,  как  приНиколае Втором, - "кардаковским".     А нынешней весной "кардаковский"  стал  самым  известным  местом  средимальчишек и девчонок. Городской молокозавод освоил производство  мороженого,и  продавалось  оно  не  где-нибудь,  а  у  "кардаковского",   под   крутымиступеньками с железными лирами в качестве перил.     Так вот, в свой самый счастливый день Михаська кинулся бы,  конечно,  сСашкой к "кардаковскому" и купил бы сразу четыре порции  мороженого,  потомучто на сто рублей как раз выходило ровно четыре порции. Он  прошелся  бы  поулице от нечего делать, ну а потом  можно  было  бы  совершить  какой-нибудьподвиг.     Скажем, вдруг солдаты бегут с автоматами за дезертиром, а тот мчится  скрасным, злым лицом, без ремня, с пистолетом в руке, и  все  боятся  к  немуподступиться. А Михаська кинулся бы ему под ноги - не жалко и  пальто,  хотяоно еще почти новое, во втором классе по ордеру  купили,  -  и  дезертир  быхряпнулся на землю, и пистолет  бы  у  него  выпал,  стукнулся  о  камень  ивыстрелил бы. И пуля бы пролетела над самым ухом Михаськи. И пусть  бы  дажеранило. Только чуть-чуть. Ну, за  ухо  бы  зацепило.  За  самую  мочку.  Этосовсем не больно. Михаська пробовал однажды сквозь мочку иголку  пропускать.Свирид где-то этот фокус разузнал.     Михаська вздохнул и оглянулся. Улица была пустая и  пыльная.  На  плечеон нес, как ружье, лопату черенком вниз. Михаська подтянул и без того  тощийживот и стал печатать шаг, оттягивая носочки и взмахивая до пояса  свободнойрукой. Как отец на Параде Победы.     Конечно, отец не был на Параде Победы, он бы  уж  обязательно  написал,если бы был, но все равно.     Эх, отец!.. Когда только он приедет?     Много солдат уже вернулось домой. Каждый  вечер  к  московскому  поездушли женщины. Они ходили потому, что солдаты  не  любили  давать  телеграммы.Они почему-то приезжали вдруг, неожиданно, как снег  на  голову.  И  женщиныходили к поезду посмотреть, не вернулся ли муж. Или отец. Или брат.     Михаська  тоже  ходил  несколько  раз.  Но  отец  не  приезжал.  Толькоприсылал  треугольнички.  Однажды  он  написал,  что  осенью,  видимо,   егоотпустят и тогда они с Михаськой пойдут на охоту.     Вот  здорово!  На  охоту!..  Михаська  сразу  решил,  что   обязательнопопросит отца взять и Сашку, ему же не с кем ходить на охоту. И  пойдут  онис Сашкой по лесу - ружья наперевес.     Но до осени было  еще  далеко...  А  осень  тоже  длинная  -  когда  онприедет?     Михаська вздохнул, подумав, что ему надо идти мимо  "кардаковского",  азначит, и мимо мороженого.     Что  там  мечтать  о  каком-то  счастливом  дне!  Про  отца  ничего  неизвестно, а сотенные разве  валяются  на  дороге?  Чушь,  это  можно  толькопридумывать.     А у Михаськи, если уж говорить о дне, который запомнился  навсегда,  онбыл совсем другой.

2

     Но все равно. Надо смотреть правде в глаза. Даже если от  такой  правдыплакать хочется.     Михаська  вспомнил  тот  день.  Утром  его  разбудила  мать.   Михаськавзглянул на заиндевевшее окно и увидел, что мороз очень  занятно  разрисовалстекло. Не какими-нибудь  цветочками,  елочками-палочками.  Узор  был  оченьпохож на орден Александра Невского - Михаська видел его у одного раненого  вгоспитале,  когда  они  выступали  там  с  шефским  концертом.   По   стеклуразбегались лучи, а между ними еще  лучи,  и  рисунок  был  такой  четкий  иясный, что Михаська его забыть, конечно, не мог.     Потом он встал, сунул в портфель жестяной подсвечник, сбегал  на  кухнюи отрезал столовым ножом от большой свечи новый  кусок.  Света  в  школе  небыло, и по утрам, когда еще темно, они зажигали свои свечки, а  на  столе  уЮлии Николаевны стояла медицинская спиртовка, только  вместо  спирта  в  нейбыл керосин. Это очень забавно - сидишь в полумраке и  на  каждой  парте  подва свечных огарка, будто на елке. Спичек тоже не хватало, их выменивали  нарынке  на  хлеб,  и  Юлия  Николаевна,  входя  в  класс  со  своей   горящейспиртовкой, обходила парты и зажигала все свечки,  "давала  прикурить",  какговорил Сашка.     Михаська сунул свечку в сумку, пора было уже идти. Он положил туда  ещекусок хлеба, намазанный тонким слоем  маргарина  и  завернутый  в  довоеннуюгазету.     Он подумал, все ли взял, не забыл ли чего, и подошел  к  этажерке,  гдележало самое заветное - красный альбомчик. До войны отец собирал марки.  Эх,какая  тут  была  красота!  Синие,  красные,  голубые,  оранжевые,   зеленыелисточки, наверное, всех цветов на свете - разместились стройными рядами.  Ачто тут только не нарисовано! Какие-то цари и короли.  Фонтаны  и  верблюды,цветы и города,  гербы  и  замки!  Михаська  смотрел  марки  каждый  день  иудивлялся,  как  это  отец  мог  собрать  столько  марок.  Михаська  пыталсяпродолжать эту коллекцию, искал марки, но ничего  не  находил  -  разве  чтосинюю марочку с красноармейцем да зеленую с колхозницей, только такие  маркии ходили с письмами.     Он уже хвастался альбомом Сашке Свириду и  Катьке  с  Лизой,  соседскимдевчонкам, внучкам Ивановны.     Теперь ему хотелось показать марки в школе.     Он подождет, когда рассветет,  когда  ребята  потушат  свечные  огарки,когда взойдет солнце и растопит кружева на окне, и где-нибудь  на  четвертомуроке он вытащит заветный альбомчик и пустит его по рядам. Не страшно,  дажеесли Юлия Николаевна отберет. Она отберет, а потом сама же их покажет  всем,только еще и объяснит, что там нарисовано.     Михаська сунул альбом в сумку.     На улице было совсем темно, огни не горели - света не хватало  заводам,не то что улицам. В утреннем сумраке еле угадывалась черная дорога.     До угла они шли с матерью вместе,  потом  мама  помахала  ему  рукой  исвернула к госпиталю, а Михаська пошел дальше.     Он шел быстро, слушая, как хрупает под  валенками  снег,  будто  лошадьест сено. Михаська все думал, как это получится здорово,  когда  он  вытащитальбом к все ахнут. Ребята скажут, какой молодец у Михаськи отец, - ведь  некаждый может похвастать таким богатством, не каждый может  сесть  вечером  улампы и посмотреть марки: побродить по страшным джунглям,  или  по  севернымльдам, или в пустыне Сахаре.     Михаська беззаботно размахивал портфелем, а за углом его ждала беда.     Когда он повернул к школе и проступил в темноте ее черный  силуэт,  емунавстречу шагнула тень.     Михаська сразу узнал ее.     Это  был  Колька  Савватеев.  Его  прозвали  Шакалом,  а  еще  НиколаемТретьим, потому что последний царь был Николай Второй, а Савватеев  считалсякак царь.     Он учился в соседней  школе,  в  седьмом  классе.  Когда  Сашка  Свиридприехал из Ленинграда, Савватей поймал  его  на  улице  и  накормил  хлебом,который отнял у других. Сашка не устоял, наелся хлеба, и  Савватей  заставилего "шестерить" - ходить всегда рядом с ним, будто  адъютант.  Сашкина  матьтогда отбила его у Савватея. Поймала Николая  Третьего  среди  бела  дня  наулице и набросилась на него. "За кусок хлеба  ребенку  голову  морочишь!"  -кричала она.     Удивительно, Савватей от Сашки отвязался.     По утрам, особенно зимой, Николай Третий вставал  рано,  как  настоящийшакал, и дежурил у начальной  школы,  где  учился  Михаська.  Он  специальнодежурил именно у этой школы, потому что в  начальной  учатся  до  четвертогокласса и ребята все маленькие. Савватей стоял в темноте и  обшаривал  ребят.Он отбирал куски хлеба, намазанные маргарином, и серые пеклеванные  булочки,базарные конфетки - подушечки и овсяные ватрушки. Иногда  он  выхватывал  изсумки вместо булочки учебник или тетрадку и швырял ее в сугроб  или  забиралсебе, чтобы, отойдя потом на несколько шагов, бросить под ноги и вытереть  оних валенки. Когда он отнимал книжки или тетрадки, ребята  не  уходили.  Онистояли в отдалении и ждали, когда Николай Третий бросит  тетрадки,  а  потомбежали подбирать их.     Савватей делал все это молча, нагло, становясь  поперек  узкой  дорожкимежду двух сугробов. Он отбирал не у всех: куда ему  было  столько  хлеба  -лопнешь, не съешь! Он отбирал на выбор, кто  ему  не  понравится,  а  может,наоборот, понравится. Тем, у кого он отнимал что-нибудь, Савватей шептал:     - Молчи, стер-рва!     Это  "стер-рва",  это  протяжное  "р-р"   действовало   на   всех   безисключения.  Все  молчали.  Все  боялись  кары  ужасного  Савватея,  НиколаяТретьего.     Когда Михаська увидел Савватея, шагнувшего  навстречу,  сердце  у  неговдруг громко застучало, предчувствуя беду.  Они  встречались  и  раньше,  ночаще все-то Савватей пропускал почему-то Михаську, и он, загребая  валенкамиснег в глубоком сугробе, обходил его. Таков был шакалий закон -  обойти  егопо сугробу. Один раз Николай  Третий  отобрал  у  Михаськи  кусок  хлеба,  иМихаська не очень-то расстроился, потому что так случалось со всеми.     Но сейчас, когда  Савватей  шагнул  к  нему,  Михаська  сразу  вспомнилальбом и понял, что произойдет ужасное.     - Открой, - хриплым голосом сказал ему Шакал и кивнул на портфель.     Одеревенелыми руками  Михаська  снял  варежки,  сунул  их  в  карман  ищелкнул портфельным замком. Михаська с тайной надеждой подумал,  что,  можетбыть, в темноте Шакал не заметит альбом, но Савватей заметил, открыл  его  исказал:     - Ого!..     Михаська услышал за спиной скрип валенок и  быстро  обернулся,  надеясьна помощь. Но сзади стояла маленькая Лиза, внучка Ивановны. Нет, Лиза  ничемне могла помочь. Она уже раскрыла свою сумку, чтобы  Савватей  ее  осмотрел,но Савватей мог и не смотреть, потому что ничего у нее в  сумке  не  было  -это Михаська знал точно.     Шакал небрежно листал альбомчик, и Михаська вдруг  с  отчаянием  понял,что Савватей, эта грязная скотина, не отдаст ему марки.     - Отдай, - сказал Михаська. - Это отца. На вот хлеб...     - "Отца"! - хохотнул Савватей, как-то  деловито  размахнулся  и  ударилМихаську в нос.     На улице  стало  совсем  светло,  как  после  четвертого  урока,  потомстемнело снова. Михаська почувствовал, как что-то теплое ползет  у  него  погубе.     - На вот тебе отца! - сказал Николай Третий.     Михаська упал на одно колено, видно оступившись, тут же  вскочил  и  посугробу рванулся в сторону. Снег был  глубокий,  по  пояс  Михаське,  но  онничего не видел. С портфелем под  мышкой  выскочил  из  сугроба  и  пробежалнесколько шагов.     В голове шумело, перед глазами шаталось все, словно при  землетрясении.Михаська взял в ладошку снег и приложил к губе. Снег стал красным.  Михаськапрошел еще несколько шагов и вдруг сел прямо в сугроб и заплакал.     Его  губы  тряслись,  и  капельки  пота  катились  из-под  шапки.   Миростановился вокруг, и ничего не было - ни  силуэта  школы,  ни  темноты,  нивчера,  ни  сегодня,  только  альбом  с  дорогими   отцовскими   марками   иненавистный Шакал, Николай Третий, Савватей.     "Все, все, все!.. - думал Михаська. - Нет марок.  Нет  альбома...  Все!Все! Все!"     Шапка упала в снег, но  он  не  чувствовал  ничего,  кроме  смертельнойтоски и обиды.     Кто-то потянул его за рукав. Михаська вздрогнул и обернулся.     Перед ним стояла маленькая Лиза, внучка уборщицы Ивановны.     - Не надо, - сказала Лиза, вглядываясь в Михаськино лицо. - Не надо.     - Уйди, - прошептал Михаська и ткнулся лицом в снег.     Это было бессмысленно,  совсем  не  к  месту  -  перед  глазами  маячилледяной узор, похожий на орден  Александра  Невского,  который  он  видел  ураненого в госпитале.

3

     Вот такой день был у Михаськи. Тяжелый день.     Михаська верил, даже наверняка знал, что будет, должен быть во  что  быто ни стало еще один день, который тоже запомнится ему, и даже  больше,  чемэтот, первый. Это будет страшный день для Николая Третьего, Савватея.     Михаська придумывал, как  он  отомстит  Шакалу.  Много  разных  гибелейпридумал он проклятому Савватею.     Это могло быть и так, что вся школа под  Михаськиным  предводительствомвышла бы рано утром на улицу, совсем рано, пока еще спит Шакал. На  плече  укаждого были бы белые веревки. И в том месте, куда приходит  обычно  НиколайТретий, за домами, за  сараями,  за  деревьями,  спряталась  бы  вся  школа,протянув по белым сугробам белые веревки.     А потом бы пришел Шакал и встал на своем месте. А навстречу  ему  пошлабы маленькая Лиза, внучка Ивановны. А когда Шакал открыл бы у нее сумку,  онувидел бы там гору хлебных кусков, намазанных  маргарином,  и,  ватрушки,  имного еще чего. Это бы собрала в Лизину сумку свои куски вся школа.     А когда Шакал обрадуется и полезет в Лизину сумку, все  поднимут  белыеверевки из снега, и Шакал окажется как бы в сетях.  И  справа,  и  слева,  иснизу, и сверху - веревки. И он бы заметался и побежал,  конечно,  запуталсяи упал бы в снег, а тогда вся школа замотала бы Савватея веревками  и  послечетвертого урока, когда станет светло, повела бы  его  по  городу.  А  потомотвела бы в милицию.     Этот конец Михаське не нравился. Было бы лучше отвести Шакала  на  рекуи окунуть его в прорубь. Но за самоуправство даже  на  фронте  наказывают  -это Михаська слышал в госпитале.     Конечно, этот день мог быть и другим. Михаська вдруг бы  стал  боксероми избил бы Шакала. Не ночью, в темноте, а прямо на улице Ленина  среди  беладня.     Эх, скорей бы настал этот день, второй день, который запомнится!     Михаська  медленно  брел  домой.  Глаза  у  него  блестели,  а  фуражказадралась на макушку, потому что он представил опять  этот  второй  день,  идаже кулаки у него сжались сами собой.

4

     Михаська подошел к "кардаковскому" и  поднялся  на  самый  верх  крутойлестницы. Можно было чуть постоять, посмотреть  -  отсюда  все  видно  оченьздорово.     Продавщица Фролова стояла прямо под Михаськой, возле  бочки  с  колотымльдом, а посреди льда, блестя боками,  стояла  большая  банка.  Если  бы  еепоставить на землю, она достала бы Михаське до пояса. Вот такая  банка  былаполна мороженым.     Сколько раз видел все это Михаська! И бочку и банку.  Видел  и  сверху,как сейчас, и сбоку, и снизу, присев на  корточки.  Видел  издалека,  вон  стого угла, и совсем рядом. Он трогал бочку руками и задел  даже  раз  банку;бочка была как бочка и банка как банка, но внутри у  нее  удивительная  еда,настоящее чудо. Белое, сладкое, холодное!     Михаська посмотрел,  как  к  мороженщице  подошел  какой-то  военный  -видно, из госпиталя, с рукой на серой повязке. Фролова взяла свой  прибор  -большую жестяную рюмку с двойным  дном,  положила  туда  тоненький  листочексладкого печенья в клеточку (мама говорит, вафлю -  вафля,  вафля,  слово-токакое вкусное!), откинула крышку  банки  и  ложкой  наскребла  оттуда  горкумороженого, пихнула его в рюмку, утрамбовала и сверху положила вафлю.  Потомона опрокинула рюмку, нажала на какую-то  ручку  внутри  и  подала  военномукруглое мороженое.     Военный был совсем молодой. Он взял колесико мороженого,  посмотрел  нанего удивленно и лизнул. Потом он увидел Михаську, улыбнулся ему  и  показалбелые, как мороженое, зубы. Военный лизнул мороженое еще  раз,  еще,  еще  ипошел, задумавшись, часто спотыкаясь, прямо по мостовой.     "Интересно, о чем он задумался?" - пытался отгадать Михаська.     И вспомнил, как мама рассказывала о старшине, который  лежал  у  них  вгоспитале. Его не ранило, даже царапинки на нем не было.  Недалеко  от  неговзорвалась бомба, и его перевернуло несколько раз, а потом засыпало  землей.Когда его откопали, он был какой-то задумчивый, встал и пошел как ни  в  чемне бывало. Потом обернулся и спросил: "Где Рая?" Рая - это  была  его  жена.Ему сказали: "Она дома", но он снова спросил: "Где Рая?"     И потом все спрашивал: "Где Рая?" И думал. Его привезли в госпиталь,  ик нему приехала жена, та самая Рая. Он посмотрел на нее, подумал  о  чем-то,а потом спросил: "Где же Рая?"     Михаська видел этого старшину. Он сидел на  кровати  и  глядел  в  однуточку - серый, небритый.     Михаська вздохнул, посмотрел вслед раненому, который спотыкался,  лизалмороженое и тоже о чем-то думал, как тот старшина.  "О  чем  он  думает?"  -удивился Михаська. О чем можно думать,  если  ешь  мороженое?  Можно  толькоулыбаться. Смеяться. Хохотать.     Он посмотрел еще раз на бочку, на таявший лед, на банку, сияющую  белойкрышкой, и, грохоча каблуками, скатился с крутых ступенек.     - Тьфу, черт, напугал! - ругнулась Фролова.     Мороженщицу  Фролову  Михаська  знал  хорошо.  Фролова  была  городскойзнаменитостью. И не только из-за мороженого, а скорей из-за овчарок.     На мороженое Фролова перешла совсем  недавно,  уже  после  победы,  кактолько завод стал его делать.     А  почти  всю  войну  она  "жила  собаками".  Мама  так  говорила.  Всеработали, все старались, чтобы скорее победа, а Фролиха...     Началось все с того, что какие-то бандиты ограбили универмаг. И  ничеготам особенного не было, никакого золота, а только довоенные женские  платья,детские пальто, галоши, валенки.  Их  распределяли  заводам,  учреждениям  ивыдавали по ордерам.     Но для бандитов, видно, и валенки были не хуже золота. Мама в тот  деньходила днем с работы в город и рассказала  Михаське,  что  возле  универмагаполно милиции, но в милицию Михаська  не  верил,  потому  что  там  работалатеперь  женщины.  Наганы  тоже,  говорят,  все  отдали   на   войну,   и   утеток-милиционерш их не было. Михаська сам видел,  как  у  одной  из  кобурыторчала какая-то тряпка.     Словом, бандитов не нашли, но тут объявилась  Фролова.  Каждое  утро  икаждый вечер на улице появлялась толстая рябая  тетка.  В  обеих  руках  онадержала по крепкому кожаному ремню, а на  ремнях  были  две  овчарки.  Теткашла, откинувшись назад, по мостовой, и все, кто  шел  по  дороге,  жались  кзаборам, потому что овчарки были тощие, злые, тянули тетку в разные  стороныи, казалось, были готовы кинуться на любого и тут же разорвать. Тетка  времяот времени кричала псам непонятные слова: "Фу!", "Брэк!"  -  и  псы  покорношли вперед понурив головы.     Михаська не любил овчарок. Овчарок фашисты напускали на  наших  раненыхбойцов, когда их пытали. Псы хватали раненых за горло и душили их.  Михаськасам читал об этом в газете, и любая дворняга, самая задрипанная, была в  стораз милее и лучше этих поджарых псов.     А Фролиха, говорили, жила за счет  своих  собак.  Она  приводила  их  вунивермаг вечером и пускала с поводка. Овчарки  свободно  разгуливали  междуприлавками - караулили универмаг, а Фролиха получала за них два пайка.  Псовона кормила плохо, а все съедала сама, хотя получала еще и рабочую  карточкукак проводник сторожевых собак.     Все работали, делали снаряды, дежурили в госпитале или  вот,  как  матьСвирида, шили кальсоны для бойцов, а Фролиха водила собак.     Потом вернулся с войны ее  муж.  Один  рукав  гимнастерки  у  него  былзасунут за толстый офицерский ремень. Но  он  и  одной  рукой  управлялся  спсами. А Фролиха стала торговать мороженым.     Странное дело, теперь Михаська не испытывал к Фролихе прежней  нелюбви.Может, потому, что она стала честно торговать мороженым? Или потому,  что  иу Фролихи, как и у многих, муж вернулся инвалидом?     Михаська даже вздрогнул от собственной  мысли:  вот  было  бы  здорово,когда муж Фроловой поведет из магазина собак,  пойти  овчаркам  навстречу  ипройти между ними, не побоявшись! Как партизан или как боец.     Да, это была бы штука! Небось Николай Третий не осмелился бы.     Уже  виднелись  ворота  его  дома.  Он  вздохнул.  Нет,  все-таки   этоневозможно - пройти между двумя овчарками...

5

     Потом, уже вечером, Михаська  снова  перебирал  все  подробности  этогодня. И как он шел, и как  стоял  около  мороженщицы  Фроловой  и  думал  проСавватея, и про овчарок, и  про  раненого,  который  спрашивал:  "А  где  жеРая?" - и про того, который ел колесико мороженого.     Нет, все это было не зря. Ведь знал Михаська, что в тот  день,  которыйостанется на всю жизнь, запомнятся все  подробности  и  все  мелочи,  как  втолько что виденном кино. Зря он думал, что вторым днем будет тот, когда  онрассчитается с Савватеем. Нет, оказалось, в тот день ждал  Михаську  раньше,ждал, ждал и свалился на голову нежданно-негаданно.     Михаська помнил, как он шаркал по мостовой, потом  пылил  по  тропинке,как заскрипела калитка и он прыгал на одной ноге со ступеньки  на  ступенькувниз по лестнице, ведущей с улицы во двор.     Потом он увидел маленькую Лизу. Она смотрела на  него  радостно,  будтовидела в первый раз, и Михаська подмигнул ей. У Лизы был нос  пуговкой,  всяона казалась какой-то тихой и прозрачной, как мотылек, и Михаська жалел ее.     Потом он увидел  Ивановну,  Лизину  бабушку.  Ивановна  тоже  улыбаласьМихаське,  и  лицо  ее,  белое  и   морщинистое,   будто   мятая   скатерть,вздрагивало, словно от испуга.     Потом Михаська увидел поленницу дров, а возле нее незнакомого  человекав голубой майке. Человек стоял к нему спиной, и на голубой майке, прямо  подлопаткой, белела маленькая дырка. Потом человек повернулся, увидел  Михаськуи улыбнулся ему.     Михаська  улыбнулся  ему  тоже  и  подумал,  что  где-то  видел   зтогочеловека, но вот где? Он так я  не  вспомнил,  а  человек  в  голубой  майкемедленно пошел Михаське  навстречу,  все  так  же  улыбаясь  ему.  Потом  оностановился, сунул руки в карманы и тихонько сказал:     - Михаська! Ну, Михаська!..     Он сказал это как будто с удивлением,  а  Михаська  все  никак  не  могвспомнить, где же видел он этого человека.     Вдруг солнце, которое палило в спину, брызнуло прямо в  глаза,  и  небостало светлым-светлым, прямо серебряным, а может быть, красным,  и  Михаськауронил лопату.     Он пробежал несколько метров,  которые  их  разделяли,  стремительно  имолча, до боли зачем-то сжав губы, и  кинулся  на  шею  человеку  в  голубоймайке, ну прямо задушил его!     Он почувствовал колючую щеку  человека  и  запах:  табака  -  наверное,самосада, потому что самосад курили раненые в госпитале и все солдаты  курятсамосад - и ощутил тепло кожи.     Михаська сжимал шею человека изо  всех  сил  и  свои  губы  сжимал,  носолнце все равно светило в самые глаза, удивительно сильно светило,  как  несветит, если даже посмотреть прямо на  него.  Оно  почему-то  все  палило  ипалило и мешало смотреть, и говорить, и дышать.     Сквозь  какую-то  духоту  и  туман  Михаська  увидел  маленькую   Лизу,прозрачную, как листок папиросной бумаги, и Ивановну. Лиза улыбалась,  глядяна Михаську, а  у  Ивановны  катились  белые  горошинки  по  лицу  и  головавздрагивала крупнее и чаще.     Михаське вдруг  стало  стыдно  чего-то,  он  отпустил  шею  человека  вголубой майке, встал с ним рядом и ткнулся ему лицом в живот.  Они  постоялитак немного. Человек гладил и ерошил серые  Михаськины  волосы,  а  Михаськастоял и все не мог разжать свои губы, не мог открыть рта.     Потом он тяжело вздохнул.     Солнца не было перед глазами.  Оно,  как  полагалось,  жарило  спину  -правда, на ресницах что-то такое дрожало,  мешало  глядеть.  Но  тут  и  этоисчезло, и Михаська увидел серые глаза, смотрящие на него сверху,  и  серые,совсем как у него, волосы.     - Все? - выдохнул наконец Михаська. - Больше нe уедешь?     И отец кивнул ему и вдруг схватил его под мышки, и Михаська  с  хохотомполетел в небо, вверх, и так взлетал в сильных отцовских руках,  и  хохотал,и видел стрижей,  падающих  к  земле,  и  желтую  поленницу  дров,  и  Лизу,задравшую кверху лицо, и Ивановну. Он  увидел  сверху  и  мать,  стоявшую  укалитки, белую как полотно, и, взлетая, видел, как она сделала шаг вперед  имедленно села на ступеньку дворовой лестницы.     Небо то поднималось, то летело ему навстречу, а отец в голубой майке  смаленькой дырочкой под самой лопаткой тоже хохотал,  глядя  на  Михаську,  иловил, и ловил, и ловил его...

6

     Они ели потом завариху - муку, заваренную  горячей  водой.  И  Михаськауплетал ее за обе щеки, а маме  это  объедение  сегодня  не  нравилось,  чтоли... Она брала ложку, глотала завариху и тут же клала ложку обратно,  глядяна отца. Она как только  увидела  его,  не  отрывала  от  него  глаз,  будтобоялась, что он исчезнет, растает, спрячется. Но отец не прятался никуда,  ас аппетитом ел завариху, все шутил, смеялся и говорил маме, чтоб она ела.     Время от времени он тоже становился задумчивым, смотрел на маму,  потомбрал ее за плечи, поворачивал к себе и минуту глядел ей в глаза,  ничего  неговоря.     Так смотрели они друг на друга, забыв, наверное, и о нем,  и  глаза  ихстановились необыкновенными. Михаська глядел на них и видел,  как  в  глазахматери отражается маленький отец, а в глазах отца - маленькая  мать;  и  емуказалось, что они уходят от него в какой-то волшебный мир,  ему  непонятный,смутный взрослый мир, и там, в глазах друг  у  друга,  уменьшившись  совсем,они и в  самом  деле  одни,  без  него,  Михаськи.  И  Михаське  становилосьтоскливо. А отец и мать, будто почувствовав, что ему тоскливо одному,  вдругповорачивались к Михаське и улыбались ему:     Но проходило немного времени, и они снова смотрели  друг  на  друга,  иотец гладил мать, как маленькую, по голове. А мать снова смотрела  на  него,смотрела и видела только его.     Она стала совсем молодой, мама. Пока отец плескался  под  рукомойником,она открыла сундук и стала рыться в нем, а Михаську послала во  двор  махатьчугунным утюгом, раздувать угли.  Михаська  раскалил  утюг,  и  мама  что-тогладила; но он не обращал внимания на эту возню матери, пока  они  не  сталисадиться за стол и мать не вышла из-за занавески в нарядном  голубом  платьес белыми горошками.     Михаська ахнул, а отец подхватил маму на руки и закружил ее.  Но  развеможно крутиться в их комнатушке! Отец тут же  смахнул  со  стола  фарфоровуючашку, на  которой  были  нарисованы  китайцы,  гуляющие  с  зонтами.  Чашкуподарила маме ее мама, Михаськина бабушка, и мама очень берегла ее.  Но  тутона только рассмеялась и сказала, что посуда бьется к счастью,  но  все-такиотец отпустил ее и стал разглядывать и расхваливать вместе  с  Михаськой  ееплатье.     А когда наконец сели за стол и Михаська взглянул  на  мать,  оказалось,что она очень похожа на девчонок из  десятого  класса  женской  школы,  мимокоторой ходил Михаська в свою начальную.     Мамины глаза сияли и были  как  небо  и  как  платье,  а  волосы  сталипушистыми, будто кудель, из которой Ивановна вечерами, когда Лиза читает  ейпо слогам вслух, вьет нить.     За столом отец похвалил маму за то, что она не продала  свое  довоенноеплатье, но мама ответила, что нет, это он ошибается - то платье она  продалаеще в сорок втором,  а  это  купила  на  барахолке  совсем  недавно,  к  егоприезду. И отец похвалил ее еще раз, уже за то, что какая она  хозяйственнаяи сумела скопить денег на платье. Мама задумчиво качнула головой и сказала:     - Картошка все это, Витенька, все картошка. Кабы не  она,  что  и  былобы, не знаю я.     И тут Михаська стал рассказывать отцу про  их  участок  за  рекой:  какходили они туда, лишь только просохнет земля после разлива, потому что  ведьполя заливные; как сажали картошку; как окучивали ее, а потом убирали.  Отецсмотрел на Михаську, слушал его внимательно, с интересом, как  взрослого,  икивал головой.     - Да, - сказала мама, когда Михаська  умолк.  -  Картошка  -  она  нашаспасительница, милая. Всю войну  на  ней;  и  вот  Михасика  вытянула  -  недистрофик, не больной. Была бы  верующая,  свечку  в  церкви  ей  поставила,картошке нашей!     Отец затянулся самосадом, хмуря лоб.     Они помолчали, думая каждый об одном - о  войне,  и  каждый  по-своему.Михаська почему-то снова вспомнил маленькую  Лизу,  которая  еще  в  прошломгоду только пошла в школу, а всю войну ходила по  двору  тихой  тенью,  и  обабушке Ивановне. О том, как стала трястись голова у Ивановны, когда  умерламама Лизы и Катьки.     - На днях сходим, - помолчав, сказал отец, - к вашей кормилице.     - К нашей кормилице. Теперь - к нашей...     Потом они перебрались на сундук все втроем и долго сидели обнявшись;  иотец рассказывал, как его ранило осколком, и ведь это  здорово,  что  прошелвсю войну, а ранило хоть тяжело, но один раз  -  не  всем  так  везет.  Мамапотребовала, чтобы он снял майку, и отец послушно ее снял.  Михаська  увиделсине-фиолетовый рубец на отцовской спине и потрогал его пальцем.  Кожа  былатам гладкой и блестела.     Мама чуть-чуть дотронулась до  рубца  и  вдруг,  всхлипнув,  заплакала.Отец ничего ей не сказал, только опять обнял и  снова  погладил  по  голове.Мама успокоилась и стала говорить, каких раненых видела  за  войну  в  своемгоспитале, как умирали люди; и наверное, им было страшнее умирать здесь,  застолько километров от фронта, потому что они почти все умирали тяжело...  Ноона принимала все это как необходимое - война ведь, а  сейчас  вдруг,  когдаотец показал свою рану, испугалась, что  его  могли  убить,  пройди  осколокчуть дальше, и отца бы теперь не было...     - Смерть  будто  холодом  дохнула,  -  сказала  она.  -  Вот,  говорят,судьба - не судьба. А кому судьба умирать? Нет  такой  судьбы,  всем  судьбажить,  а  вот  умирают.  Бабы  толкуют:  а  как  же,  мол,   кто-то   долженпогибнуть... И как тут быть - кто должен, кто не должен...     Уже смеркалось, и мама  вдруг  спохватилась,  стала  искать  авоську  искладывать белье.     - Мужики, в баню! В баню, мужики! - кричала она. И  почему-то  было  ейприятно повторять это слово - "мужики".     Отец хотел было идти  в  простой  рубашке,  но  Михаська  заставил  егонадеть гимнастерку с  двумя  медалями  "За  отвагу",  и  с  орденом  КраснойЗвезды, и с другими медалями - за освобождение разных городов.     Эх, как жалел Михаська, что в сумерках плохо видны  отцовские  награды!Да еще, как назло, никто не попадается из знакомых ребят.     В бане было полно народу, очередь в мужскую мойку извивалась как  змея.Они пристроились в хвосте, за каким-то стариком.     Михаська вспомнил, как он первый  раз  пришел  сюда,  в  мужскую  баню.Совсем один. Это было в первом классе.     Вначале он, конечно, ходил с мамой, как  все  маленькие  мальчишки.  Нооднажды они пришли мыться, и в бане Михаська увидел Юлию Николаевну.     Мама еле уговорила Михаську раздеться и вымыться. Он  согласился,  еслитолько их не увидит Юлия Николаевна. В койке стоял пар, но она  их  все-такизаметила. Михаська  прямо  сгорал  от  стыда  из-за  того,  что  учительницаувидела его в таком виде и он  ее  тоже.  Хорошо,  что  Юлия  Николаевна  неподошла тогда к ним. А то что бы он стал  делать?  Наверное,  убежал  бы  избани.     Но Юлия Николаевна не подошла, кивнула им  с  мамой  издалека  и  оченьбыстро ушла. Михаське показалось, что она даже не домылась.     После этого случая Михаська в женскую баню  ходить  наотрез  отказался.Мама спорить не стала, поняла и мыла теперь его дома, в той самой  ванночке,где Михаську купали, когда он был еще грудным.     В ванночке  он  не  помещался,  приходилось  мыться  стоя,  вода  текларучьями по комнате, и мама ругалась. Однажды зимой  стало  туго  с  дровами,мама никак не могла получить машину дров, хотя ордер на них был, и  Михаськепришлось одному идти в баню.     Мама долго учила его, как надо мыться,  как  вытираться,  как  следить,чтобы не украли белье, а то он останется голый.     Это-то было уж ни к чему. Михаська и сам слышал, как у одного дядьки  вбане унесли белье и он остался совсем голый, пока кто-то не  сходил  к  немудомой и не сказал, чтоб ему принесли во что одеться.     Для дядьки сходили - ясное дело, а вот кто пойдет, если утащат белье  умальчишки?     И Михаська пошел в баню, боясь, что с ним обязательно что-то случится.     Он припомнил, как еле открыл тогда тяжелую, разбухшую от  воды  и  парадеревянную дверь в мойку, как налил в шайку кипятку и тихонько  окатил  крайкаменной скамьи. Потом он долго плескался в своей шайке, тер с  мылом  руки,вымыл и грудь, и голову, попробовал дотянуться  мочалкой  до  спины,  но  недотянулся. Мама говорила ему, собирая в  авоську  белье:  "А  спину  попросипотереть какого-нибудь дядю".     Михаська оглянулся, выбрал  парня,  который  сидел  к  нему  спиной  насоседней скамейке и усердно тер свою шею.     - Ну держись... - сказал ему парень и  начал  драить  Михаськину  спинутак, будто хотел снять с него кожу.     У Михаськи навернулись слезы.     Парень оказался веселым, все спрашивал,  на  каком  фронте  у  Михаськиотец, и Михаська не знал, что ответить. Один же фронт - там, где  сражаются.Михаське парень понравился; он все думал, что бы  такое  сделать  для  него,наконец  сообразил  предложить  теперь  ему  потереть   спину.   Но   пареньулыбнулся, показав зубы, ответил, что уже натерся,  спасибо,  и  дальше  онисловно  познакомились.  Парень  нет-нет  да  и   поглядывал   на   Михаську,подмигивал ему, и, когда пошел одеваться, Михаська увязался за ним,  наскороокатившись.     Парень оделся быстро. Михаська едва  успевал  за  ним.  Выходя,  пареньсказал пожилому банщику:     - Спасибо за баньку, папаша!     И Михаська тоже повторил за ним:     - Спасибо за баньку, папаша!     Банщик засмеялся и шлепнул его легонько сухим березовым веником.     За воротами их с парнем дороги расходились, они  приветливо  подмигнулидруг другу на прощание, и Михаська подумал: как здорово, если  бы  все  людибыли такие.     С  тех  пор  Михаська  стал  своим  человеком  в  этих  длинных  банныхочередях. Он всегда брал с собой географию или еще какой-нибудь  учебник  и,пока стоял в очереди, выучивал урок назубок. После бани он получал  пятерки,и поэтому ходить туда Михаське нравилось.     Всяких людей видывал  он  в  этих  длинных  банных  очередях.  ОсобенноМихаська завидовал мальчишкам, у которых есть дедушки, а значит, есть с  кемходить в баню. А раз он видел старика, который пришел  в  баню  с  маленькойдевчонкой. Сначала Михаська засмеялся - такое он видел  впервые:  в  женскойбане мальчишек много - это да, а чтоб девчонка мылась с мужчинами?     Но потом он призадумался:  чего  ж  тут  смешного?  Мальчишки  ходят  смамами в баню, потому что у  них  нет  отцов,  они  на  войне,  а  вот  еслидевчонка идет с дедом - значит у нее нет  мамы?  Или,  может,  она  тоже  нафронте? Он испугался: а вдруг маму у этой девочки  убьют?  Потом  он  решил,что, наверное, просто маме этой девочки  некогда:  может,  она  на  суточномдежурстве или уехала куда-нибудь? Сразу стало веселее, потому  что  Михаськане мог представить, что было бы с ним без мамы.     Видел Михаська в очередях  и  раненых,  приехавших  домой  на  поправкупосле госпиталя, обязательно с мальчишками,  сыновьями,  и  очень  завидовалэтим мальчишкам. А когда пришло письмо от отца, где  чьей-то  рукой  от  егоимени было написано, что он ранен,  Михаська  подумал,  что,  наверное,  егоотец тоже заедет домой из госпиталя и тогда они пойдут мыться вдвоем.     И вот теперь Михаська вспомнил, как хотел пойти с  отцом  в  баню.  Онистояли в своем темном уголке, очередь почти не  двигалась,  а  Михаське  такхотелось, чтоб они поскорее вышли на свет и все -  и  парни,  и  старики,  имальчишки - увидели  бы  его  отца  в  гимнастерке  и  с  медалями,  которыенегромко позвякивали друг о друга.     Старик впереди все  крутился,  топтался,  дымил,  о  чем-то  говорил  ссоседями, и Михаська подумал, что, если бы это он,  Михаська,  так  крутилсявсе время и рядом была мама, он уже давно схлопотал бы по макушке.  Михаськарассмеялся, представив, как получил бы по макушке  от  мамы  этот  вертлявыйстаричок.     Старик обернулся, как  будто  понял,  что  Михаська  смеется  над  ним,пристально посмотрел куда-то чуть повыше Михаськи и вдруг громко сказал:     - Что же такое творится, граждане?     Он  сказал  это  и  протянул  руку  в  сторону  Михаськи.   Все   сталиоборачиваться и смотреть на Михаську, и он покраснел и уже сто  раз  обругалсебя за то, что засмеялся над стариком.     - Что же это такое творится, православные?     "Вот еще, - подумал Михаська, - на попа нарвался".     - Прошел  человек  войну,  -  продолжал  старик,  -  домой,   наверное,вернулся, в баньку попариться, известное дело, пришел.     Михаська вздохнул, и краска стала сходить с него. Он  обернулся.  Сзадистоял отец. Так вот на кого смотрели все! На отца!     - А мы его тут в очереди держим! - кричал старик.     Очередь  вдруг  зашумела.  Михаську  обняла  какая-то   теплая   волка,заполнила его до самых краев - еще бы, вся  очередь,  целых,  наверное,  сточеловек смотрели на отца, и улыбались ему, и говорили про него!  И  конечно,уже все видели его гимнастерку, и медали, и орден  Красной  Звезды,  которыйотец называет просто звездочкой.     - А ну-ка, товарищ старшина, - закричал снова старик, -  давай  проходивперед!     - Да что вы, - сказал отец,  -  постоим,  отдохнем,  теперь  торопитьсянекуда.     - Нет, нет, - закричал шустрый старик, - торопись!  Торопись  отдыхать,а то скоро снова за работу! Давай, говорю, проходи!     Отца стали подталкивать, очередь перед ним  расступилась,  и  он  пошелвперед,  и  Михаська  за  ним,  чувствуя   на   себе   завистливые   взглядымальчишек... Кто-то даже легонько толкнул его в бок.     ...Уже засыпая, разморенный от жаркой бани  и  горячего  чая,  Михаськаподумал, радостно удивляясь: вот он, оказывается, какой был  второй  длинныйдень...

                                Часть вторая

"ТОШКА-ТОШКА-ТОШКА-ТОШКА..."

1

     Михаська любил смотреть на облака.     По дребезжащей железной лестнице он  забирался  на  плоскую  крышу.  Задальней трубой, возле слухового окна, у него  было  любимое  местечко.  Еслилечь на спину, Михаську здесь даже с крыши не видно, а с  земли  тем  более.Это местечко он нашел еще в войну, когда учился во втором классе.  Тогда  повечерам назначали дежурных по крыше на случай бомбежки. Впрочем, вскоре  этидежурства отменили, потому что фашистские самолеты до их города долететь  немогли. Воздушную тревогу тоже объявили  всего  раза  два,  наверное,  простотак, на всякий случай. Михаська помнил тот вечер. Незадолго до этого  они  смамой, как и все  жильцы,  обклеивали  свои  окна  белыми  полосками  бумагикрест-накрест. На верхнем стекле крест,  на  боковых  тоже  по  кресту.  Всеговорили, что это очень помогает. Если бомба  упадет,  то  стекла  с  такимиполосками не разобьются. Михаська, признаться, мало этому верил, потому  чтодаже простой небольшой камешек для стекла - гибель, а тут бомба!     А через несколько дней вечером  завыла  сирена,  и  мама  закричала  наМихаську, потому что он копался  -  у  него  не  застегивались  пуговицы  напальто.     Когда они вышли из дому, по  черному  небу  шарили  лучи  прожектора  ивремя от времени освещали самолет.     Но самолет был наш,  четырехкрылый  "кукурузник";  таких  у  немцев  небывает.     Мама все торопила Михаську, а он  говорил  ей,  чтоб  она  не  спешила,потому что самолет наш. Бомбоубежище было далеко, и они не  успели  до  негодойти, как тревогу отменили, и они пошли домой. Михаська говорил маме:  "Ну,видишь, ведь я говорил..." Мама ничего не отвечала и только вздыхала.     А на  крыше  все  тогда  оборудовали  по-настоящему.  В  разных  концахпоставили ящики с песком, возле слухового окна - бочку с  водой  и  прямо  кбочке прибили два гвоздя, загнули их и на крючки повесили ведра.     Это Михаське нравилось. Было похоже на корабль. Там тоже  висят  ведра,только белые с красной полосой.     Но бочка так и не пригодилась. Песок потом растаскали по крыше  ребята,а ведра унесли обратно в домоуправление.     Осталось от всей тревоги одно Михаськино тихое местечко за трубой.     Он иногда  приходил  сюда,  ложился  на  спину,  ощущая  жар  нагретогожелеза, и смотрел в небо, на облака.     Облака мчались перед ним, как белые паруса и  как  дикие  звери,  какихдаже в сказках не бывает. Иногда они походили на фашистов - ощеренные  мордыв рогатых касках, и тогда  Михаська  сражался  с  ними,  расстреливая  их  -"ты-ты-ты-ты!" - из автомата.     Теперь воевать не надо, фашистов разгромили, и  Михаська  блаженствовална крыше просто так.     А фашисты, вон они. Михаське видно отсюда, как  за  тесовым  забором  сколючей проволокой копошатся зеленые фрицы - строят новый  дом.  "Правильно,стройте, стройте, - подумал Михаська. - Рушили все, теперь стройте".     Во ведь ерунда какая:  будто  назло  все  про  войну  да  про  фашистовдумается и из головы не выходит!     Он уставился на облака, стараясь  представить  какие-нибудь  цветы,  нотам, на небе, все получались только взрывы.     Михаська зажмурил глаза и решил, что нарочно  больше  не  будет  думатьпро войну и разглядывать в облаках эти взрывы.     Он подумал про отца и открыл глаза.     Над головой плыли цветы из облаков.

2

     В прошлое воскресенье они все-таки сходили за реку, на свой участок.     Солнце словно играло в  прятки  -  то  выглянет  и  припечет,  будто  всередине лета, то скроется за тучу, и тогда сразу дохнет близкой осенью.     Они шли от тени к свету и снова попадали в  тень,  будто  переходили  сострова на остров, и было здорово идти по  островам,  взявшись  за  руки,  -мама, отец и Михаська.     Иногда Михаська оставлял их вдвоем  и  бежал  далеко  вперед,  а  потомостанавливался и смотрел, как они идут к нему.     Сначала их лица казались маленькими пятнами, потом они приближались,  иМихаська смеялся, потому что ему было приятно смотреть на них,  видеть,  каклохматит ветер волосы отца и он жмурится на солнце, смотреть, как мама то  идело подпрыгивает, подбирая шаг, а потом идет широко, в ногу с отцом,  но  унее ничего не выходит, она снова подпрыгивает, и это  очень  смешно,  потомучто мама походит на курицу, которая хочет взлететь, а не может.     Они подходят ближе, ближе, а Михаська  пятится,  но  они  наступают  нанего, и он смеется и отбегает снова...     Картофельное поле тянется сразу за сосновым леском. Лесок  небольшой  инасквозь просвечен солнцем.     Их  участок  у  самого  ручья,  так  что  можно  напиться,   зачерпнутьфуражкой, как ковшом, прозрачной, будто воздух,  воды  и  глотать  ее,  показубы от холода не заноют.     - Ну вот, - говорит мама, - пришли. Поклонимся  нашей  кормилице.  -  Ипервая кланяется.     Михаська хотел улыбнуться, но отец поклонился картошке тоже серьезно  идаже задумчиво.     Михаська вспомнил, как копали они  картошку  и  мама  тащила  на  спинетяжеленные мешки к дороге, где ждала подвода, а потом картошку  раскладывалидома, прямо на полу в комнате, чтоб она просохла на зиму, и в комнате  долгодержался сладковатый запах земли и картошки. Всю зиму жарили ее,  и  варили,и толкли, делая из картошки кашу.     Михаська подумал-подумал  и  поклонился  тоже.  Наверное,  было  смешносмотреть со стороны. Стоят  трое  людей  и  кланяются:  чему  -  неизвестно,ровному полю.     Они присели возле ручья, и Михаська услышал, как журчит вода. Он  сунулв нее руку  и  схватил  со  дна  гальку,  подбросил  ее  на  ладошках,  сталразглядывать. В кучке серых камешков один был прозрачный. Михаська  повернулего к небу, и камешек стал голубым, положил на траву,  он  стал  зеленым,  аповернул к солнцу, и  камешек  засверкал  яркими  брызгами,  будто  сам  былкусочком солнца.     Отец потрепал ботву. Кое-где на ней болтались гроздья  зеленых  яблочекс семенами.     - Знаете, - сказал отец, - а ведь есть песня про картошку.     Он скинул рубашку и майку и теперь  лежал  на  спине,  подставив  грудьсолнцу.     - Знаем, - сказала мама, ласково погладила  отца  по  щеке  и  положиласвою голову ему на грудь, к самому сердцу.     - Нет! - закричал Михаська. - Я не знаю!     - А мы знаем, - сказала мама.     - Ну вот, - ответил Михаська, - и спойте!     - А что, и споем, - сказал отец. - Споем, а? Нашу пионерскую?     - Вот уж да! - улыбнулся Михаська. - Пионерскую про картошку?     А отец и мама весело запели:

                    Рас-скажите-ка, ребята-бята-бята-бята,                    Жили в лагере мы как-как-как.                    И на солнце, как котята-тята-тята-тята,                    Грелись этак, грелись так-так-так!

     Михаська  засмеялся.  Уж  очень  забавные  были   слова   у   песни   -"тята-тята-тята" или "бята-бята-бята". Мама и отец допели песню, и  Михаськапопросил, чтобы они спели еще, и теперь уже подпевал им:

                    Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка,                    Низко бьем тебе челом-лом-лом...

     Потом они посидели еще немного,  погрелись  на  солнышке,  побрызгалисьводой из ручья, и мама визжала на все поле, а потом спели еще про  картошку,и этот веселый мотив никак не выходил у Михаськи из головы.

                    Даже дальняя дорожка-рожка-рожка-рожка                    Нам с тобою нипочем-чем-чем...

     - Эх, - сказал вдруг отец, - долго ждать!     Мама кивнула головой, а Михаська спросил:     - Что долго ждать?     - Да вот решили мы с мамой, сынок, - ответил  отец,  -  построить  свойдомик. Уж очень тесно живем.     - Избушку на  курьих  ножках?  -  спросил  Михаська,  думая,  что  отецсмеется.     - Эх ты, сказочник! - Отец обнял Михаську за плечи.  -  Нет,  настоящуюизбушку. Пусть небольшую, да свою.     - А зачем? - удивился Махаська.     Ему нравилась их  маленькая  уютная  комнатка  с  желтым  полом,  такимжелтым, что казалось, кто-то опрокинул яичницу. Ему  стало  жалко  Ивановну,маленькую Лизу, Катьку, уютное местечко на крыше и весь  их  большой  старыйдом, без которого он не мог представить себя.     - А затем, - весело крикнул отец, - что хватит! Навоевался  я?  Ох  какнавоевался!.. И хочу теперь жить по-людски! Хорошо!  Вольно!  И  чтоб  всегобыло вдосталь! И еды, и воздуха, и света! Потеснились,  хватит!  Будет  и  унас дом!     А мама сказала задумчиво:     - Надо, чтобы была  кухонька  с  печкой.  И  хорошо  бы  две  комнатки:светелка и горница.     - Будет, будет и светелка и горница! - сказал отец. -  А  когда  станетхолодно, мы с Михаськой залезем на печку и  будем  рассказывать  друг  другусказки. А, Михаська?     Это Михаське понравилось.  Он  представил  домик  под  старым  тополем,ветер, снег, а они с отцом лежат на горячей печке и рассказывают  сказки,  амама печет пирожки с грибами и луком. Он улыбнулся, а отец  хлопнул  его  поплечу, как равного, и сказал:     - Ну вот, видишь!     И они еще раз спели песенку о пионерской  картошке.  А  ветер  шумел  втраве, журчала вода в ручье, перекатываясь  через  белый  камень,  и  солнцеразбрасывало по земле свет и тени, будто сказочные острова.     Михаська смотрел на облака, лежа на траве, и громко пел:

                    Пи-онерская картошка-тошка-тошка-тошка,                    Объеденье для ребят-бят-бят...

     Ему нравилась эта песенка. Только Михаська  никак  не  мог  представитьотца и маму пионерами, хотя песню эту они пели, когда были  такими,  как  онтеперь.     - Тошка-тошка-тошка-тошка! - весело орал Михаська. - Бят-бят-бят!     А облака плыли над ним, похожие на кудрявые белые цветы.     Когда они возвращались,  отец  вдруг  стал  серьезным:  и  сказал,  кактогда, на поле:     - Вот только долго ждать. Тут за год на дом не заработаешь.     А мама грустно вздохнула.     Они шли по дороге, и Михаська перебегал с острова на остров...

3

     Михаська ходил за отцам хвостом. Куда отец,  туда  и  он.  Пошлет  мамаотца на рынок, и Михаська с ним. Пойдет отец просто по улице прогуляться,  иМихаська тут как тут.     Когда мама брала его за руку, Михаська сейчас  же  вырывался:  что  он,маленький? А отца сам за руку брал, чтобы все видели - это его батя.     И вот что интересно: куда бы  они  ни  шли,  отец,  как  мальчишка,  посторонам глазеет, улыбается. Михаське с ним интересно.  Раз  шли  и  увиделильва на воротах. Каменного, конечно. Сколько раз  Михаська  его  видел  льваэтого. И никогда не думал, почему это на воротах лев, не собака там или  ещекто. А отец остановился, кивнул льву, как  старому  знакомому,  и  рассказалМихаське, что львов на воротах ставили купцы. До революции  это  было.  Еслина воротах лев, значит, тут купец живет.     Отец ходил по улицам так, будто все в первый раз видел.  И  все  наверхсмотрел, на крыши, на деревья. Ворот у гимнастерки расстегивал, чтоб  дышатьлегче.     Так они и ходили вдвоем: куда отец, туда и Михаська.     Однажды отец решил зайти в пивную, выпить  кружечку.  Михаське  сказал,чтобы подождал на улице, но он увязался за отцом.     Пивная была в маленьком подвальчике. Пахло дрожжами  и  чем-то  мокрым.Отец взял кружку пива и сел за столик. Народу было невпроворот:  все  вокруггудело, шумело; пластами плавал седой дым.     Отец выпил кружку и хотел уже уйти, как его кто-то окликнул. К  столикумедленно, боясь расплескать пиво, двигался человек. В каждой руке он нес  потри пивные кружки.     - А-а, Седов! - сказал отец. - Пропиваешь состояние?     Седов не обиделся.     - Не угадал, - ответил он, - как  раз  обмываю  состояние.  Вот  коровукупил.     Он показал на какого-то старика - видно, колхозника.     - По поводу ценной покупки, - сказал он,  -  прими  кружечку.  -  Седовподул на кружку; хлопья пены полетели на пол.     Они выпили, и отец уже не посмеивался над Седовым, а  все  расспрашивалего о корове.     - Молочко буду теперь пить, - говорил Седов.  -  Ты  знаешь,  молоко  спивом, - во, говорят, выходит!     - Где же ты денег столько взял? - спросил отец. -  Корова-то,  поди-ка,и правда целое состояние стоит?     Седов захохотал. Лицо у него было и так круглое, будто блин с ушами,  акогда он смеялся, становилось еще круглее и глаза совсем закрывались -  однищелочки только.     - Хочешь узнать? - спросил Седов, наклонил свой блин к отцу и  зашепталему на ухо, хрипло похохатывая.     - Ну и скотина же ты, Седов! - сказал отец и поморщился, будто  зубы  унего заболели.     Михаська подумал, что сейчас Седов  вскочит,  грохнет  кулаком,  начнеторать, но он не грохнул и не заорал.     - Захочешь жить по-человечески, - сказал он ласково, - поймешь,  что  кчему.     - Я же воевал, - сказал отец, - в разведке  служил!  За  кого  ты  меняпринимаешь?     - Вольному - воля, - сказал Седов  серьезно,  и  Михаська  увидел,  чтоглаза у этого блина колючие. - Никто за рукав не тянет. Война - это одно,  амирная жизнь - другое. Тут  разведчики  не  требуются,  все  уже  разведано.Только выбирай...     Отец не ответил ему, кивнул, прощаясь, взял за  руку  Михаську,  и  онипошли домой. Отец застегнул воротник, глядел под ноги,  хмурился  и  молчал.Перед самым домом спросил:     - Хочешь, Михаська, молока с пивом?     Михаська мотнул головой: молока, конечно, можно, но зачем же с пивом?!     - А вот я, представляешь ли, хочу, - сказал отец  задумчиво.  -  Толькокак?     - Нет, лучше молоко отдельно. А пиво сам пей, - сказал Михаська.     Отец усмехнулся и положил на Михаськино плечо свою руку.     - Только как? - повторил он, будто и не слышал Михаську.     Про что это он?

4

     Мама затеяла стирку, а их прогнала. И они пошли в кино.     Фильм назывался "Маугли" - про то, как мальчишка жил в  джунглях.  КиноМихаське понравилось, но все  время,  пока  он  его  смотрел,  будто  что-тодавило на Михаську.     Вдруг его словно  ударило  -  марки!  Отцовский  альбомчик  с  марками,которые отнял Савватей. Там были такие же джунгли, как в фильме.     После кино они опять медленно пошли по  улице.  Отец  снова  глазел  посторонам и расстегнул воротник, и  Михаська  все  мучился  и  не  знал,  какрассказать о марках.     Если всю правду - стыдно, что отдал альбом  Савватею,  даже  не  ударилего. Если соврать что-нибудь... А отец вдруг рассмеялся и  сказал  Михаське,что, когда был маленький и прочитал книжку про Маугли, он  хотел  убежать  вАфрику. Да раздумал, потому  что  не  знал,  где  Африка  -  за  рекой  или,наоборот, в другой стороне.     Они засмеялись, Михаська покрепче сжал руку отца, и  марки  сразу  ушликуда-то в сторону. Эх, как здорово  идти  вдвоем!  И  хорошо,  что  мама  непошла, осталась стирать. Вдвоем с отцом лучше. Идут двое мужчин и смеются  -вот и все.     Вдруг отец словно врос в землю.     На асфальте, под забором, на деревянной  тележке  с  шарикоподшипникамивместо колес сидел безногий инвалид.     Одет он был во все военное: офицерское галифе, подрезанное и ушитое  наобрубках ног, и гимнастерка без погон.  На  гимнастерке  висели  медаль  "Заотвагу" и гвардейский знак.     Перед тележкой лежала перевернутая  пилотка  со  звездочкой,  а  в  нейвсегда были монеты и даже бумажные рубли - Михаська не раз видел  тут  этогоинвалида.     Однажды инвалид ехал на  своей  тележке  пьяный.  Когда  пьяны  обычныелюди, они шатаются на ногах, а  этот  мчался  на  своей  тележке  по  улице,подшипники жужжали, как самолеты, а он орал:     - Эх, раз-зойдись! Гвар-р-рдия едет!..     Улица шла под уклон, инвалид  разогнался,  отталкиваясь  деревяшками  сручками,  его  тележка  неслась  быстрее  машин,  а  он  все  разгонялся   иразгонялся, орал и орал. Вдруг крик стих, и  Михаська  увидел,  как  тележказацепилась за что-то и инвалид рухнул на землю.  Его  протащило  по  инерцииеще несколько метров, какие-то люди бросились к нему, чтобы  помочь,  но  онзаматерился и поднялся сам. Рукав гимнастерки был разодран. И вдруг  инвалидзаплакал пьяным голосом, прямо заревел на всю улицу;  и  прохожие  притихли,остановились, молча смотрели на него.  Даже  грузовушка  с  дровами  -  мимоехала - затормозила и тетка-шофер высунулась из кабины. А  инвалид  медленнопоехал сквозь людской коридор к своему месту у забора...     Весь город, наверное, знал его. Один отец не знал. Но  чего  же  стоятькак вкопанному? Михаська посмотрел на  отца.  Тот  не  отрываясь  глядел  наинвалида. Потом переступил с ноги на ногу, сказал негромко:     - Вон оно как, значит... Не пожалела война Серегу...     Инвалид был выпивши. Он дремал, не обращая внимания  на  людей,  иногдавздрагивал всем телом, просыпался и кричал:     - Подайте гвардейцу на сто грамм!     Он обводил улицу мутным, тяжелым взглядом, будто дразнил  всех:  ну-ка,мол, не подайте, хотя я и на водку прошу! Монеты глухо падали в  пилотку,  аон снова вешал на грудь нечесаную голову и всхрапывал.     Звездочка  на  перевернутой  пилотке  была  вниз  головой,  и  Михаськезахотелось подбежать к инвалиду, отцепить побыстрей  от  пилотки  звездочку,чтобы не пылилась она здесь, не лежала у ног прохожих, не просила  подаяния.Он подумал нехорошо  про  инвалида;  он  подумал,  что,  наверное,  безногийнарочно не снимает звездочку, и медали не снимает,  и  гвардейский  знак,  инахально кричит так тоже не зря - хочет просто побольше получить...  Но  тутже он представил себя без обеих ног, и ему стало стыдно  своих  мыслей.  Безног - это ужасно, это страшно, без ног же невозможно.     Михаська посмотрел на отца.     Тот  все  стоял,  внимательно  глядя  на  инвалида,  и  черная  морщинаразрезала лоб, и брови почти сходились на переносье.     - Здорово пьет, горемыка, - сказал он.     - А ты его знаешь? - спросил Михаська.     - Знаю, знаю... - быстро сказал  отец.  -  Как  же  не  знать,  воеваливместе. Да пойдем-ка!     Он крепко схватил Михаську за руку и потащил на другую  сторону  улицы.Отец шел быстро, и спокойствие и веселье, которые были  в  нем  только  что,враз куда-то исчезли. Он торопился,  будто  за  ним  кто-то  гнался,  кто-тоглядел на него, а отец не хотел, чтоб его узнали и догнали.     - А то увидит, не отвяжешься, - сказал он, снова взглянув на инвалида.     Михаська даже не сразу понял,  что  сказал  отец.  Только  что,  минутуназад, он  смотрел  на  инвалида  нахмурившись,  стиснув  зубы,  и  Михаськаподумал, что отцу,  наверное,  нелегко  смотреть  вот  так  на  человека,  укоторого война отняла ноги. Может, он подумал о себе - ведь и он мог  прийтис фронта таким же!     Михаська думал, отец жалеет инвалида, а он вон как...     Они перешли на другую сторону, и  отец  сразу  успокоился,  снова  сталвеселым.     Будто и не было инвалида.     Михаська представил себя на месте отца.  А  вместо  инвалида  -  Сашку.Неужели, неужели он смог бы,  как  отец?..  Рядом  воевали...  Конечно,  этоправда, что говорит отец. Будет Серега клянчить деньги на водку. Но  что  жетут поделаешь?     Михаська подумал, что хотел рассказать отцу про  марки,  про  Савватея,но сейчас это было таким мелким и никчемным...     Он только снова посмотрел на отца.     Долго-долго...

5

     А потом пришло первое сентября.     Весной, когда Михаська кончал четвертый класс,  он  думал,  что  теперьпридется переходить в другую школу. Он даже потихонечку  гордился,  что  ужекончил  одну  школу,  как  говорила  Юлия  Николаевна,   получил   начальноеобразование и теперь ему надо переходить в среднюю.     Это все-таки не так просто, не раз чихнуть - кончить  начальную  школу.Михаська первый раз в жизни сдавал экзамены и, конечно, страшно  боялся.  Ноизложение написал на пятерку и остальные экзамены, которые  Юлия  Николаевнапочему-то называла испытаниями,  сдал  хорошо  и  получил  свидетельство  обокончании начальной школы - большой белый лист, где были поставлены  отметкипо всем предметам.     Когда  Юлия  Николаевна  торжественно,  как  и  всем  ребятам,  вручилаМихаське лист, ему стало совсем грустно и не захотелось  никуда  переходить,ни в какую другую школу. Все ребята тоже говорили, что им никуда не  хочетсяуходить, что лучше  бы  всегда  здесь  учиться,  с  Юлией  Николаевной.  Онаулыбалась, говорила, что все равно она учит только до четвертого класса,  нотут их начальную школу переделали в семилетнюю смешанную, и  весь  Михаськинкласс остался в старой школе.     Так что первого сентября Михаська не пошел, а поскакал  в  свою  школу,будто кенгуру. Перед первым уроком он поиграл в чехарду во  дворе,  поспорилсо Свиридом, что орден  Красной  Звезды  ничуть  не  хуже  боевого  КрасногоЗнамени, потому что красная звезда и красное знамя ведь одно и  то  же:  онивсегда вместе и друг без друга не обходятся.     Потом загремел  звонок  -  Ивановна  вышла  во  двор  со  своим  меднымколокольчиком на деревянной  ручке,  у  которого  даже  язычок  оторвался  -столько он звонил, -  и  вместо  него  телефонным  проводок  была  примотанажелезная шайба, и потому колокольчик не звенел, а гремел.     Когда  они  расселись,  в  класс  вошла  Юлия  Николаевна  с   каким-точеловеком в очках, высоким и бритоголовым. Она ему еле до плеча доставала.     - Ну вот, - сказала, - вы совсем взрослые. Уже пятиклассники. Теперь  увас будет не одна учитель, а много. Учитесь дальше...     Она была в том же самом  платье,  что  и  в  День  Победы,  -  с  белымворотничком из кружев, а на платье два ордена Ленина.     Все ребята гордились Юлией Николаевной - еще бы, у нее было  сразу  дваордена! И каких! Ни у одного учителя во всем городе нет таких  наград.  Мамаговорила Михаське, что Юлия Николаевна была учительницей еще при царе -  вотсколько она уже работала!     Девчонки стали пищать, что  Юлия  Николаевна  от  них  уходят,  но  онапогрозила им пальцем и ушла.     Был  бы  Михаська  девчонкой,  он  тоже  бы  запищал,  ничего  в   этомудивительного  нет.  Он  вспомнил,  как  Юлия  Николаевна,  когда  они  былипервыши, вторыши, да еще и в прошлом году по  утрам,  перед  первым  уроком,доставала из своего портфеля серую коробочку и маленькую  ложку.  Потом  онаходила между партами  и  всем  давала  маленькие  сладкие  шарики  из  своейкоробки. Витаминки.     Витаминки-то все ели, причмокивая,  а  вот  когда  в  большую  переменуИвановна принесла ведро с зеленой водой - хвойным отваром,  Юлии  Николаевнеприходилось смотреть,  чтобы  кто-нибудь  не  выплеснул  отвар  в  цветочныегоршки - зеленая водичка  была  горькая  и  невкусная.  Юлия  Николаевна  неуходила в учительскую, заставляла всех пить и приговаривала,  что  это  питьсейчас надо обязательно.     По субботам после уроков она оставляла самых хилых ребят и вела к  себедомой. Дома она поила их горячим чаем, и  не  с  сахарином,  а  с  настоящимсахаром.     Михаська  тоже  пил  у  нее  этот  чай.  Юлия   Николаевна   что-нибудьрассказывала при этом интересное и говорила, чтобы все пили,  не  стесняясь,потому что от сладкого чая получается у человека много крови. Иногда  к  чаюбыл хлеб с маслом.     Юлия Николаевна поила чаем не только ребят из Михаськиного  класса,  нои из других, а маленькая Лиза, внучка Ивановны, ходила сюда, когда еще  дажеи не училась совсем.     Ивановна сказала однажды Михаськиной маме, что  за  два  ордена  ЛенинаЮлии Николаевне положено получать деньги. Она сначала отказывалась  от  них,а потом стала получать и на эти деньги покупала на рынке настоящий  сахар  ивитамины. А хлеб с маслом она покупает  на  свою  зарплату  и  говорит,  чтоживет она одна, поэтому, мол, ей хватит, а ребят накормить надо.     Такая была Юлия Николаевна. А теперь  она  уходила.  Снова  к  малышам.Будет учить их, как писать и считать. И снова будет кормить их витаминками.     Михаське стало горько. Он подумал, что Юлия  Николаевна  была  ему  какбабушка.     Он не знал,  какие  бывают  бабушки,  но,  наверное,  такие,  как  ЮлияНиколаевна.

6

     Теперь на каждом уроке - русском, математике,  истории  -  были  разныеучителя. Это оказалось интересно, потому  что  все  они  были  очень  разныелюди.     Бритоголовый математик Иван Алексеевич, которого за  круглую  голову  скруглыми, торчавшими  в  сторону  ушами  сразу  прозвали  Шариком,  Михаськепонравился, не то что Русалка - Нина Петровна.     Когда кто-нибудь из ребят выходил к доске и не мог  решить  задачу,  онне сердился, а удивлялся: в чем дело - ведь задача вон  какая  легкая,  -  апотом, когда наконец задача получалась, все  решали  еще  одну,  похожую,  итот, кому не повезло, уже быстро с ней разделывался и, хотя  получал  жалкуютройку с минусом,  уходил  на  свою  парту  красный  от  удовольствия.  ИванАлексеевич вообще очень любил плюсы и  минусы.  Он  ставил  двойки,  тройки,четверки с минусами и плюсами,  а  самыми  крайними  оценками  у  него  былиединица с минусом и пятерка с плюсом. Правда, такие отметки он ставил  оченьредко: например, если уж кто-нибудь  обманет  его  на  контрольной  или  такрешит задачку,  что  даже  учитель  удивится.  Однажды  Свирид  такой  номервыкинул.     После контрольной, когда раздавали тетради  с  отметками,  Шарик  вдругвызвал Сашку и сказал ему:     - А ты знаешь, Свиридов, у тебя ответ не сошелся.     Сашка опустил голову.     - Но  ты  все-таки  молодец!  -  сказал  Шарик.  -  Ты  решил   задачкупо-своему. Я тебе пятерку поставил. Даже с плюсом. Садись.     Сашка покраснел до макушки,  а  Иван  Алексеевич  встал  и  заходил  поклассу.     - Да! - говорил математик. - Трижды да! Пусть всегда вас  гложет  червьсомнения!     Михаська усмехнулся тогда:  за  что  это  его  должны  грызть  какие-точерви, но заметил - почему-то ребята реже стали звать учителя Шариком.     Кроме математики, Иван Алексеевич преподавал у  них  физкультуру.  Это,конечно, забавно: и на серьезной математике, и на несерьезной физкультуре  -один учитель! Михаська заметил, что Иван Алексеевич и сам  как  будто  этомуудивляется. Но учителей не хватало. А на физкультуре он даже иногда играл  сребятами в футбол, если в одной команде не хватало игроков.     Ходил Иван Алексеевич и на математику и  на  физкультуру  в  офицерскомкителе без орденов, только  на  груди  желтела,  краснела  и  снова  желтелатрехцветная полоска. Это означало, что у него два  тяжелых  ранения  и  односреднее. И, хотя у Ивана Алексеевича были целы  и  руки  и  ноги,  Михаська,видавший в госпитале у мамы тяжелораненых, жалел его.

7

     Ну а Русалка,  Нина  Петровна,  была  совсем  другой.  Русалкой  ребятапрозвали ее не за длинные волосы, а  за  то,  что  она  преподавала  русскийязык. Нина Петровна всегда  будто  куда-то  торопилась;  и  если  кто  плохоотвечал или забыл немного, она тут же сажала  на  место  и  ставила  двойку.Нужно было потом за ней ходить и клянчить, чтобы вызвала снова.     Ребята ее боялись и не  любили,  и  Михаська  тоже  не  любил.  У  ЮлииНиколаевны он за  изложение  на  экзаменах  получил  пятерку  и  считался  впрошлом году лучшим "русаком", а теперь выше тройки подняться никак не мог.     Однажды Нина Петровна вывела в его дневнике  жирную  двойку.  Это  былапервая двойка в новом году, и Михаська страшно расстроился,  тем  более  чтоурок был проще простого -  суффиксы  -  и  он  его  знал,  только  почему-торастерялся и не смог назвать примеры.     Он еле досидел до конца уроков и побрел куда глаза глядят.  Домой  идтине хотелось, он проводил Сашку Свирида, погулял еще и  неожиданно  для  себяоказался на рынке.     Рынок кишел народом. Какой-то солдат держал в обеих  руках  по  буханкехлеба  и  торговался  со  старухой.  Тетка,  обмотанная  в  цветастую  шаль,топталась возле деревянного забора, к  которому  кнопками  были  прикрепленыстранные картины - лебедь с женской головой, плывущий по гладкому  озеру,  ана берегу человек с кривой саблей на  боку.  Картины  были  все  одинаковые,только на одной из них у дядьки с  саблей  были  черные  усы  и  походил  ончем-то на Чапаева. Перед лебедями и Чапаевым на земле,  устланной  газетами,длинной шеренгой выстроились серые кошки. Кошки были гипсовые, с  дыркой  наголове, чтобы бросать туда монетки. Кошки-сберкассы.     Михаська побродил еще, прошелся по  барахолке,  где  торговали  ржавымигвоздями, засохшей краской и  довоенными  книгами,  посмотрел  на  клетку  сживыми петухами, которых доставал по  одному  дядька  с  носом,  похожим  накартошку, и пошел к выходу.     Он совсем было уже вышел, как  вдруг  словно  споткнулся.  Возле  урны,полной окурков, бумаг и еще какой-то дряни, стояла  Катька,  и  ее  окружалатолпа.     Михаська пробрался вперед и увидел рядом с Катькой корзину, из  которойторчали две большие бутыли. Из третьей она наливала  в  стакан  квас,  потомбыстро  ополаскивала  стакан  в  миске  и  наливала  снова.  На  улице  былопо-летнему жарко, хотелось пить, и торговля у Катьки шла бойко.     Михаська хотел было выбраться,  но  очередь  подтолкнула  его  прямо  кКатьке.     Катька вздрогнула, увидев Михаську, моргнула глазами от  неожиданности,но тут же спохватилась и протянула ему стакан с квасом.     - Пей, - сказала она.     Михаська взял стакан и выпил. Квас был невкусный, горьковатый.     - Выпил? - спросила Катька, и глаза ее потемнели. - Вкусно? -  спросилаона снова, и Михаське показалось, будто она чувствует себя виноватой.     Толпа тотчас оттерла Михаську, и он остановился, сбитый с толку.     Катька, семиклассница Катька, торговала на рынке квасом! Как  та  теткас картинами или мужик с петухами. Вот приведись ему торговать на базаре,  даон бы сгорел со стыда!     Когда мама вернулась с дежурства, Михаська усердно сидел над русским.     Ему казалось - это лучшая маскировка. Но если он старательно  глядел  вучебник, мама его всегда спрашивала:     - По какому?     И приходилось говорить.     - Ну, - сказала мама, бренча  кастрюлями,  -  повторяй  вслух.  Как  науроке. А я буду за учительницу. Так что не надейся...     Ссориться с мамой не хотелось: скоро должен вернуться отец - вдруг  онаему расскажет?     Михаська встал из-за стола, как на настоящем уроке.     - Суффикс, - начал он, - это часть слова...     Правило он знал, теперь надо было примеры.     - Например, коза - козочка, - сказал он. - Книга -  книжечка.  -  Опятьих не хватало, этих примеров!  Михаська  решил  фантазировать.  -  Двойка  -двоечка, - сказал он. (Мама чуть улыбнулась у плиты.) - Двойка - двоечка,  -повторил Михаська. - Мама - мамочка...     Мама засмеялась.     - Ладно, ладно, - сказала она, - не подлизывайся, не скажу...     В дверь стукнули, и Катька вызвала Михаську в коридор. Она  отвела  егов уголок и протянула красного сладкого петушка на палочке. Он видел  сегоднятаких на базаре. Какая-то толстая тетка держала в руках  поллитровую  банку,набитую петушками. Петушки высовывались из банки, их  было  много,  и  банкапоходила на удивительный сладкий цветок.     - На, Михасик, - сказала Катька. - Только очень тебя прошу,  не  говориникому.     Катькины глаза и вся ее фигура,  тонкая,  худая,  просили  Михаську  неговорить никому, что он видел ее на рынке торгующей квасом.     - Вот еще!.. - сказал Михаська. -  Что  я,  доносчик?  А  петуха  отдайЛизе.     Катька хотела было силой сунуть Михаське петуха, но  он  так  посмотрелна нее, что она сразу же пошла к себе.     - Спасибо, Михасик, - сказала она.     - Вот еще!.. - ответил Михаська, и ему стало жалко Катю.

8

     На другой день Нина Петровна  так  и  не  спросила  Михаську,  хотя  онвстретил ее в коридоре и очень-очень просил  вызвать  его.  Только  в  концеурока она, глядя в журнал, буркнула:     - Михайлов, если хочешь исправить двойку, останься после уроков.     Михаська остался. Он сидел в пустом классе, еще раз листая учебник.  Охи вредная эта Русалка! Сейчас будет гонять по всей книге, глядеть в  сторонуи вздыхать. А потом поставит тройку: мол, и это хорошо, скажи  спасибо,  чтоя добрая - видишь, сжалилась над тобой.     Дверь  открылась,  и  он  встал,  не  глядя  на  Нину  Петровну,  когдаповернулся - рассмеялся. Эта была  не  учительница,  а  бабушка  Ивановна  сведрами. Рядом с ней стояла маленькая Лиза.     - После уроков оставили? - спросила бабушка.     - Ага, - ответил Михаська. - Вот двойку получил.     - Поди-ка у Нины Петровны?  -  сказала  Ивановна.  Михаська  кивнул.  -Да-а... - вздохнула Ивановна. - Сердце у нее  тяжелое.  Известное  дело,  немать.     Лиза закатала рукава, смочила тряпку в ведре и  стала  вытирать  парты.Она раскраснелась, волосы падали ей на глаза, и Лиза  смешно  дула  на  них,оттопыривая  нижнюю  губу.  Ивановна  шваброй  терла  пол,   и   голова   еевздрагивала, будто от испуга.     Обе работали молча,  сосредоточенно.  Только  бабушка  Ивановна  иногдаостанавливалась, вытирала тыльной стороной ладони пот со лба и тут же  сновабралась за швабру.     Михаську  вдруг  будто  подхлестнул  кто-то.  Он  даже  покраснел.  Вотмаленькая Лиза и бабушка работают, а он сидит рядом с ними  и  листает  своюкнижку. Михаська закатал рукава, силком отобрал у  Ивановны  швабру  и  сталтереть ею пол. Но что-то у него плохо выходило с этой шваброй,  и  тогда  онвзял тряпку и стал мыть пол руками.     - Михасик, перестань, перестань! Михасик... - говорила бабушка,  но  онне переставал, и у него это здорово быстро выходило.     Потом они перешли в другой класс,  и  Михаська  снова  мыл  там  пол  иругался, что ребята так много сорят и оставляют после  себя  столько  грязи.Он находил на полу ржавые перышки, стружку от карандаша,  а  в  одном  местечуть не напоролся на иголку.     Они кончили, когда стало уже темнеть, а Михаська спохватился,  что  егождет Нина Петровна. Он скатился по лестнице и заглянул в  учительскую.  НинаПетровна уже ушла, и Михаська пошел наверх за сумкой.     - Только не говори бабушке, - сказала ему Лиза. - Она расстроится.     С нижнего этажа пришла Ивановна.     - Золотой ты мальчик, Михасик, - сказала она, собираясь.  -  Смотри-ка,вдвое быстрей управились.     Лиза принесла большой кулек. В  нем  были  корочки  от  черного  хлеба,огрызки, даже попадались целые куски. Ивановна стала складывать их в  сумку,тихо приговаривая, будто сама себе:     - Ну вот и хорошо... Хорошие корочки.     - Зачем это? - спросил Михасик.     - Для кваса, Михасик, для кваса, -  сказала  Ивановна.  -  Мы  из  этихкорочек квасок  варим  и  продаем.  Выручает  нас  маленько  квасок,  да  небольно-то...     Михаська вспомнил Катьку с бутылью, с  корзиной,  торгующую  квасом  нарынке, вспомнил петушка, которого  она  принесла,  и  ему  стало  смертельностыдно за то, что Катька увидела его тогда. Ведь мог бы он пройти  мимо,  нелезть к ней да еще и пить квас, будто говорить: "А я тебя видел!"

9

     Теперь, выучив уроки, Михаська часто приходил  к  бабушке  Ивановне,  кЛизе и Катьке, и вся жизнь маленькой семьи была у него как на ладони.     Он  помнил  Катину  и  Лизину  мать,  ее  высокий  рост,  белое   лицо,удивительно белое, будто  в  муке,  да  еще  зеленое  пальто,  перешитое  изшинели.     Все несчастья свалились  на  Ивановну  и  девчонок  сразу,  без  всякойпощады.     Перед войной Катька и Лиза жили с матерью у отца, на  границе.  Он  былвоенный. Когда началась война, он сразу же отправил семью к Ивановне.  Поездс беженцами шел долго; и, когда Катька с Лизой и матерью  приехали  наконец,Ивановна показала им похоронную.     Немного оправившись от горя, мать устроилась на работу.  Эвакуированныхв то время приезжало много - каждый день не по одному эшелону; найти  работуоказалось трудно, и  она  нанялась  на  хлебозавод  развозить  по  магазинамдеревянную тележку с хлебом. Было  на  заводе  одно  преимущество  -  иногдаможно выпросить у  работниц  пекарного  цеха  кусок  хлеба,  а  то  и  целыхполбуханки. Это строго каралось. Если  кого-нибудь  из  рабочих  хлебозаводаохранники задерживали с хлебом, его немедленно отдавали  под  суд,  но  естьбыло нечего, Катька и Лиза голодали, а их мама рисковала.     Тележка, которую она возила, налегая грудью на деревянную  перекладину,была не очень уж и большая, и здоровому да сытому человеку катать  ее  вовсене трудно. Но мать их после смерти отца постоянно болела, недоедала  да  ещеи вставала посреди ночи, часа в три, потому что к этому  времени  хлебозаводдавал выпечку и приходилось стоять в очереди вместе с  такими  же  худыми  ибледными женщинами в белых халатах, с такими  же,  как  у  нее,  деревяннымитележками, чтобы нагрузить хлеб и везти по магазинам.     Бывали у мамы несчастья, потому что иногда она  не  успевала  сосчитатьбуханки, которые ей выдавали, и случалось, что хлеба не хватало.  Это  было,правда, редко, но если не хватает одной буханки, это  значит,  плати  рублейтриста за нее на рынке. А откуда у них такие деньги?     Случалось и другое, когда  усталые  раздатчики  тоже  обсчитывались  набуханку-другую, им было  легче,  с  них  не  спрашивали  так  строго,  да  иодна-две буханки за смену не так уж страшно для  завода,  и  тогда  мать  ихутаивала, приносила домой. Девчонки прыгали,  отламывали  горбушки,  а  матьглядела на них и беззвучно плакала. Она, наверное,  стыдилась,  что  кого-тообманывала, но голод сильней стыда, да еще если голодают дети.     Тележка  у  мамы  Лизы  и  Катьки  была  старая;   случалось,   у   нееобламывалось колесо.     Михаська шел однажды куда-то, была слякотная осень, и вдруг  он  увиделу обочины дороги мать Лизы и Катьки, стоявшую на коленях  возле  тележки  сосломанным колесом. Она пыталась  починить  ее,  надеть  колесо  на  ось,  нотележка была с хлебом, а  хлеб  был  сырой,  -  на  полкило  выходил  совсеммаленький кусочек, говорили тогда, что в хлеб нарочно добавляют  воды,  -  иона  не  могла  поднять  покосившуюся  набок  тележку.  Михаська  подошел  ктележке, попробовал помочь ее поднять, но что он мог тогда, в сорок  первом?Такой-то замухрышка.     Тогда мама Лизы и Катьки попросила его сходить на хлебозавод,  сказать,чтоб послали кого на помощь, и Михаська сбегал, дождался,  когда  выйдут  изпроходной три женщины, тоже развозчицы, и привел их к тележке.     В  другой  раз  Михаська  увидел,  как  рядом  с  матерью,  напирая  надеревянную перекладину руками, шла Катька.     Начинало подмерзать, грязь сделалась  гладкой,  к  тележку  заносило  всторону. Михаська подбежал  тогда  к  ним,  запрягся  третьим  в  упряжку  иподумал, что, наверное, со стороны они походят на людей с картинки,  которуюон видел в довоенном журнале. Оборванные люди тянут по реке баржу. Только  иразницы, что они не такие уж оборванные.     Беда  случилась  тогда  же,  осенью  сорок  первого,  буквально   черезнесколько дней после того, как Михаська помогал Катьке и ее маме.     Рано утром, было совсем еще темно,  в  коридоре  вдруг  раздался  дикийкрик. Михаська вскочил. Мама в одной рубашке выбежала  в  коридор  и  быстровернулась, такая бледная, что даже в темноте было видно.     Она зажгла керосиновую лампу и долго сидела молча, сжав губы.  Михаськатормошил ее, спрашивал, что случилось, хотел сам выйти  в  коридор,  но  онаего не пустила, а потом сказала, что маму Лизы и Катьки задавила машина.     Михаська не поверил,  снова  пошел  к  двери,  но  мама  схватила  его,закрыла дверь на ключ и легла. Ее знобило. Может, подумала: а что, если  воттак же случилось бы с ней? Куда бы делся тогда Михаська?  Ведь  ни  бабушки,никого у них нет. Значит, в детдом.     Михаська ходил на похороны вместе с мамой.  Развозчицы  хлеба  сняли  сдвух  тележек,  которые  они  всегда  возили,  хлебные  фургончики,  тележкисоединили  между   собой.   Кто-то   принес   еловые   ветки.   Ветки   былиудивительные - серебристые, почти  белые  и  очень  красивые.  Они  были  отсеребристой  ели,  нарубили  в  ботаническом  саду.  Еловыми  лапами  убралисдвоенную тележку, на нее поставили тесовый гроб. Потом развозчицы  вытащилииз сумок белые халаты и надели  их  поверх  пальто.  Затем  они  взялись  затележку со всех четырех сторон, человек  двадцать  в  белых  халатах  поверхпальто, и покатили гроб в сторону кладбища.     Они шли  тихо;  наверное,  никогда  так  тихо  не  возили  они  хлебныетележки. Гроб был заколочен - Михаська так и не увидел больше  маму  Лизы  иКати. Девочки шли, взяв под руки  бабушку,  у  Ивановны  почему-то  трясласьголова. Она совсем поседела за эту ночь.     Потом Михаська узнал, что хлебную тележку, которую везла мама Катьки  иЛизы, занесло  на  гололеде,  а  вслед  за  ней  шел  грузовик,  шофер  сталтормозить, и машину тоже понесло по скользкому льду прямо на тележку...

10

     Катька сказала Михаське через несколько дней,  что  шофером  тоже  былаженщина; она шла на похоронах рядом  с  ними,  но  Михаська  ее  не  заметилтогда.     Он увидел ее позже.  Это  была  пожилая  тетка.  Удивительно,  что  онаводила машину, но кем только тогда  не  работали  женщины!  Тетка  приносилаИвановне муку - она ездила в какую-то деревню  и  выменяла  там  на  что-то,потом приносила деньги - и это было  уже  при  Михаське,  он  готовил  тогдауроки с Катькой - и еще много раз приходила, и так ходила  всю  войну,  покавдруг не исчезла. Ивановна узнала потом:  тетка  эта,  такая  неприметная  ималенькая, что Михаська никак не мог ее запомнить, умерла от сыпного тифа.     Бабушка Ивановна плакала, и  Михаська  удивлялся  тогда,  что  это  онаплачет - ведь эта тетка  задавила  ее  дочь  и  оставила  девчонок  круглымисиротами.     Но Ивановна плакала так, будто  потеряла  родного  человека;  она  ведьдаже в суд ходила, просила, чтоб эту тетку не  судили,  когда  она  задавилаКатькину и Лизину маму.     "Она ведь тут ни при чем", - говорила Ивановна,  хоть  у  нее  и  сталатрястись голова после этого "ни при чем".     С того времени, как погибла  главная  кормилица,  жить  Ивановне  и  еедевочкам стало совсем плохо. Школа, где учился Михаська, была прикреплена  кстоловой Э 8, и ребятам давали талоны на разовое питание. Но за  эти  талонывсе равно надо было платить. У Ивановны на талоны для Катьки  и  Лизы  денегне хватало, и она брала только для Лизы.     К Михаське, когда он  ел,  не  раз  подходили  какой-нибудь  пацан  илидевочка и  говорили:  "Оставь  немного".  Или  просто  садились  напротив  иглядели в тарелку, не оставит ли там Михаська картошину или супчику на  дне.Таких ребят было много, их прозвали шакалами из восьмой  столовой.  Михаськавсегда выглядывал  в  их  разноликой  толпе  Катьку  -  она  тоже  считаласьшакалкой. Катька стыдилась своего прозвища, стыдилась  просить;  она  простоиногда проходила мимо  столов,  и  если  оставался  кусочек  хлеба  или  ещечто-нибудь, она брала, но  никогда  не  подходила,  если  человек  сидел  застолом, и не глядела ему в рот.     Михаська высматривал Катьку, махал ей рукой. Она краснела, хотя чего  жей краснеть перед Михаськой, но к столу шла, и  Михаська  всегда  делился  сней и первым и вторым и оставлял полстакана киселя.     Правда, потом у него жужжало что-то в  животе  и  до  вечера,  пока  непридет мама, не раз побегут голодные слюнки, но не позвать  Катьку,  похожуюна скелет - только глаза блестят, - он не мог. Он вспоминал войну,  как  тамсражаются бойцы - ведь делятся, наверное, последним куском друг с  другом  имахорочку делят, - и ему становилось стыдно  от  одной  мысли,  что  он  всехотел съесть сам и не позвать Катьку.     Был еще и такой случай, это как раз при Михаське все произошло.  Как-тоМихаська пришел к Катьке, а ее не было, дома сидела Лиза и плакала  горькимислезами,  глядя  на  булочки-посыпушки,  которые  лежали  на  фанерке.  Лизасмотрела на  булочки,  шмыгала  розовым  носом  и  рукавами  утирала  слезы.Оказывается, утром бабушка подняла Лизу и Катьку ни свет ни заря, они  пошлив хлебный магазин и  отоварились  белыми  булочками,  посыпанными  какими-тосладкими крошками. Это считалось великим счастьем, потому что булочки  можнобыло отнести на базар, там продать дороже и купить вместо них много  черногохлеба.     Прежде чем пойти на рынок,  бабушка  Ивановна  ушла  в  школу,  а  Лизаосталась одна с булочками. Она долго смотрела на них, смотрела, потом  сталаслизывать с одной булочки сладкие крошки. Когда она слизала, ей  показалось,что с булочкой ничего особенного не произошло -  булочка  как  булочка,  онаведь не откусила ее, а просто слизала крошки. Так  слизала  Лиза  крошки  совсех булочек и вдруг увидела, что они стали голые, без крошек-то,  несладкиеи их не купят, и вот сидела, пускала пузыри.     Михаське стало жалко Лизу; он  ее  утешал  как  мог,  а  сам  про  себяподумал, какой он стал жалостливый, как какая-то старуха, прямо  по  всякомуповоду всех жалеет; надо  бы  дать  этой  Лизке  по  загривку  как  следует:соображать же надо - лишила всех куска хлеба, но  дать  по  загривку  ей  немог. Очень уж Лиза была прозрачная какая-то.     Тут пришла бабушка. Увидела булочки без  сладких  крошек,  остановиласьна пороге, увидела зареванную Лизку, постояла, помолчала,  потрясла  сильнееголовой да так ничего и не сказала. Ушла за буфет.     Это все было в войну,  а  теперь  война  кончилась.  Только  ничего  неизменилось в семье у бабушки Ивановны. Так же, как раньше,  делала  Ивановнакотлеты из картофельных очисток, ходила по воскресеньям с девчонками  в  леспо грибы, по ягоды, по желуди;  желуди  она  жарила  на  противне,  а  потоммолола, получался желудевый кофе. Летом они  ели  щи  из  крапивы,  собиралищавель - летом можно было жить, а вот к осени,  к  зиме  становилось  совсемхудо. Картофельный участок, который давали Ивановне, был мал,  и  она  сковагоревала, как станут они зимовать.     Теперь осенью у них часто висел замок на  двери.  Катька  после  уроковзабирала Лизу,  и  они  шли  на  картофельное  поле  выбирать  маленькие,  сноготок, клубеньки из земли, потому  что  такие  только  и  оставались,  всепокрупнее убирали подчистую.  Или  торчали  у  овощехранилища  с  сумками  иждали, когда упадет случайно турнепсина, репа или морковка.  Сумки  Ивановнасшила  им  из  разных  лоскутков,  какие  нашла,  и  девчонки  походили   напобирушек.     Михаська  знал,  что,  когда  погибла  мать,   к   Ивановне   приходилиразвозчицы хлеба,  предлагали  отдать  Катьку  и  Лизу  в  детский  дом  илипредлагали найти каких-нибудь богатых  бездетных  людей,  которые  бы  взялидевочек. Что до богатых - такие, наверное, были,  а  может,  и  нет,  а  вотбездетные наверняка  были.  У  некоторых  эвакуированных  по  дороге  в  тылпогибли дети. Они очень горевали и готовы были, не глядя ни  на  что,  взятьребенка.     Но Ивановна кричала на развозчиц, плакала, прижимала к  себе  девчонок,и женщины отступились. Только иногда приносили хлеба с завода.     Катя  хотела  уйти  из  школы,  даже  уже  нашла  место   судомойки   вгарнизонной столовой, но бабушка Ивановна сказала, что, пока жива,  работатьей не даст, пусть учится, кончает десятилетку и поступает в институт, а  тамбудет легче, потому что в институте платят стипендию...

11

     Михаське очень нравился завод, где работал отец.     Правда, он там не бывал ни разу,  но  труба  завода,  самая  большая  вгороде, коптила ночью и днем, а у ворот стояли часовые, как на границе.     Отец ходил теперь не в гимнастерке, а в  простой  рубашке.  Но  это  небеда: зато отец - мастер! Михаська всем говорил, что  отец  у  него  мастер.Значит, из всех рабочих - рабочий. Мастер на  все  руки  -  не  зря  же  такговорят.     А что отец  мастер  на  все  руки,  Михаська  ни  на  вот  столечко  несомневался.     Вон он как железо гнет, ведра паяет, плитки чинит.     Михаська теперь не слонялся по городу  после  школы,  а  скорее  мчалсядомой, хватал кусок хлеба и торопился побыстрее выучить уроки.     К приходу отца все должно быть готово, и как следует  готово,  конечно,чтоб отец не смог отправить его учить  уроки,  чтоб  он  мог  только  веселопоглядывать на Михаську и говорить с ним о серьезных делах.     А дела были серьезные!     Отец принес  откуда-то  паяльник,  приладил  на  край  стола  маленькиетиски, и комната  их  стала  походить  на  мастерскую.  Полкомнаты  занималистарые ведра, тазы, примусы, керогазы, плитки, замки.  Отец  осторожно  бралкаждую  вещь,  осматривал  ее  внимательно,  прикидывал,   как   ее   скореепочинить, - и начиналось!..     Руки у него летали будто птицы, да так легко, умело летали,  словно  они не воевал вовсе, не стрелял по фашистам, а только  тем  и  занимался,  чточинил ведра и прочее имущество.     Хозяйки со всего квартала, узнав, что отец никому не отказывает  и  всеумеет чинить, несли ему свое барахло. Отец  улыбался,  кивал  в  угол,  чтобтуда поставили ведро или примус, говорил, когда  можно  за  ними  прийти,  иснова латал, чинил, ремонтировал всякую всячину.     Однажды к ним пришел с патефоном в руках тот дядька, с  лицом,  похожимна блин, - Седов.     Отец подвинул Седову  табуретку,  стал  внимательно  рассматривать  егопатефон.     - Ну как, пьешь пиво с молоком? - спросил отец.     - Пью, милый, пью, - заулыбался Седов, - и еще закусываю. А  ты,  поди,завариху ешь?     Отец посмотрел на Седова внимательно, и  Михаське  показалось,  что  онкинет сейчас патефон в этот белый круглый блин. Но отец  патефон  не  кинул,ничего не сказал Седову.     - Тяжело, наверное? - серьезно, не улыбаясь,  спросил  Седов.  -  Послеработы снова работа. Я ведь сам...     - Ладно, - прервал его отец,  -  сам  с  усам!  Приготовь  денежки,  небесплатно делаю.     Седов засмеялся, встал, подошел к двери.     - Само собой, - сказал он,  -  само  собой,  а  как  же?  Только  мелкоплаваешь, Михайлов, мелко.     Отец взглянул на Седова, хотел встать, но тот уже прикрыл дверь.     Отец долго молчал. Работал яростно, будто кто его  разозлил.  Потом  онвдруг задумался, положил паяльник  на  стол,  да  неосторожно  -  задымиласьклеенка.     - Черт возьми! - зло выругался отец.     Прибежала из коридора мама, увидела, что случилось, и засмеялась:     - А я думала, тут пожар!     Отца будто кто хлестнул.     - "Пожар"! - заорал он.     И Михаська даже рот раскрыл. Что это он? Что с ним случилось?  На  мамузакричал.     Отец швырнул таз, который паял, и заходил  по  комнате  как  маятник  -взад-вперед, взад-вперед. Мама подошла к нему, взяла его за плечи.     - Ну что ты? - сказала она. - Успокойся...     Она смотрела на отца, как тогда, в тот длинный первый день, и глаза  еепоходили на два кусочка неба.     - Устал ты, - сказала она. -  Ну  отдохни.  Чего  ты  волнуешься?  Грехобижаться. Живем как люди, не хуже.     Отец вырвался, снова заходил по комнате.     - "Как люди"! - крикнул он. - Вот именно, как люди.  -  Он  остановилсяперед мамой и сказал ей хрипло, будто мороженого наелся: - А я не хочу,  каклюди! Не хочу, слышишь! Я хочу лучше, чем люди! Или я не заслужил?     Михаська смотрел во все глаза. Таким отца он никогда не  видел.  Толькочто смеялись они, говорили о чем-то - и вдруг такое. Что с ним?     Отец прошелся по комнате еще и  еще,  потом  вдруг  остановился,  обнялмаму.     - Зло берет, понимаешь? - сказал он  обычным  голосом.  -  Целый  вечерсижу - семь тазов запаял.     Как гроза. Налетела, просыпала на землю молнии и умчалась дальше.  Отецснова взялся за работу.     Михаська подсел к нему.  Отец  научил  его  зачищать  металл  и  паять.Правда, паять Михаська умел еще плохо, но зачищал, как заправский мастер.     Он привел однажды Сашку Свирида к себе домой, так  тот  до  темноты  неуходил, пока отец не дал ему ведро чуть-чуть попаять. Теперь  Свирид  каждыйдень в гости к Михаське просится.     Одна  мама  всем  недовольна.  Нагремится  своими   кастрюлями,   сядетнапротив Михаськи с отцом и вздыхает.     Раз вздохнет, два. Отец оторвется от какого-нибудь примуса, подойдет  кматери, поцелует ее.     - Да я понимаю, - скажет мама, и глаза  ее  станут  печальными,  словноплакать ей хочется.     - Что зарплата? - говорит отец. - На зарплату только прожить...     За ремонт отец берет деньги. Когда хозяйки спрашивают -  мол,  сколько,он смотрит в угол, где лежит всякое барахло  для  ремонта,  и  тихо  говоритсколько. А потом не глядя сует деньги в карман.     Вечером, когда мама  и  Михаська  уже  лежат,  отец  долго  еще  паяет,стучит. Наконец открывает форточку и моет руки.     Потом  он  достает  из  кармана  смятые  рубли,   трешки,   пятерки   иразглаживает их ладонью, складывает стопкой и идет  спать.  Теперь  руки  онуже не моет, ложится рядом с мамой. А мама ведь  говорит,  что  после  денегруки надо мыть, потому что деньги переносят инфекцию.     Отец ложится, а мать ничего не говорит.     Она и тогда ничего не сказала.     Бабушка Ивановна принесла отцу тазик запаять. Она в нем белье  стирает.Отец тазик запаял, и тоже  посмотрел  в  угол,  и  тоже,  как  всем,  сказалИвановне тихо:     - Два рубля.     И Михаська видел, как растерялась Ивановна,  как  оставила  она  тазик,пошла в коридор, а потом принесла два рубля. Михаська смотрел на маму -  онабренчала кастрюлями совсем рядом и видела, видела же все. Но мама ничего  несказала.     - Это же Ивановна! - сказал Михаська отцу, глядя  на  него  так,  будтовидел в первый раз. - Ивановна, понимаешь?  Они  плохо  живут.  У  них  матьзадавили.     Отец удивленно посмотрел на Михаську и ответил:     - Ну и что?     Словно ничего не случилось. Не было. Не  произошло.  И  мать  громыхалакастрюлями.     Михаська смотрел на отца со страхом, с ужасом, с обидой, и в  глазах  унего стояли слезы. Отец снова взглянул на него и снова ничего не заметил.     Не захотел.     И тогда Михаська вспомнил инвалида.

12

     Ох и хитрый человек эта мама!     Только потом понял  Михаська,  почему  она  тогда  молчала.  Почему  несказала ничего...     Просто она хоть и вздыхала и говорила иногда,  скоро  ли  кончится  этамастерская, чтоб можно белую скатерть на  стол  постелить,  а  сама-то  быларада-радешенька, что все так получается. Что наконец-то все  дома:  сын  безслова уроки учит, даже троек почти нет, а муж не бегает  по  пивнушкам,  какнекоторые, сидит дома, говорит с сыном, паяет себе ведра.     Мама  и  сама  бы,  наверное,  с  удовольствием   попаяла,   постучала,поскоблила  эти  тазы  и  ведра,  да  ведь  хозяйство:  надо   и   накормитьмужиков-то, и постирать.     Краем  уха  и  она,  конечно,  слышала,  как  рассказывает  отец   ему,Михаське, про войну, про то, как дрался с фашистами врукопашную,  и  как  затанками в атаку шел, и как в госпитале лежал... Ну  и,  конечно,  про  орденКрасной Звезды. За что его получил.     Ходил он однажды в разведку и подорвал  легковую  машину  с  офицерами.Офицеров убило: только один, с портфелем,  жив  остался.  Приволокли  его  вштаб как "языка" и оказалось, что гитлеровец очень важный, а еще важнее  егопортфель.     Михаська подумал, что вроде про это он даже  в  газете  читал.  Неужелипро отца писали? В общем, все это мама слушала, и все это  видела,  и  оченьрадовалась, глядя, как Михаська с отцом сидят разговаривают  и  даже  ее  незамечают.     Это уж Михаська потом понял.     Но после того случая  мама  пришла  вдруг  к  Ивановне  и  принесла  ейведерко картошки. Еще прошлогодней. Остатки. А потом положила  на  стол  дварубля и сказала:     - Ивановна, ты извини, тут Виктор ошибся.     Ивановна  стала  уговаривать  маму,  чтоб  она  взяла  эти  два  рубля:все-таки, мол, отец  работал,  а  за  работу  пока  что  надо  платить,  всеправильно, не  при  коммунизме  живем,  -  но  мама  наотрез  отказалась,  иМихаська видел, что маме неудобно за отца. Стыдно.     И тогда он понял, это не отец вернул. Это  она  сама.  Значит,  она  несогласна с отцом, раз ей стыдно. И может быть, тогда, когда она  промолчала,ей было в сто раз труднее, чем Михаське, и в тысячу раз  обиднее,  что  отецтак сделал.     А она промолчала. Не сказала ни слова.     "Почему?" - думал Михаська и не мог понять. И только потом  понял,  чтомама промолчала, потому что любит и Михаську и отца, любит всю  их  семью  ине хочет, чтоб хоть самая маленькая беда случилась в ней.     Она просто смолчала и исправила все за отца.  А  он  так  ничего  и  неузнал.     "Но почему он не сам, - думал Михаська, - почему не сам? Почему он  таксделал, отец? Почему он такой?"

13

     Однажды Михаська опоздал на первый урок. Ну, на  какую-нибудь  минутку.Хорошо, что математика была: Иван Алексеевич пустил.  Русалка  бы  -  ни  зачто!     Михаська сел на свое  место,  достал  тетрадку.  Смотрит  -  Сашка  емусемафорит. Михаська не понял. Так Сашка до конца урока все ерзал и  на  негооглядывался. В переменку кивнул Михаське, подозвал к себе.     - Смотри, - сказал Сашка.     На дне его кирзовой сумки  лежал  настоящий  кинжал.  Со  свастикой  наручке. Вдоль лезвия тянулись два едва заметных желобка.     - Это чтоб  кровь  стекала...  -  Сашка  повел  лопатками,  выпиравшимииз-под рубашки, будто холодно ему стало. - Я эту свастику - напильником.     Михаська представил себе фашиста, который таким, кинжалом  замахиваетсяна партизана - связанного, избитого, - и мурашки  пошли  у  него  по  спине.Таким огромным - почти в две ладони - и в человека...     Сашка рассказал, что вчера был  на  военной  свалке.  И  если  Михаськахочет, можно  еще  сегодня  сходить,  только  тихо,  без  разговоров,  а  томальчишки увяжутся, и тогда не проберешься - свалку охраняют.     Но охранял  свалку  один  старик  с  берданкой  и  в  военной  фуражке.Наверное, так натянул, для форса. Или для страха - чтоб боялись его. С  трехсторон свалку окружала колючая проволока,  с  четвертой  было  свободно.  Нотам, рядом с железнодорожным тупиком, стояла будка охранника.     Мальчишки лежали под кустом и  ждали,  когда  деду  в  фуражке  надоестходить и он уйдет в сторожку, да дед  оказался  неутомимым  -  все  топал  итопал вокруг колючки, которой была загорожена свалка.     А за колючей проволокой чего только  не  было!  Исковерканные  танки  сбелыми крестами,  пушки  с  расщепленными  и  загнутыми  стволами,  разбитыелафеты и даже хвост самолета. Горы железа  разломанного  фрицевского  оружиявалялись тут - нестрашные, разбитые навсегда.     Наконец ребята дождались своего: ушел старик с берданкой в сторожку.     Они поползли к проволочному ограждению. Михаська сразу представил,  чтоон разведчик и ему надо взорвать склад оружия. Извиваясь как  змея,  работаялоктями и коленками, он пополз по траве, оставляя чуть приметный  след.  Воти проволока. Натянута туго - не отогнешь.     В  одном  месте  под  проволокой  была  какая-то   ложбинка.   Михаськаперевернулся на спину, прижался к земле и прополз под колючкой.     Лазать по железу приходилось осторожно: и не только потому,  что  можнобыло наступить на что-нибудь и загрохотать на всю свалку, но и  потому,  чтожелезо  во  многих  местах  было  рваное,  безжалостно  разодранное,  видно,снарядами, с острыми зазубринами, и очень легко можно было порезаться.     Михаська с Сашкой  поцелились  из  разбитой  пушки,  поискали,  нет  лигде-нибудь пистолета, и залезли в люк разбитого танка без гусениц.     Ржавые танковые колеса врезались глубоко в землю и уже обросли  травой.Сашка сел за какие-то рычаги - наверное,  там  место  водителя,  а  Михаськастал командовать, как на корабле: "Право руля!  Лево  руля!"  Он  просто  незнал, как командуют на танке.     Потом Сашка показал Михаське темные пятна на железной стенке.     - Это кровь! - сказал он.     Михаська присмотрелся. Не скажи Сашка, он никогда бы  не  подумал,  чтоэто высохшая кровь. Просто какие-то пятна.     "Человека уже нет, - подумал он, - а кровь осталась".     Он тут же одернул себя: не человека, а фашиста, - но  все  равно  сталокак-то тоскливо и неприятно.     Они уже решили  выходить,  и  вдруг  Сашка  показал  Михаське  гранату.Настоящую немецкую гранату. Длинную, с вытянутой деревянной ручкой.     - Здорово! - прошептал Михаська. - Сейчас рванем!     Они уже совсем решили выходить, и  вдруг  за  танком  что-то  загудело,загрохотало.     - Поезд!.. - шепнул Сашка. - Бежим!     Они выскользнули из танка.  На  железнодорожный  тупичок  возле  свалкиподогнали товарный поезд. Паровозик был маленький, пыхтел,  ухал,  шумел,  асам еле двигал тяжелую махину.     Мальчишки быстро проползли под проволокой, а дальше  побежали,  уже  нетаясь. Но их никто не заметил. Старик с берданкой стоял у паровоза, курил  смашинистом. Огромный кран на платформе скрипнул, развернулся и склонил  свойклюв к танку, в котором они только что сидели.     Было слышно, как натужно  застонали  тросы,  танк  нехотя  вздрогнул  ипополз вверх.     - Все, - сказал Сашка, - капут!     Михаська представил, как этот танк кинут в огромную кипящую печь, и  онтотчас исчезнет, расплавится, сделается жидким,  и  те  пятна  крови  внутрибашни исчезнут тоже, исчезнут навсегда.     И он сжал зубы. Ему ни  капельки  не  было  жалко  этого  фрица,  этогофашиста.  Ведь  из  своего  танка  он  стрелял  по  нашим!  Может,  даже  поЛенинграду стрелял, по нашим бойцам, по таким ребятам, как Сашка.     Пушки с загнутыми и расщепленными  стволами,  лафеты,  хвост  самолета,горы фашистского железа медленно перебирались на платформу.     Война кончилась, и теперь увозили в печь остатки ее.  Как  хорошо,  чтоувозили все это!     Михаська вспомнил День Победы. Все обнимались и целовались.  Он  думал,будет что-то необыкновенное, удивительное. Может, земля всколыхнется?     Но ничего такого не было. Даже день  самый  обыкновенный  -  серый,  невесенний.     Михаська орал,  обнимался,  радовался,  как  все,  но  он  пока  толькочувствовал ее и знал, что она пришла.     А теперь он увидел ее.     Вот она какая, победа! Торжественная. Тихая. И какая могучая!     В тишине поскрипывали тросы крана, гудел  мотор,  а  железины,  которыеубивали, покорно  поднимались  на  свою  последнюю  смерть.  Они  никому  нестрашны, эти военные обломки, когда-то убивавшие людей. А теперь они  должныперестать существовать вообще.     Михаська лежал, пораженный всем этим.     Сашка толкнул его в бок и вдруг крикнул:     - Смерть фашистским захватчикам!     Он вскочил, и что-то мелькнуло в  его  руках.  Сашка  тут  же  упал,  итеплая волна прокатилась  по  Михаськиному  затылку.  В  ушах  зазвенело  отгрохота.     Они побежали.     Они отдали свой салют победе.     Из ста двадцати двух артиллерийских орудий.

14

     В городе строили большой завод.     Иван Алексеевич объявил им, что на новом заводе будут делать не  пушки,не снаряды, а тракторы. Чтобы они пахали землю. Чтобы росло  побольше  хлебаи поскорее отменили карточки.     Вот это будет заводище так заводище! На  огромном  пустыре  за  городомдень и ночь тарахтели  экскаваторы,  черпали  своими  ковшами  землю.  Заводстроил весь город. Рабочие с других заводов,  все  учреждения.  После  сменылюди шли на стройку и работали там до самой ночи.     Однажды Иван Алексеевич сказал им, что теперь их школа должна пойти  настройку, настала их очередь,  и,  конечно,  пойдет  самый  старший  класс  -пятый.     Работа у них оказалась хоть и  легкая,  но  очень  важная.  Они  пилилибревна, но не на большие чурки, как для печки,  а  на  маленькие  кругляшки.Потом  эти  кругляшки  кололи  на   чурбашечки.   Это   было   топливо   длягазогенераторок, которые возили от экскаваторов землю.     Михаська с Сашкой пилили до зеленых кружочков в глазах и  только  тогдаотдыхали.     С площадки, где скрипели пилы,  был  хорошо  виден  котлован.  Все  тамдвигалось. Ворочались  экскаваторы,  одна  за  другой  подходили  машины,  апоближе к  ним  люди  копали  землю  прямо  лопатами.  Все  это  торопилось,торопилось и в то же время двигалось спокойно и четко.     К площадке, где работали ребята, то и дело подъезжали машины,  водителизаправляли чурбашечками круглые печки возле кабины  и  уезжали  дальше.  Такчто остановись ребята, устань - вся  бы  стройка  остановилась.  Умолкли  быэкскаваторы, встали машины. И хотя нарубленных чурбашечек была  на  площадкецелая гора, приготовленная еще раньше какой-то другой школой,  они  работалиизо всех сил.     Еще бы - такой заводище! А когда  его  построят,  можно  будет  сказатьмладшеклассникам, что строили его и они.     Иван  Алексеевич  был  вместе  с  ребятами:  он   колол   кругляши   начурбашечки, махал топором будто заведенный и  останавливался  только  затем,чтобы протереть отпотевшие очки.     Потом он все-таки остановился, объявил большой перекур, и Михаська  елеразогнул спину.     Можно было посидеть, полежать. Но Михаська с Сашкой пошли по стройке.     На них гудели газогенераторки, словно ругались, что  путаются  тут  подногами, раза два какие-то люди крикнули им, чтоб не ходили здесь.  Вот  еще,не ходили! Они такие же сейчас рабочие, как все, - кто  им  может  запретитьходить по стройке?!     В котловане работали  землекопы.  Михаська  посмотрел  на  них  и  дажеподпрыгнул от неожиданности. Там был отец. Спина его напрягалась,  когда  оноткидывал лопатой землю, сквозь мокрую майку проступали мускулы. Они  так  икатались, будто кто гонял шары у отца под кожей.     - Смотри, - сказал Михаська Сашке, - узнаешь?!     Кепка у отца была назад козырьком; иногда он останавливался  и  вытиралрукой пот со лба.     - Папа! - крикнул Михаська.     Отец обернулся и помахал ему рукой.     - Мы тоже тут работаем! - снова крикнул Михаська.     - Я за тобой зайду! Жди! - ответил отец.     Михаське показалось, что отец работает лучше  всех,  быстрее  всех.  Онлюбовался, как играют у отца крепкие мышцы.     Когда они пошли домой, Михаська подумал, что ведь  это  здорово:  он  иотец - они вместе строили завод!     Может быть, когда Михаська вырастет, он будет работать на этом  заводе,строить тракторы. Хорошо бы и отец тоже туда перешел!     Они стали бы ходить с  работы  вместе,  неторопливо,  устало  шагая  помостовой, а мама ждала бы их дома. Хлопотала бы  у  печки,  чтобы  накормитьих, рабочих людей.     Михаська взял отца за руку.     - Здорово! Правда, папка? - сказал он.     - Что - здорово? - спросил равнодушно отец.     - Завод строили! - улыбаясь, ответил Михаська. - И мы с тобой!     Отец был какой-то недовольный, хмурый.     - А ну их! - махнул он рукой. - Время только потерял.     Михаська будто споткнулся, будто его окатили холодной водой. Весь  деньон пилил эти кругляши,  до  зеленых  кругов  в  глазах,  старался,  чтоб  неостановились машины, газогенераторки... Что же, значит, все это зря?     Ведь и Сашка старался, пилил, и все ребята, и Иван Алексеевич  вон  какмахал  топором.  А  шоферы  на  газогенераторках!  А  люди,  которые  копаликотлован! Да и сам отец!     Что же он, притворялся? Старался, работал, а сам ругает  тех,  кто  егосюда послал! Что же, ему ведра дороже?..     Михаська выпустил отцовскую руку.

15

     Михаська и сам не понимал, что с ним сделалось. Спроси его, ни в  жизньбы не объяснил. Просто раньше для  него  паянье  было  удовольствием  почищекино. Окунешь паяльник в мелкодробленую канифоль, прикоснешься к  оловянномуслитку, а от него белые горошины катятся - жидкое олово.     А сейчас одна гарь, вонь. И все  эти  примусы,  керогазы,  ведра,  тазыопротивели. Лежат в углу, сколько места занимают  -  прямо  как  на  свалке.Зацепить бы их краном - да в переплавку...     Так оно и случилось.     Однажды сидели они с отцом,  скребли,  стучали,  дымили  паяльником,  ивдруг пришел человек. Толстый, рыхлый, и лицо такое, будто  он  больной.  Датак, наверное, и было. Не больных таких толстых не бывает.     Толстяк поздоровался вежливо, потрогал зачем-то толстый  нос  и  сказалотцу:     - Я фининспектор. Говорят, вы тут частную практику открыли.  Похвально,похвально! Только почему налог с дохода не платите?     Отец побледнел, встал и ушел за шкаф. Вышел в гимнастерке, с  медалями,с гвардейским знаком. Поправил ремень.     - Видите? - спросил он толстяка. - Я войну прошел.  Ранен.  Что  же,  ятеперь жить не могу, как хочу?     Мама пришла из коридора, прижалась к косяку. Испуганно смотрела  то  наотца, то на инспектора.     - А вы мне тут налоги! - крикнул отец.     - Да не кричите, - сказал толстяк, снова трогая свой  нос.  Он  говорилспокойно, будто отец и не кричал на него, будто ничего и не случилось.  -  Яже вижу, что вы не жулик. Состояния на этом, - он кивнул на ведра и тазы,  -не заработаешь.     Отец сел. Фининспектор говорил с  ним  вежливо,  не  злился,  даже  какбудто сочувствовал отцу.     - Но закон есть закон. Если вы получаете  доход,  надо  платить  налог.Понимаете? - спросил он и добавил, слегка раздосадованный: -  И  гимнастеркатут ваша ни при чем, поверьте! Я сам воевал, однако  наградами  потрясать  втаком случае не решусь. Так что я вас предупредил. В следующий раз  составлюакт.     Толстяк ушел, тяжело дыша.     Отец ходил по комнате из угла в угол. Михаська ни  разу  не  поднял  нанего глаза.     Давно ли отец рассказывал, как ходил он в разведку, и  Михаська  гляделему прямо в рот, и  было  здорово,  что  у  него  такой  удивительный  отец.Разведчик - ведь это значит самый, самый смелый, а тут...     Когда отец  вышел  вдруг  из-за  занавески  к  фининспектору  в  форме,Михаська даже не понял сразу, к чему это он надел гимнастерку с медалями.  Авон как вышло... Просто отец испугался этого  человека.  Гимнастерку  надел,будто броню какую. Будто можно гимнастеркой от налогов этих защититься...     Мать все так же стояла у косяка и молчала. Почему она молчит? Ведь  онапонимает! Все понимает. Или боится за эту мастерскую? За  эти  ведра,  тазы?Боится, что Михаська снова будет бегать и хуже учиться, а не сидеть с  отцоми паять ведра? Ну почему она молчит?     Отец будто нехотя подошел к куче хлама в углу и изо всей силы  пнул  еесапогом.     Михаська   вздрогнул.   Весело   забренчали,    раскатываясь,    ведра,загромыхали тазы.     - К черту! -  сказал  отец.  -  Действительно,  состояния  на  этом  несколотишь.

16

     А Михаська все думал об этом,  думал  и  решил,  что  во  всем  виноватфининспектор. Что плохого сделал отец? Ремонтировал тазы  да  кастрюли?  Такот этого одна польза! Людям нужна посуда, ее надо ремонтировать. Не  виноватже отец, что во всем городе нет ни одной мастерской,  чтобы  чинили  посуду!Хотел людям добро сделать. Разве за добро налоги берут? Нет,  ни  в  чем  невиноват  отец.  Теперь  Михаська  знал  это  точно.  Только  одно  непонятновсе-таки:  отчего  это  распетушился  тогда   перед   фининспектором,   чегоиспугался?     А может, и не испугался - чего бояться-то?  Может,  наоборот,  испугатьхотел. Только уж просто так некрасиво вышло, а страшного  ничего  в  этом  инет.     И Михаська пожалел, что так нехорошо подумал про отца.  А  Ивановну  онпросто не знает. Вот узнает как следует и тоже будет любить.     Отец раздал хозяйкам их имущество и больше не брал, приговаривая:     - Банк лопнул, лавочка закрылась.     Пришел за своим патефоном и Седов.     Еще от двери заулыбался, залоснился  жирным  бликом,  глаза  в  щелочкизажмурил.     - Ну, обанкротился наконец? - сказал он. - Я  же  тебе  говорил:  мелкоплаваешь.     Мамы дома не было, и отец сказал Михаське,  чтоб  он  сходил  погулять.Михаська обрадовался. Противно слушать, как  снова  этот  Седов  начнет  просвое пиво с молоком рассказывать.     Он ушел, а когда вернулся, в  комнате  стоял  дым  коромыслом.  Тарелкаутыкана окурками, на столе пустая бутылка,  и  Седов  все  еще  сидит.  Лицотолько круглее стало. И порозовело. Поджарился блин.     Сидит Седов на табурете, икает, прикрывает рот  рукой.  А  отец  волосыразлохматил, угрюмо смотрит в пол и дымит.     Михаська  вошел,  и  они  сразу  замолчали,  будто  про  военную  тайнурассказывали. Потом Седов снова икнул, встал, взял под мышку свой патефон.     - Учти, - говорит отцу, - учти мой опыт. Зла я тебе не желаю, и  потомуне стесняйся.     Он оперся спиной о печку, вывозил пиджак, но  Михаська  ему  ничего  несказал. И отец тоже.     - Раз живой остался, - сказал  Седов,  -  значит,  жить  надо...  Шуткали, - восхитился он, - войну прошел - и одно ранение! И не  где-нибудь  -  впехоте-матушке. И-ех... - Он зевнул. - А жить, брат,  нелегко,  ох  нелегко!На фронте не боялся и тут не боись. Свое  возьмешь.  Свое!..  Зря,  что  ли,кровь пролизал?     - Ладно! - сказал отец. - Иди с богом.     - И место ге-енеральское! - протянул Седов. -  К  тебе  еще  на  поклонпойду. А бабу угомони! Своди ее к Зальцеру.     Седов повернулся, задел  патефоном  о  стену,  порвал  обои  и,  слегкапошатываясь, вышел в темный коридор.     А отец снова уткнулся  взглядом  в  стол,  докуривая  папиросу.  Так  икурил, даже Михаську не замечал.     Стукнула дверь. Пришла мама. Отец оторвался от  стола,  резко  придавилокурок.     Вздохнул. Будто на что-то решился.     С того дня все переменилось дома. Отец отвинтил тиски, закинул  куда-топаяльник, соскоблил ножом все пятна со стола. Комната скова стала похожа  накомнату, а не на мастерскую, стол белел крахмальной скатертью.     И отец с матерью совсем другими стали.     Когда хмурился отец,  мама  улыбалась.  А  когда  улыбался  отец,  мамахмурилась и ходила заплаканная. Прямо как на весах - то один вниз тянет,  тодругой...     Если бы хоть Михаська знал,  что  у  них  там  происходит,  о  чем  ониспорят!.. Но он входит - дома тишина. Молчат или говорят о пустяках.  Словноничего и не было.     Что за народ эти взрослые? Нет чтобы все прямо, открыто.  А  то  боятсясвоим же детям правду сказать. Будто  они  враги  какие,  шпионы,  сразу  наулицу побегут во все горло орать.     Если неприятность - почему шушукаться надо? Скажите! Мальчишка или  тамдевчонка, понятно, не взрослые, но они же люди, поймут,  может,  даже  лучшевзрослых все поймут. Посоветовать не посоветуют, конечно, зато  все  в  доменормально будет. Не придется прятаться, шептаться, словно заговорщикам.     Да, отец с матерью таили что-то от Михаськи.     И  он  видел,  что  отец   перетягивает   весы.   Мама   ходит   совсемрасстроенная, с Михаськой почти не говорит, отворачивается,  будто  виноватаперед ним. А отец песню поет: "По долинам и по взгорьям..."     Видя,  как  отец  улыбается,  а  мама  молчит  и   хмурится,   Михаськачувствовал, что между ними идет борьба. Может, отец заставляет  маму  что-тосделать? Что? Он ничего не мог придумать. Да и смешно - с  чего  бы  это  онстал ее заставлять? Ничего не понятно...     И все-таки он подумал, что эти годы, пока они жили без отца, мама  былакак будто смелей. Ей было очень трудно. Михаська знал: мама сдает кровь  дляфронта, чтобы получить донорские карточки - масло, молоко, лишний хлеб.  Онакормила этим Михаську; и он не раз уже думал: ведь мама как  бы  отдает  емусвою кровь. И платье она свое  голубое  в  горошинку  продала,  чтоб  купитьхлеба, а отцовский костюм не тронула, сохранила, хотя могла бы продать.     Она сильная, мама.  Михаська  знает  это.  И  он  хотел,  чтоб  она  немолчала, чтоб она перетянула отца на их весах.     Он иногда спрашивал себя: а почему  они  вообще  появились,  эти  весы?Почему мать и отец, скрывая от него, будто все время борются? Что же,  и  довойны они тоже такими были? Или только сейчас? Значит, кто-то  из  них  сталдругим? Мама? Но Михаська был все время с ней.     Значит, отец?     Видно, чтобы было равновесие на весах,  чтобы  они  оба  улыбались  иливместе огорчались, нужно какое-то неравновесие внутри их...

17

     Все прояснилось разом и случайно, как это часто бывает.     Как-то отец пришел с работы и сказал маме, что он познакомился с  одниммастером, который шьет дамские туфли. Мама вяло  кивнула  головой,  но  отецпотребовал, чтобы они сразу пошли  к  мастеру,  потому  что  у  него  всегдаочередь, а сегодня он приглашал сам. Михаська  читал  книгу,  уроки  он  ужеприготовил по старой привычке, и они отправились к мастеру все вместе.     Фамилия обувщика была Зальцер, и Михаська подумал,  что  где-то  слышалэту фамилию. Во дворе двухэтажного деревянного  дома  им  сразу  указали  надверь, где он жил; но когда  отец  постучал,  ему  долго  не  открывали.  Задверью что-то шуршало. Михаське показалось, что  кто-то  смотрит  на  них  вузкую щель. Отец постучал  снова,  и  вдруг  голос  из-за  двери  неожиданноспросил:     - Кто там?     - К  Семену  Абрамовичу  от  Седова,  -  сказал  отец,  сказал  твердо,тщательно выговаривая слова, будто пароль.     И  Михаська  вспомнил,  что  фамилию  Зальцер  называл   Седов.   Дверьраспахнулась. На пороге  стоял  горбоносый  маленький  человек  в  клетчатойкуртке, висевшей на плечах. Из открытого ворота куртки  в  изобилии  торчалигустые кудрявые волосы. Глаза у обувщика были навыкате и слезились.     - Проходите быстрее! - приказал он сердито.     И отец, и мать, и Михаська быстро  вошли  в  полутемный  коридорчик,  азатем в комнату с высоким лепным потолком.     У стены стояло пианино. Михаська уселся напротив него.     Вся комната отражалась в его полированных боках.     - Детей мы обычно не впускаем, - сказал  волосатый  обувщик.  -  У  нихесть такая привычка - обращаться к детям за сведениями.     - У кого это у них? - удивленно спросила мама.     - Да есть тут... - недовольно  отмахнулся  Зальцер,  -  интересующиеся.Мальчик не проболтается? - спросил он у отца.     - Он у нас потомственный разведчик, - сказал отец. - Нем как рыба.     Он хотел польстить Михаське, загладить глупый  вопрос  этого  Зальцера,но Михаська все равно обиделся. Что он, девчонка-болтушка?.. А потом,  какиетут тайны? На фронте, что ли?     Семен Абрамович облегченно вздохнул и как-то разом переменился.  То  онбыл злой, а то вдруг расплылся в улыбке и показал золотые зубы.     - Очень  приятно  познакомиться!  -  сказал  он,  подошел  к   маме   ипоздоровался с ней за руку. - Ну, с вами мы  знакомы.  Общие,  так  сказать,знакомые... - весело кивнул он отцу и протянул руку Михаське: -  Здравствуй,здравствуй, мальчик! Очень, очень приятно! - повторял Зальцер, похаживая  покомнате. - Такие, знаете ли, контакты,  как  говорится,  обоюдополезны  и  внаше время просто необходимы. Может, чайку?..     Мама помотала головой, и Михаська заметил, как взглянул  на  нее  отец,когда Зальцер отвернулся.     - Значит, туфельки? -  сказал  Зальцер.  -  Какие  желаете?  Обыденные,выходные, бальные? Впрочем, что ж нам скрываться - люди все свои!     Он подошел к пианино, оглянулся на дверь, спохватился, накинул  крючок,хотя была еще одна дверь там, в коридорчике, а она уже на запоре,  и  открылкрышку пианино.     - Ну вот, выбирайте любые, ваш размер, - сказал он  и  начал  доставатьиз лакированного пианино дамские туфли.     Он ставил их на стол, и скоро  на  столе  вырос  целый  магазин.  Какихтолько туфель тут не  было!  Серые  с  пуговкой  на  носке,  белые,  тоже  спуговкой. Были попроще и покрасивее. Михаська в свободное  время  заглядывалв магазины, полки там пустовали, а если и выбрасывали обувь, то по  ордерам,а тут у одного человека столько сразу!     - Выбирайте, выбирайте! - повторил  Зальцер,  почему-то  поглядывая  наокно. - А это самые изысканные, бальные лодочки.  -  Он  поставил  в  центрестола туфли, сверкающие, как пианино. У них был высокий каблучок, а  спередипо носку проходила золотая строчка.     Мама охнула. Глаза у  нее  давно  уже  загорелись,  сразу,  как  толькоЗальцер стал доставать туфли из пианино. А тут она прямо охнула.     - Как из сказки, правда?  -  оживленно  спрашивал  Зальцер.  -  Как  изсказки! Помните Золушкины башмачки?     Михаська помнил  Золушкины  башмачки,  но  ведь  те  были  хрустальные,прозрачные, а эти черные, хоть и блестят.     - Нравятся? - спросил Зальцер у мамы.     Впрочем, зря он спрашивал, это и так видно было.     - Ну берите, - сказал он. - Они ваши. Я вам дарю.     Мама охнула еще раз,  замотала  головой;  и  отец  тоже  запротестовал,вытащил из кармана деньги и начал отсчитывать.     - Ну что  вы!  -  воскликнул  вдруг  Зальцер,  сердясь.  -  Право,  какмаленькие. Что вы в  этом  нашли?  Я  дарю  так,  и  вы  потом  когда-нибудьотблагодарите. Мы - вам, вы - нам. Ясное дело, не  с  бухты-барахты.  Думаю,мы с вами подружились напрочно?     - Конечно, конечно, - говорил отец, а мама не  могла  отвести  глаз  оттуфель.     - Ну так вот! - сказал Зальцер. - Берите - и все!     Мама отвела наконец глаза от туфель и посмотрела на Зальцера.     - Нет, бесплатно я не возьму, - сказала она твердо. - Виктор, заплати.     Отец снова  стал  отсчитывать  деньги;  и  Михаська  подумал,  что  вотвсе-таки какая она молодец, мама, как твердо сказала сейчас,  что  бесплатноне возьмет.     Зальцер успокоился, взял деньги, приговаривая:     - Вот ведь вы какие, вот какие...     Потом  наступила  тишина.  Пока  Зальцер  заворачивал  мамины  туфли  вгазету, Михаська смотрел в полированный бок пианино. В нем отражался  буфет,который стоял за спиной у Михаськи, а рядом, на тумбочке,  -  радиоприемник.Михаське стало смешно. Он подумал, что, наверное, и в буфете вместо  посуды,и в радиоприемнике вместо проводков  и  ламп,  как  в  пианино,  хранятся  уЗальцера разные туфли.     - Ну вот ваши бальные лодочки. Не хватает только  бала.  Ну,  теперь  увас и бал скоро будет,  -  сказал  Зальцер  и  засмеялся.  Но  смех  у  негополучился неискренний, будто он рассердился про себя на что-то.     - Какой там бал... - сказала мама.     - Ну как же, как же? - воскликнул Зальцер. -  Не  каждому,  знаете  ли,выпадает такое счастье, как вам.     - Какое же счастье? - удивилась мама.     - Ох,  скромный  вы  человек,  скрытный!  Но  что  ж  вам  своих  людейпугаться? Устроиться продавцом в первый коммерческий магазин после  войны  -это вроде как сразу  генералом  стать.  Поверьте  мне,  старому  воробью,  -счастье. Да-да...

18

     До Михаськи не сразу дошло все это. Он  увидел,  как  залилась  краскоймама и повернулась к нему. Он еще улыбался ей.  Слова  Зальцера  остались  впамяти, но Михаська относил их к кому-то другому, не к маме. Мама всю  войнуработала в госпитале, спасала людей, дежурила ночи напролет возле  умирающихсолдат, а сейчас... Как  же  так  -  в  магазин?  Продавцом?  Это  было  такнеправдоподобно, нелепо...     Михаська все никак не мог  разобраться  в  том,  что  произошло.  Мыслипутались, сталкивались, падали, как осенние  мухи,  которые  заснули,  а  ихвдруг разбудили, и они мечутся, не знают, куда лететь.     Отец упорно не смотрел на Михаську и о чем-то говорил с Зальцером.     - Мы пойдем, - сказала мама отцу. - Ты нас догонишь.     Она взяла Михаську  за  руку,  как  маленького;  они  снова  прошли  потусклому коридорчику, и Зальцер, закрывая за ними дверь, сказал маме:     - Скажите мальчику, чтоб не распространялся.     - Да нет, нет, не волнуйтесь, - ответила раздраженно мама.     За спиной загремела цепочка. Они пошли молча по  сухой  осенней  улице.Эта улица нравилась Михаське. Здесь росли  дубы,  и  он  с  Сашкой  Свиридомприходил  сюда  собирать  желуди,  чтобы  делать  из   них   потом   смешныхчеловечков. Желуди и сейчас лежали под  деревьями,  но  Михаська  равнодушнонаступал на них, и они выскакивали из-под ботинок, будто лягушки.     - Я не хотела, Михасик, -  сказала  мама  бодрым  голосом,  -  но  папанастоял. Да и в самом деле, прав этот Зальцер, жить будет полегче.  Глядишь,чего-нибудь сладенького принесу.     - Сладенького? - остановился Михаська. - Я что, маленький?     Мама смотрела на него, ей было плохо, Михаська видел это. Но зачем  онаделает вид, что ничего не случилось, зачем представляется?     - Ты же в госпитале! - сказал он. - Зачем тебе магазин?     Михаська старался говорить спокойно, рассудительно, чтобы мама  поняла,что происходит: время еще есть, можно и передумать.     Он вспомнил, как ходил в госпиталь к маме на работу. Она усаживала  егов приемном покое у подоконника,  там  было  тихо,  и  Михаська  учил  уроки.Иногда мама говорила, чтобы сегодня после школы Михаська шел  домой,  -  этозначило, что приходил эшелон с ранеными и  в  приемном  покое  лежат  бойцы.Михаська заглянул однажды туда, когда прибыл эшелон. Там было шумно,  людно.На кушетках сидели  и  лежали  раненые  в  одних  кальсонах.  Все  они  былиперевязаны, и у многих через перевязки проступали темные пятна.     А раз мама вернулась из госпиталя совсем белая и  сразу  повалилась  накровать.  Михаська  бросился  к  ней,  думал,  что  она  заболела.  Но  мамаотдышалась, попросила согреть чаю, а потом рассказала Михаське, что  сегодняпривезли  эшелон  прямо  с  фронта,  многим  раненым   требовались   срочныеоперации, переливание крови,  а  вот  крови  не  хватило.  Мама  дежурила  воперационной - помогала хирургу. Она закатала рукав,  ее  положили  рядом  сраненым и сделали переливание крови  от  мамы  к  этому  раненому.  Михаськаудивлялся, как это из мамы кровь сразу перелили  в  жилы  другому  человеку.Мама смеялась над ним, говорила, что, во-первых, не в  жилы,  а  в  вену,  ипоказывала у себя на руке синюю ниточку этой вены. И в одном месте на  руке,над веной, у нее был огромный фиолетовый синяк. Мама  сказала,  что  это  отиглы, но все пройдет, ей не  привыкать.  Во-вторых,  говорила  она,  так  бысделал любой человек, и был бы там Михаська, он тоже бы так  сделал,  потомучто у него группа крови такая  же,  как  у  нее,  а  значит,  подходит  всемраненым.     Вот что значил госпиталь для мамы! Да и  для  Михаськи  он  был  вторымдомом всю войну.     Он отвечал в школе за сбор подарков раненым. Однажды всем  классом  онишили прямо на уроке кисеты для бойцов, а девочки вышивали  красные  надписи:"Поправляйся скорее, боец".  Еще  они  собирали  папиросную  бумагу,  теплыеноски и варежки, и все это  Михаська  вместе  с  другими  ребятами  и  ЮлиейНиколаевной  передавал  выздоравливающим  раненым  из  маминого   госпиталя.Бойцы, лежа на кроватях, хлопали им, и мама тоже хлопала, она была тут же.     А теперь все это надо было забыть, выбросить из памяти,  вычеркнуть  изжизни. Михаська вспомнил почему-то продавщицу  мороженого  Фролову,  котораявсю войну кормилась за счет собак, и ему до слез стало стыдно за маму.     - Эх ты!.. - сказал он, зло глядя ей в глаза.     Будь мама мальчишкой, он, может быть,  стукнул  бы  ее  даже  за  такуюизмену. Мама хотела удержать его за рукав, но Михаська вырвался и побежал  кСашке Свириду.     На повороте он оглянулся.     Одинокая фигурка мамы маячила на дороге.     Михаське стало жалко ее, и он закусил губу,  чтобы,  чего  доброго,  незареветь посреди улицы.     Михаська вспомнил, что, когда Седов приходил к ним и отец пил  водку  сэтим блином, Седов говорил про какое-то генеральское место.     Вот оно, значит, какое генеральское место!     Значит, Седов перетянул отца, а отец - маму.     Мама говорила: инфекция  -  это  когда  болезнь  передается  от  одногочеловека к другому.     Попросту говоря, зараза...

19

     Дул северный ветер. Он срывал с деревьев тучи листьев, и они, как  стаиголодных воробьев, летели по городу.     Отец заставил Михаську надеть зимнее  пальто,  но  и  оно  не  спасало.Ветер пробирался внутрь и колол спину острыми иголками.     На ладони у Михаськи стоял фиолетовый номер 286, у отца - 287.  Вперединих и далеко за ними петляла очередь. Люди  стояли,  взявши  друг  друга  залокти,  чтоб  очередь  не  разрывалась,  притопывали  ногами,  переминались,вжимали в воротники озябшие уши.     Быстро смеркалось. Коммерческий магазин открывали  в  шесть,  чтобы  неволновать народ, чтоб люди не уходили  с  работы.  Но  уже  к  пяти  очередьобматывала магазин своими завитками, а народ  все  подходил,  подходил...  Ипожилая женщина, то ли выдвинутая народом, то ли так,  по  своей  воле,  всенадписывала и надписывала ладони химическим карандашом.     Говорили, что  сегодня,  в  первый  день  работы  коммерческого  -  безкарточек - магазина, пропустят тысячу человек. На пробу.  Потому  что  никтоне знал, сколько людей может пропустить за вечер один магазин без  карточек.Все уже забыли, как это было раньше, до войны.     У двери стояла милиция, осаждая натиск очереди.     Мужчины, чья очередь была поближе, помогали милиционершам.     Михаська топтался впереди отца, хлопал ботинком о ботинок, держался  заспину какой-то бабки и все думал: зачем это нужно стоять  в  такой  очереди,если мать  теперь  работает  продавцом  и  может  купить  сама,  без  всякойочереди, все что надо? Но отец еще с вечера предупредил, чтоб Михаська  ждалего: они пойдут в магазин.     Слухи об  открытии  коммерческого  ходили  уже  давно.  Утром  в  школевыяснилось, что почти весь класс собирается  сегодня  идти  с  родителями  вочередь, потому что в коммерческом, как и  в  обычном,  карточном,  магазинеотпускать все будут по норме, в одни  руки.  Значит,  чем  больше  рук,  тембольше получат продуктов.     В очередь пришли целыми семьями,  брали  даже  самых  маленьких.  Вдольочереди шмыгал Савватей.  Где-то  ближе  к  концу  стоял  Сашка  Свиридов  сматерью. Михаська  видел  их  мельком,  но  никто  из  очереди  выходить  нерешался,  все  топтались,  держась  за  локти  стоящего  впереди.   Михаськехотелось сбегать к Свириду, поговорить, но отец крепко держал его  за  локтии не выпускал.     Никак не мог забыть Михаська, что это он, отец, заставил маму  уйти  изгоспиталя. Она, правда, делала вид, что все в порядке,  говорила,  госпитальей надоел - все кровь да стоны, а тут стой себе, соси  сладкие  конфеты.  Ноэто все ерунда. Зря  она  на  себя  наговаривала.  Наверное,  чтоб  Михаськууспокоить, чтоб не смотрел он на нее, как фроловская овчарка.     А отец улыбаться Михаське перестал. Вся доброта  его  куда-то  исчезла.Хоть и не злой, но и не добрый.     Только  однажды  вдруг  раздобрился.  Пришел  подвыпивший,  с  каким-тосвертком и поставил его перед Михаськой.     Тот развернул газету - думал, игрушка - и  чуть  не  плюнул.  Это  быласерая гипсовая кошка с дыркой в голове. Копилка. Домашняя сберкасса.     Михаська вспомнил, как эти кошки  стояли  целой  вереницей  на  базаре,перед картинами с лебедями.     Отец придвинул ему кошку, сказал:     - Давай соревноваться: кто быстрей накопит!  Я  на  дом,  ты  на  бочкумороженого...     Михаська представил бочку мороженого,  целую  бочку  -  вот  пир  горойможно устроить! - и не удержался, улыбнулся.     Отец обрадовался, шлепнул его по плечу и пообещал:     - За каждую пятерку буду давать тебе рубль, за  четверку  -  полтинник.Знай учись! Да ешь мороженое.     Михаська даже плечами передернул: будто покупают его. Ничего не  сказалотцу. Но тот по субботам брал дневник, тетрадки, считал  хорошие  отметки  исам совал деньги за них в голову кошке.     Иной раз за неделю  выходило  рублей  шесть.  Михаську  вдруг  холоднымпотом прошибло: сам для себя, незаметно, оказывается, считал, сколько  денегположит ему отец. Ему  хотелось  грохнуть  эту  кошку,  пойти  к  Фролихе  ипроесть все, что там накопилось, но чтоб только кошки больше не было.  А  тоглаза выпучит - ждет, когда он пятерку получит.     Но он не ломал ее. Сам не знал почему, не ломал - и все.     Может, отца боялся?     А кошка сидела на этажерке и следила за Михаськой.     ...Михаська почувствовал, как кто-то тянет его за ворот.     - Иди погрейся, - сказал отец.     Михаська обрадовался, побежал к Сашке.     - Ты-то чего  торчишь  тут?  -  спросил  его  Свирид.  -  У  тебя  матьпродавцом, а ты мерзнешь.     - Продавец не продавец - все одно, - сказала Сашкина  мать.  -  Сегоднядаже, говорят, продавцов обыскивать будут, не больно-то...     Михаська отошел от них. И ни в чем не виновата Сашкина  мать,  а  будтоведро помоев на голову вылила. Тошно-то как!  Он  представил,  как  какие-толюди обыскивают мать, будто воровку, - не унесла ли чего...     - Смотри-ка, - говорит отец, - твои подружки.     На маленьком  "пятачке"  среди  завитков  очереди  толкались  Катька  ималенькая Лиза. Лизка даже посинела от холода.     - Все говорят, денег нет, а в магазин пришли, - сказал отец.     - Ты  что  говоришь!  -  крикнул  Михаська,  обернувшись.  -  Они  рукипродают. За рубль, понял?     Ветер сразу выдул слезинку из глаз.     - Как - руки продают? - удивился отец.     Михаська ничего ему не ответил. Даже если бы он и сказал отцу,  тот  непонял бы.     Просто у Катьки и Лизы на каждой  ладони  по  химическому  номеру.  Двеочереди. Одна ближе, другая дальше. И они эти  очереди  продают.  За  рубль.Потому что все дают в одни руки.

20

     В магазин пускали партиями по сто человек. И хотя без очереди никто  нелез, когда открывали дверь, начиналась давка. Люди,  держась  за  локти,  невходили, а вбегали в магазин.  Иногда  кто-нибудь  отпускал  локти  стоящеговпереди, очередь рвалась, как старая веревка, и начиналась паника.  Те,  чтостояли сзади, нажимали  и  кричали.  Милиционерши  пытались  закрыть  дверь,чтобы навести порядок, но партия прошла еще  не  вся,  и  дверь  закрыть  недавали.     В самой толкучке неожиданно возникал Савватей  с  дружками,  и  немногопогодя действительно оказывалось, что у кого-то вытащили карточки, а  кто-топотерял деньги.     Тут очередь свирепела, сжималась как пружина, и  если  тебя  вытолкнулииз нее, кричи, божись - не пустят, пока не схлынет  волнение  и  пружина  неослабнет.     Она была как живое существо, эта очередь.  Она  двигалась,  шевелилась.Но если б грянул вдруг гром, пошел ливень, град, никто бы не  разбежался.  ИМихаська стоял вместе со всеми и ничему не удивлялся, потому что  эти  люди,эта очередь,  слишком  хорошо  знали,  что  такое  еда,  что  такое  конфетымалышне, что такое коммерческий  магазин,  где  можно  купить  хоть  немногосахару, муки или масла без карточек.     Первой, кого увидел Михаська, когда очередь, словно волна,  занесла  ихв магазин, была мама.     Она стояла за гнутым стеклянным прилавком, и кривое стекло  согнуло  еепополам. Будто мама просит что-то. Михаська хотел подойти  к  ней,  но  отецуже дергал его за руку. Надо было занимать сперва очередь в кассу,  а  потомуж бежать вдоль прилавков - выбирать, что купить.     Люди брали сыр, масло, колбасу, а отец почему-то выбил конфеты,  и  ониеще три раза обернулись в очереди у кассы и снова и снова отрубили  чеки  наконфеты.     Теперь они опять стояли в очереди. Уже к маме.  Михаська  не  отрываясьсмотрел на нее. Мама была какая-то незнакомая, строгая.  Михаська  видел  еена работе и раньше, в госпитале. И тогда  мама  была  строгая,  если  делалачто-то важное, но лицо ее оставалось теплым, ясным, светлым. А сейчас  будтокакая-то тень набежала на него. Она нахмурила брови и не  отрывает  глаз  отсвоих весов, не взглянет даже на них с отцом.     Михаська  подошел  к  весам.  Он  протянул  маме  чек,  хотел  сказать:"Свешайте конфет", но не смог. Язык просто не повернулся сказать  маме  это,как какой-то продавщице. Но мама и правда была теперь продавщицей, и все  ейговорили: "Свешайте, свешайте" - и никому ничего больше не требовалось.     Всем было все равно, что за человек там за прилавком; главное, чтоб  онвзвесил и не ошибся, не надавил пальцем на весы, не обжулил.     Мама смотрела на Михаську, ей в  глаз  попала  какая-то  ерундовина,  имама моргала-моргала, хотела выморгнуть эту ерундовину.     Она замешкалась немного с Михаськой, а очередь сразу зашумела  на  нее:все тут торопились, всем было некогда -  и  мама  сунула  Михаське  кулек  сконфетами, словно  чужому,  просто  покупателю,  и  продолжала  вешать  своиконфеты, не отрываясь от весов.     А слезинка ползла у нее по щеке, и  мама  дула  на  нее  краешком  губ,хотела сдуть и все не могла...     Дома было неуютно и холодно. Истопить печку  мама  не  успела,  и  отецначал  строгать  лучину.  Михаська  развернул   кулек.   Конфеты   оказалисьшоколадные, с фруктовой начинкой.     Последний раз ел Михаська такую конфету у Юлии Николаевны.  На  прошлыйНовый год она позвала к себе Катю с Лизой, Сашку  и  еще  нескольких  ребят.Всем досталось по такой конфете. Когда конфеты съели, а фантики спрятали  покарманам, Юлия Николаевна  вдруг  рассказала,  почему  сейчас  мало  конфет.Оказалось, машины, которые раньше выпускали конфеты, теперь делают патроны.     - Хорошо! - сказал тогда Сашка. - Фашистам к чаю.     Они рассмеялись. Но еще от одной конфетки  никто  бы  не  отказался.  Абольше у Юлии Николаевны не было.     Михаська часто думал, что, когда наступит мир, он  объестся  конфетами.И вот они лежали перед ним. А есть их совсем не хотелось.     Михаська лег в кровать.     В печке гудел огонь, он освещал лицо отца, и оно казалось  ярко-красными недобрым.     Михаська решил, что обязательно подождет маму, но незаметно уснул.     Он проснулся вдруг, сразу, от  какого-то  странного  звука.  Как  будтокто-то плакал. Михаська сел на кровати.     - Перестань! - тихо сказал отец. - Вон и Михасика разбудили.     - Что? Что случилось? - испуганно спросил Михаська.     - Ничего, ничего, сынок, ты спи, - ответила мама.     Отец курил, и в темноте ярко светилась красная точка.     Михаська вспомнил, как до войны, еще совсем маленький, он  просил  отцанарисовать  ему  что-нибудь  в  темноте  папироской.  Если  быстро   крутитьогоньком, получается картинка. Забавно. Отец словно услышал это.     - Хочешь, нарисую? - спросил он.     И Михаська лег, успокаиваясь.     - Нарисуй, - ответил он хриплым спросонья голосом.     Отец раскурил папироску, чтоб она горела поярче, и  стал  выписывать  втемноте круги, крендели, шары, а потом сказал:     - Теперь смотри.     Он  провел  красный  квадрат,  над  ним  нарисовал  треугольник,  а  натреугольнике маленький квадрат. Из квадрата пошли завитушки. "Дом,  -  понялМихаська. - И тут этот дом!"     Михаська повернулся к стене и притих, стараясь уснуть.     Ночью  ему  приснился  бревенчатый  дом.  Бревна  были   красные,   какголовешки. И дым из трубы был не дымом, а кудрявым  огнем.  Михаська  думал:как жить в таком доме?

21

     А через два дня случилось ужасное.     Сашка, лучший друг, оказался предателем.     Все было так, как бывает в те дни, которые на всю жизнь запоминаются.     Утром он пил чай, и отец подкладывал ему конфеты. Михаська  опять  съелтолько одну конфету, больше  не  стал.  Подумал,  что  надо  еще  привыкнутьсъедать сразу  много  сладостей.  Если  человек  долго  голодал,  ему  сразуобъедаться нельзя - умрет. Так же и с  конфетами.  Надо  сначала  по  одной,потом по две.     Он  вспомнил  маленькую  Лизу.   Всю   войну,   когда   ей   перепадаликакие-нибудь сладости - конфету  кто  подарит,  или  кусочек  шоколада,  илипряник, - она эти сладости не ела  сразу,  а  складывала  в  коробку  из-подпапирос "Казбек". А потом, в праздники, доставала три конфеты и давала  всемпо одной - бабушке, Кате, себе. Михаська видел, как пили они  чай  вприкускус Лизиными конфетами, какая серьезная была Лиза и  какой  праздник  это  былдля Ивановны. Михаську они тоже пробовали усадить за  стол,  но  он  наотрезотказывался. Разве можно было съесть Лизину конфетку!..     Потом  Михаська  шел  в  школу  и  удивлялся  теплой  погоде,   котораянаступила сейчас, в  разгар  осени,  поздним  сентябрем.  Была  удивительнаятишина, шуршали под ногами кленовые листья, и Михаська  подумал,  что  можноэтими листьями вымостить тротуар - будет очень красиво! - и люди,  наверное,не станут тогда  ходить  по  тротуару,  пожалеют  такую  красоту.  Откуда-тосверху летели прямо в лицо белые паутинки, Михаська отмахивался от  них,  нопаутинки все летели, летели, будто десант высадился.     В школе Михаська сразу  заметил,  что  Сашка  Свиридов  как-то  страннопосмотрел на него. Что-то чужое было в Сашкином взгляде,  будто  он  знал  оМихаське больше, чем знает даже сам Михаська.     Но Сашка ничего не сказал, улыбнулся, подошел к Михаське;  они  начали,как всегда, спорить и в азарте доспорились до того,  что  начали  обсуждать,кто смелее - Сашка или Михаська. Началось, между прочим, с того,  что  Сашкастал говорить, будто лунатики не  боятся  ходить  по  краю  крыши.  Михаськасчитал, что в вопросах медицины он-то  разбирается  лучше,  и  сказал:  мол,боятся или не боятся - не в этом дело, просто лунатизм -  болезнь  такая,  ипо крыше может ходить самый распоследний трус, потому что  он,  когда  идет,ничего не соображает.     Слово за слово - в общем, сошлись на том,  что  нет  ничего  отчаяннее,как потрепать по шее собак, и не каких-нибудь дворняжек,  мопсиков,  хоть  икусачих, но  трусливых,  а  тех  самых  знаменитых  на  весь  город  овчарокФролихи, что сторожат универмаг.     Сашка в запале немедля  решил  сделать  это  сегодня  же,  а  Михаська,понятно, стал над ним потешаться.     Михаська  помнил,  каким  тихим  был  Сашка   в   лагере,   когда   онипознакомились. Но сейчас он стал задиристым и всегда лез напролом. И  уж  неотступал от слова, хотя  Михаська  подсмеивался  над  ним  просто  так,  безвсякой злобы. Да каждый же скажет, что пойти навстречу псам и  потрогать  ихможет только сумасшедший.     Но Сашка  все  переменки  шумел,  хвастался,  подталкивал  Михаську,  иМихаська сказал: ладно, так и быть, он спорит с Сашкой на три  "американки",что тот струсит. Три "американки", а каждая - исполнение трех любых  желанийвыигравшего - цена для такого дела  очень  даже  немалая,  и  Сашка  тут  жесогласился.     После уроков они пошли поесть, а к вечеру,  когда  собаки  должны  былиидти в магазин,  встретились  в  условленном  месте  на  улице,  по  которойоднорукий муж Фроловой водил своих псов.     Уже смеркалось, когда овчарки появились на дороге.  Сашка,  увидев  их,побледнел. Михаська сказал ему, чтобы бросил дурить, - он отменяет все  свои"американки", но это почему-то только сильней разозлило Сашку.     Собаки  приближались.  Они  шли,  чуть  косолапя,  оставляя  на   землекогтистые пятиконечные знаки, и  прохожие  покорно  сворачивали  в  сторону,уступая дорогу знаменитым псам.     Сашку стало  трясти,  он  даже  позеленел,  а  Михаська,  растерявшись,молчал. Эх, надо бы схватить Сашку за рукав, дернуть его  -  пусть  во  всембыл бы виноват тогда  Михаська!  -  но  не  дать  Сашке  сделать  этот  шаг.Последний шаг. А может, первый? Ведь с него все началось.     Собаки поравнялись с ними. Сашка шагнул вперед,  и  один  пес  зарычал,ощетинил шерсть и потащил мужа Фроловой к Сашке. Второй  пес  шел  спокойно,ничего не замечая, понурив голову.     Фролов прикрикнул на пса, и тот послушно умолк. Сашка стоял на  обочинемостовой, глядя вслед собакам, ни жив ни мертв. Если честно  говорить,  и  уМихаськи  пошли  по  спине  мурашки,  когда  Свирид  сделал  свой  первый  иединственный шаг к собаке. Михаська вздохнул и хотел было утешить Сашку,  нотот повернулся к нему. Михаська удивился: в глазах у Сашки  стояли  слезы  -наверное, он просто обозлился на себя за этот дурацкий спор и,  конечно,  наМихаську.     - Уйди! - прошептал он.     - Брось ты, Сашка! - сказал Михаська. - Мне бы ни  в  жизнь...  Вон  онкак ощерился!     - Уйди! - снова сказал Сашка, зло сжимая кулаки.     Он, наверное, решил, что Михаська просто смеется над  ним,  издевается,как тогда, в  лагере,  издевались  над  Сашкой  почти  все.  Михаська  вдругподумал, что, пожалуй, Сашка и стал-то таким задиристым после лагеря,  чтобыдоказать всем, что не хуже других. И псов захотел погладить, чтоб  доказать.И не кому-нибудь, а Михаське, своему лучшему другу.     - Брось ты, Сашка! - сказал он снова.     - Уйди! - закричал вдруг Сашка. - Уйди, говорю, спекулянт!     "Вот ведь как обиделся!" - подумал  Михаська.  -  Будто  он,  Михаська,лучший друг,  мог  о  нем  что-нибудь  плохое  подумать.  А  про  лагерь  ондавным-давно забыл".     - Что ты, - засмеялся Михаська, - белены объелся?     Этого слова, "спекулянт", он даже не заметил.     - Уйди! - повторил Сашка. - Все вы такие. Спекулянтская морда.     "Что он, обалдел  совсем?  -  подумал  Михаська.  -  Я  к  нему  как  кчеловеку, а он..."     - Ну-ка повтори, - сказал Михаська.     - И повторю! -  окрысился  Сашка.  -  Спекулянтская  морда!  Твоя  матьконфетами теперь на базаре торгует.     Михаська вложил всю силу в этот удар.  Сашка  упал  в  пожухлую  траву,упал молча, как мешок, набитый чем-то тяжелым. И  то,  что  он  не  заревел,ничего не сказал больше, острой болью резануло Михаську. Значит,  он  сказалправду?! "Тьфу, ерунда какая!" - подумал он тут же.     Но Сашкины слова уже не давали ему спокойно идти,  спокойно  дышать,  очем-то думать. Он пошел домой быстрее, потом побежал. Тут он  вспомнил,  чтоуже вечер и мама в магазине. Тогда он кинулся в магазин, но передумал.     Дома никого не было. Михаська включил свет и полез  в  буфет.  Конфеты,которые они купили в коммерческом два дня назад, лежали на месте.     "Гад! - подумал он. - Какой гад этот Сашка!"     Для верности Михаська развернул бумажку и откусил полконфеты.     Однако спокойнее не стало. Михаська  побежал  в  магазин.  Вокруг  негоопять вилась очередь, еще длиннее, чем в  тот  раз.  Мама  говорила:  теперьпропускали по  полторы  тысячи  человек.  Михаська  обежал  магазин  и  сталстучаться  в  какую-то  дверь.  Ему  долго  не  открывали,  потом  выглянуламилиционерша. Михаська сказал, что он пришел  к  матери  -  надо  отдать  ейключ, и милиционерша впустила его. Старуха в  мятом  халате  пошла  заменятьмать, и через минуту в коридор, где пахло  пряниками  и  колбасой,  выбежалабледная мама. Она кинулась к Михаське, обняла его.     - Что ты? - спросила она.     - Ничего, - ответил Михаська.     В коридоре никого не было. Только маленькая лампочка  освещала  большиеящики.     - Мам, - глядя ей в глаза, спросил Михаська, -  ты  продавала  конфеты?На рынке!.. Да?     Мама  вдруг  переменилась,  лицо  ее  посерело,  она  нахмурилась,   наМихаська не спускал с нее глаз.     - Это правда? - повторил он.     Она посмотрела на Михаську такими тоскливыми глазами, что  он  чуть  незаревел от собственной несправедливости.     - И ты поверил? - спросила она.     Михаська шагнул к ней и прижался головой. Мама гладила его  по  вихрам,тормошила, как маленького.     Будто камень свалился у Михаськи с сердца.     - Ну иди! - сказала мама.     Михаська  пошел  по  коридору,  дошел  до  конца   и   обернулся.   Емупоказалось, что мама оперлась о стенку. Он хотел подбежать к  ней,  но  мамапомахала ему рукой.     Лицо ее было совсем серое.     А может, это просто такая тусклая лампочка была в коридоре.

22

     В десятых числах октября желтое,  будто  остывающее,  солнце  закрылосьватными облаками. Два дня моросил дождь, потом  снова  небо  прояснилось,  ите, кто еще не убрал картошку, заторопились на свои участки  с  лопатами  наплечах, обмотанными,  словно  боевое  оружие,  холщовыми  тряпицами.  Погодапредупредила: дальше ждать  было  нечего,  того  и  гляди,  пойдут  обложныедожди, и тогда придется копать в мокрой земле, очищать картофель  от  грязи,таскать мешки, спотыкаясь о кочки, так  что  каждый  пуд  обойдется  на  весзолота.     Лесок  возле  их  поля  стал  просто  удивительным.  "Осень,  -   думалМихаська, - пожалуй, лучше весны". Весной только зеленое и  зеленое  вокруг,а сейчас и красное, и желтое, и коричневое, будто лес нарядился куда.     Они работали споро, участок был все-таки  не  маленький.  Отец  сначалагнал несколько рядов, подкапывал кусты. Мама с Михаськой и Катькой,  котораяем помогала, за ним не успевали. Тогда отец отдавал лопату Михаське,  а  сампомогал выбирать из  земли  картошины.  Михаська  разгибал  уставшую  спину,поднимал глаза от земли, поплевывал на руки и начинал копать.     Иногда он стыкал лопату в землю и шел к ручью, который перебегал  черезбелый камень. Вода приятно холодила горло, леденила зубы.  Михаська  ложилсяна траву у воды и пил прямо из ручья. На дне золотели  песчинки,  освещенныесолнцем, вода переливалась, торопясь к речке или к  большому  ручью,  омываярассыпанные в песке разноцветные камушки. Михаська смотрел на  эти  камушки,ему не  хотелось  трогать  их,  брать  со  дна,  мутить  воду.  Среди  серыхобыкновенных  камушков,  простой  гальки,   поблескивая   в   воде,   лежалипрозрачные и чистые. "Может, это хрусталь?" - думал Михаська.  На  географииим говорили, что в ручьях  попадаются  кусочки  горного  хрусталя,  чистого,прозрачного как вода.     Михаська вспомнил, как они приходили сюда с отцом и мамой вскоре  послетого, как  приехал  отец,  и  Михаська  вытаскивал  со  дна  эти  прозрачныекамушки, и смотрел сквозь них на поле, на небо, на солнце,  и  не  знал  ещетогда, что это хрусталики. Они пели пионерскую песню отца и мамы, песню  прокартошку, и все было хорошо и ясно тогда.     Михаська снова подумал про Сашку Свирида, про  неожиданную  и  какую-тонелепую эту драку. Он никак не мог понять, с чего  бы  вдруг  Сашка,  лучшийего школьный товарищ, сказал такое. Ведь ничего между ними не было плохого.     Ну обозлился. Даже ясно, почему обозлился, хотя и совсем зря, но  такоеговорить!..     Никак не поймет Михаська, в чем тут дело.     Книжку читает - про Сашку думает, по улице идет - снова про  Сашку,  науроке сидит - Сашка ему покоя не дает. А уж картошку  копает  -  тем  более.Никогда просто так, ни за что Сашка никого не обижал. Даже девчонок за  косыбез дела не дергал. А тут - такая несуразица.     Михаська копает картошку, собирает клубни, пьет время от времени  воду,и ему все Сашка покоя не дает.     Отец говорит:     - В час - большой перекур.     В час должна прийти Ивановна, принести обед. Мама с  ней  договорилась.Сегодня воскресенье, они с утра ушли на участок, а Ивановна приготовит  обеддля всех и принесет. Мама ей денег дала.     В животе начинает урчать. Катька говорит,  от  голоду  кишки  в  животессыхаются, могут прямо присохнуть друг к другу. Поэтому, если  есть  нечего,надо пить воду. Это, конечно, ерунда, разговоры  одни,  но  Катька  говорит,что у нее такое было. Они прошлой зимой голодали, есть совсем  нечего  было,все отдавали маленькой Лизе. Тогда бабушка Ивановна пошла  в  военкомат.  Ееуже там знали - все-таки отец у Катьки с  Лизой  был  кадровый  офицер  -  ибабушке выдали денег. Она купила на рынке мерзлой брюквы, чтоб  подешевле  ипобольше, сварила чан похлебки, и стали есть. Катька не выдержала,  наелась:вдруг стало больно в животе, и она прямо каталась на кровати.     Когда приехала врачиха, она  на  бабушку  накинулась,  что  дает  послеголодания столько еды девочкам.     - Так заворот кишок может быть, - сказала она.     Михаська сходил еще раз к ручейку, напился, вытер рукавом  губы.  Вдалипо меже кто-то шел.     - Наверное, бабушка Ивановна, - сказал он матери.     В эмалированном,  еще  довоенном  ведре,  укрытом  маленькой  подушкой,Ивановна принесла кашу. Над кашей стояла широкая миска со щами.     Все  уселись  в  кружок,  долго  звали   Ивановну,   но   она   наотрезотказалась - сказала, что уже отобедала.     Лицо у бабушки Ивановны будто вырезанное из белого дерева.  И  по  немуглубокие темные трещины - морщины. Морщины такие  тяжелые,  такие  глубокие,просто даже не верится, что когда-то, как у всех  молодых,  было  у  бабушкиИвановны гладкое лицо.     - Что ты, Ивановна? - спросила мама. - Или расстроена чем?     Ивановна подняла трясущуюся голову.     - Ох, не говори, Вера! - сказала она. - Вот и война кончилась,  а  горевсе идет...     Все повернулись к ней.     - Встретила сейчас Юлию Николаевну нашу. Идет  к  Свиридовым.  С  горемидет.     И Ивановна рассказала про Юлию Николаевну такую историю,  что  Михаськапросто ахнул.     Еще в позапрошлом году шла она из школы домой и встретила  почтальоншу,бывшую свою ученицу. Остановилась, поговорили. Почтальонша  и  говорит:  "Неучится ли у вас Свиридов, у  него  еще  мать  сердечница?"  Юлия  Николаевнасказала,  что  да,  учится  такой  Саша  Свиридов,  особенно   успевает   поматематике, и правда, мать у него часто болеет.     - Боюсь, -  говорит  почтальонша,  -  к  ней  идти.  Им  похоронная  настаршего сына. Вдруг мать не выдержит.     Юлия Николаевна взяла  у  почтальонши  похоронную  и  сказала  ей,  чтопередаст сама, когда настанет время.     Михаська знал, что мать у Сашки сердечница.  Даже  при  нем,  когда  онбывал у них дома, с Сашкиной матерью не раз делалось  плохо,  и  они  вместебежали  в  проходную  лесозавода,  которая  была  поблизости,  вызывать   потелефону "скорую помощь".  "Точно,  -  подумал  Михаська,  -  Сашкина  мать,конечно, не выдержала бы, и остался бы Сашка совсем один. Отец  у  него  какраз перед войной умер".     Ивановна говорила, а Михаська представлял  себе,  как  Юлия  Николаевнастрого-настрого  велела  почтальонше  никому  ничего  не  говорить,  а  самаспрятала похоронную подальше, потому что надо было Сашкину мать  подготовитьк такому известию.     То-то Михаська так часто встречал Юлию  Николаевну  у  Свиридовых.  Онаговорила с Сашкиной  матерью  о  всяких  пустяках,  а  Сашкина  мать  кивалаголовой,  говорила,  что  все  бы  ничего,  вот  и  Саша  уже  большой,   нобеспокоится она за Колю, старшего сына.     От него нет  известий  и  похоронной  тоже  нет;  вот,  может  быть,  кпартизанам заброшен...     А Юлия Николаевна  все  не  решалась  отдать  похоронную,  сил  у  нее,наверное, не хватало отдать эту бумажку.     Она думала о  Коле,  подолгу  смотрела  на  переменах  на  Сашку  и  неостанавливала его, когда он дурел, и все думала о Сашке,  о  его  матери,  опохоронной.     Никто ее не просил об этом, но Юлия Николаевна сама взяла на  себя  этутяжесть и несла ее одна, хотя это, наверное, было трудно.  Она  несла  чужуютяжесть и ждала, когда Сашкиной матери будет легче, когда  она  привыкнет  кмысли, что Коли уже нет, чтобы потом разделить с ней это горе и  спасти  ее,потому что у нее есть еще один сын - Сашка.     Приближалась победа.  Юлия  Николаевна  думала,  что  Сашкина  мать  невыдержала бы такого горя в эти дни.     Теперь война кончилась, прошли месяцы, как она кончилась.  Сейчас  надобыло сказать.     Михаська представил, как Юлия Николаевна пришла к Сашкиному  дому,  какподошла  к  крыльцу,  но  остановилась,   потопталась   в   нерешительности,посмотрела рассеянно по сторонам.     А потом вздохнула и тяжело поднялась по скрипящим ступенькам.

23

     Бабушка Ивановна провела рукой по  лицу,  будто  сняла  паутинку.  Мамавздохнула.     Михаська попробовал представить, как  Юлия  Николаевна  говорит  сейчасСашкиной матери о Коле, но не мог. Он просто вспомнил Колю. Сашка  показывалего фотокарточку: молодой такой парень. На погонах по одной звездочке.     Мама задумчиво смотрела куда-то в сторону. Отец  отложил  ложку.  Ветерлохматил его волосы, как тогда, когда они приходили на участок  первый  раз.Он хмурился, и морщины рассекали его лоб.     Михаська подумал, что ни разу еще  не  видел  отца  таким  серьезным  изадумчивым.     Отец вытащил папироску, закурил, окутался сизым дымом.     - Долго еще про погибших узнавать будем, - сказал он. - Это  вроде  какэхо... Война кончилась, а эхо еще долго катиться  будет.  Бывало,  лежишь  вокопе, кругом - ад, все рвется, того и гляди, укокошат.  Лежишь  и  думаешь:"Какой дурак был, жить не умел. Дни бежали, за днями - месяцы, а  ты  их  незамечал... Эх, победим, мол, тогда буду знать, почем жизнь! Как  ее  уважатьнадо!"     Отец  встал.  Михаська  подумал,  что   говорит   он   сегодня   как-тонеобыкновенно, удивительно. Никогда так не говорил.     - Вот рассказала ты, Ивановна, - сказал  он,  -  и  снова  будто  жаромпахнуло. Ну ее к черту, войну! Давайте-ка жить!     Он схватил лопату, сжал ее в руках. Глаза у отца заблестели.     - Хочу забыть... Понимаете, все забыть! Смерть забыть,  кровь,  раны...Сыт по горло, понимаете? Живым жить надо! Жить хочу!     Отец воткнул лопату в землю, с силой нажал на  нее,  вывернул  огромныйком земли  с  картошкой.  Вдруг  обернулся.  Все  уже  встали,  чтобы  сновавыбирать клубни.     - Чтобы  каждый  день,  понимаете,  каждый  день  радоваться,  что   тыживой! - крикнул он.     Он стал выворачивать комья земли с картошкой. Все помогали ему.  ТолькоИвановна  стояла  там,  где  сидела,  и  смотрела  на  отца.  Голова  у  неевздрагивала.     - Забудешь?.. - словно удивляясь, сказала она. - Как же  тут  забыть-товсе это? Кому это под силу?     Отец как будто не расслышал, что она сказала. А  может,  и  слушать  нехотел.     Он работал со злостью, с силой  переворачивая  землю.  Будто  хотел  навсем поле выкопать всю картошку.     "Тошку-тошку-тошку-тошку..."

24

     На другой день Сашка Свиридов в школу не пришел.     После уроков Михаська отправился к нему домой и на  крыльце  столкнулсяс Юлией Николаевной.     - Пока не ходи туда, - сказала она. - Завтра  он  придет  в  школу.  Имтеперь надо одним побыть.     А когда Сашка пришел назавтра, весь класс уже знал,  что  у  него  убитбрат, и никто к нему не лез, потому что Михаська предупредил.     В первую же перемену Михаська подсел к  Сашке.  Так  они  просидели  дозвонка, не сказав друг другу ни слова, потому что Сашка  просто  не  замечалМихаську.     Не заметил он Михаську и  на  другой  день;  и  Михаська  подумал,  чтоСашке, наверное, неприятно, что к нему лезут. Когда  у  человека  горе,  емулучше одному побыть, отойти, остыть...     Теперь по вечерам, приготовив уроки, он пропадал у Лизы и Катьки.     Правда, иногда ему казалось, что девчонки и Ивановна относятся  к  немукак-то по-другому. Они улыбаются ему, болтают с ним как ни в чем не  бывало.Но когда садятся есть свой суп из брюквы, Михаську за стол уже не  зовут.  Араньше звали.     Михаське было горько от этого, стыдно за самого себя.  Ведь  он  знает:его не зовут, потому что думают, он откажется - его же  теперь  дома  вкуснокормят. Колбаса у них не переводится, масло, и все по твердой  цене,  потомучто мать в магазин устроилась. А у  них  колбасы  нет  и  неизвестно,  когдабудет.     Михаське кажется, что теперь Ивановна с матерью даже как-то  по-особомуи здоровается-то. Как с генералом.     Не зря же этот Зальцер тогда говорил. И Седов тоже.     Он не винит Ивановну - она тут ни при чем, это мать виновата.  И  отец.Из-за них теперь Ивановна не зовет его есть с ними. Вроде барином он стал.     Михаська старается загладить свою вину.  Он  приносит  девчонкам  кускиколбасы, и  ему  стыдно:  может  быть,  они  подумают,  что  вот  теперь  онразбогател и хвастается своей колбасой, их кормит. Правда, ничего такого  ниКатька, ни Лиза не говорили, но, наверное, думали.     Когда  Михаська  размышлял  обо  всем  этом,  какая-то  тяжесть  словнонавалилась на него. Он думал о том, что очень все-таки несправедливая  жизньна земле. Вот для одних - для них, например, - война уже кончилась.  Приехалотец: они теперь и завариху-то редко едят, все больше кашу -  гречневую  илитам пшенную. В общем, нет войны, прошла она  для  них.  Недаром  отец  тогдакричал: "Живым жить надо!" Вот и стараются, живут.     А для Ивановны когда она еще кончится!.. Скоро ли?     Когда? Да никогда, может. Как вспомнят Лиза и Катька своего отца,  мамусвою, так снова для них война. Вырастут уже, может, постареют,  своих  детейнародят, а вот вспомнят отца и  мать  -  и  снова  война  загрохочет.  Сновавспомнят  брюкву,  и  куски  хлеба  с  хлебозавода,   и   булочки-посыпушки,облизанные Лизкой, и гроб на хлебных тележках...     А вот жизнь простая, обыкновенная: чтоб  еды  было  вдосталь,  колбасы,масла... Когда это будет?     Михаська иногда мечтает: просыпается он утром, а  Левитан  торжественнообъявляет, что с сегодняшнего дня все, кто еще недоедает,  недопивает,  все,кто плохо живет, потому что война была, получают особые карточки и  по  этимкарточкам в коммерческом магазине - чего  хочешь,  и  бесплатно,  по  норме,конечно, в одни руки.     Он вспомнил, как тогда, когда магазин  открыли,  все  люди  пришли  едупокупать, а Катька с Лизой руки продавали. Четыре очереди - четыре рубля.     Михаське - конфеты с фруктовой начинкой, а им...     А тут бы, по таким новым карточкам, им в первую очередь.     Михаська понимает, что это, конечно, ерунда. Карточек таких  не  будет.Может, будут, но не сейчас.     Сейчас государство  еще  слабое  после  войны.  Как  человек,  которогоранили, а он много крови потерял.     Но как же тогда быть? Почему для одних война кончилась,  а  для  другихнет, хотя ведь салют в День Победы для всех был и победа для всех?     Правда, для некоторых никакой  войны  вообще  не  было.  Для  Зальцера,например. Торговал всю войну туфлями, а за деньги даже в войну на рынке  чтоугодно купить можно.     Вот взять бы и всех этих спекулянтов раскулачить. Отнять  все  добро  -раздать бедным.     Нет, ничего тут не придумаешь. Один только выход. Скорей  бы  построилиразрушенные города, хлеб бы поскорей вырос на Украине. Им Юлия Николаевна  спервого класса говорила, что Украина -  наша  житница,  ну  вроде  амбара  сзерном, значит.     А будет  амбар,  сразу  полегчает,  станет  лучше  жить  и  Ивановна  сдевочками.     Не оставляют Михаську в покое эти мысли. Ему кажется,  что  тут  что-тоне так...     Ведь фашисты разрушили много. Когда все построят? Опять несколько  лет.И что же, эти несколько лет Ивановна должна просто сидеть и ждать?     Нет, что-то не сходилось в этих размышлениях. Как в задачнике. И  ответв конце книжки есть, а задачу никак не решишь. И все вроде правильно,  а  неполучается...     Иногда  он  думал,  что  надо  просто  ждать,   просто   жить,   простозарабатывать на хлеб. Но ведь просто жить и просто зарабатывать -  так  ведьи Зальцер поступает, и его мать с отцом, и бабушка Ивановна, когда  посылаетКатьку квас продавать.     Так как же? Все о себе думают, о том, как прожить. А как правильно?     Зальцер, это ясно, подлец: пианино туфлями набито. А тут вон Лизка  всянасквозь просвечивает. А бабушке Ивановне без этого никуда  не  деться.  Иликвас продавать из корок, или булочки, или ложись и помирай.     Одно неясно - мать с отцом... Отец на заводе, мать  в  госпитале  была;на еду хватало. Жили бы обыкновенно, как все люди.     Нет, как все, оказывается, это плохо. Надо лучше, чем  все.  Надо  дом.Но дом - это же хорошо. Кто бы отказался, если  бы  ему  дали  дом?  БабушкаИвановна бы не отказалась. Про Зальцера и  говорить  нечего.  Но  кто  даст?Никто на тарелочке не поднесет, не скажет: "Возьмите, пожалуйста, живите  наздоровьице, рассказывайте на теплой печке друг другу сказки".  Значит,  надовзять. Построить. Сделать.     А чтоб построить - уйти из госпиталя в  магазин.  Про  завод  говорить:"Только оторвали..." Тазы паять. Инвалида бояться.     Если все так жить станут - только для себя, для себя, - когда же  будеткак  до  войны?  Или  никогда?  Война,  как  шрам,  зарастает,  но  навсегдаостается!     Михаська вспомнил, как помогал Кате нести корзину с  квасом  на  рынок.Только  подходят,  а  с  базара  вдруг  как  побегут  люди!  Катька  кричит:"Облава!" - и юрк в подворотню, вся просто дрожит, а мимо  подворотни  бегуткто с чем. Тетка пробежала с красными сладкими петушками. Какой-то дядька  сдвумя буханками хлеба под мышкой. Другая тетка без  ничего,  только  карманыоттопыриваются.     И вдруг на улице появились грузовики. На них - какие-то  веселые  люди.Песни поют. А на бортах - красная материя, и до ней  написано:  "ВосстановимСталинград!", "Восстановим Сталинград!"     - Эх, - сказала Катька, - поехать бы с ними!..     Михаська и сам поехал бы.     Они смотрели вслед машинам, а мимо все еще бежали люди с рынка.

25

     Пронеслась метелями  зима,  повьюжила,  понасыпала  сугробы,  потрещалабревнами в деревянных избах, и снова запели ручьи, загорланили  нетерпеливыеграчи; земля, подставляя себя солнцу, скинула белые одеяла.     А с Сашкой Свиридом так ничего и не выходило у Михаськи.     Михаеька  ругал  себя  за  ту  драку.  Не  надо  было  заводить  Сашку,говорить, что предел храбрости -  погладить  этих  овчарок.  Можно  же  былосказать что-нибудь совсем невероятное - например, прыгнуть  с  парашютом.  Вих городе с парашютом никто не прыгает, хотя самолеты  есть,  летают  иногда"кукурузники",  и  все,  спор  бы  кончился.  Попробуй  докажи  Сашка   своюхрабрость, если с парашютом никак не прыгнешь. А то - псы...  Псы,  конечно,вон они, каждый день по улице ходят. С работы и на  работу.  Овчарки  рядом,храбрость можно и проверить.     Допроверялись...     Юлия Николаевна еще в четвертом классе говорила - нет на  свете  ничегонеожиданного. Все можно предусмотреть и предсказать. Это она о  науке  тогдаговорила. Дескать, землетрясения, наводнения, ливни и снегопады - все  наукаможет заранее предсказать.     Это она к тому говорила, что бога нет.     Бога-то, может, и нет, а вот предсказать все нельзя.     Разве мог знать Михаська, что с Сашкой Свиридом все так получится?     Это было на уроке физкультуры. До пятого класса никакой физкультуры  небыло, а теперь вот стала. Раз в неделю,  в  пятницу,  два  часа  подряд  ониделали во дворе всякие упражнения, бегали, прыгали, играли в футбол, и  всембыло очень весело.     В ту пятницу они бегали и прыгали, как всегда, а потом Иван  Алексеевичсказал, что пойдет за мячом, чтобы они  поиграли  напоследок  в  футбол.  Онушел. А ребята загалдели,  начали  гоняться  в  "пятнашки",  кувыркаться  натраве и делать стойки на руках.     Только Сашка с Михаськой сидели на пригорке. Сашка грелся на  солнышке,а Михаська глядел на него и думал, как бы ему снова заговорить  с  Сашкой  иположить  всей  этой  дурацкой  ссоре  конец.  Одной  ногой  он  упирался  вбулыжник.  Камень  поблескивал  на  солнце  слюдяными  блестками.   "Значит,гранит", - подумал Михаська.     Вдруг ребята, которые кувыркались, все враз  остановились  и  притихли.Так даже не притихали, когда директор входил, а уж про Ивана  Алексеевича  иговорить нечего.     Михаська обернулся и вздрогнул. По площадке шел  Савватей  с  компаниейсвоих дружков. Они шагали медленно, будто нехотя, на  всех  были  кепочки  -маленькие, с малюсенькими козырьками и малюсенькими  пуговками  на  макушке.Кепочки висели у них на самом лбу. Впереди, конечно, шел Савватей,  небрежноперекидывая из одного уголка рта в другой папироску.     Когда-то Юлия Николаевна рассказывала им про удавов. Удавы  прячутся  влианах, а когда  хотят  есть,  выползают  на  тропинку.  Бежит  какой-нибудькролик, удав поднимет голову и уставится на него.  Тот  так  и  присядет  состраху. А удав смотрит, смотрит на него, и кролик не может  никуда  убежать.Тут удав его глотает целиком, даже не жует.     Вот и Савватей как удав. Идет, смотрит на всех, и все  затихли,  глядятему в рот. Никто  не  шелохнется.  Каждый  ждет,  что  сейчас  Савватей  еговыберет, хотя если бы все вместе навалились, туго ему пришлось бы.     Но Николай Третий идет спокойно,  уверенно,  подолгу  смотрит  в  глазамальчишкам и девчонкам, и они не смеют уйти или даже отвернуться.     Савватей оглядел всех, никто ему не  понравился,  посмотрел  на  Сашку.Сашка под его взглядом встал,  но  Савватей  не  задержался  на  нем  долго,только подмигнул, будто старому знакомому, и взглянул на Михаську,  Михаськавспомнил, что Сашка ведь был у Савватея "на работе" -  как  говорил  Свирид,"шестерил" ему. Ходил, значит, все время рядом, как адъютант, подносил,  чтоСавватей прикажет. Но потом мать Сашкина отбила его у Савватея.     А тут он подмигнул Сашке и направился к Михаське.     Михаська видел, как медленно идет Савватей, и сердце  у  него  в  грудистучало тоже медленно, в такт его шагам, но громче и гульче. Какая-то  волназахлестывала Михаську, подкатывала к горлу, как тогда, зимой, в ту  памятнуювстречу с Шакалом, и мурашки ползли по спине откуда-то из-за пояса  прямо  кшее.     Савватей подходил все ближе и ближе. И Михаська медленно, сам этого  нечувствуя, поднимался ему  навстречу.  Савватей  подошел  совсем  вплотную  ипротянул к Михаське руку. Свою грязную, потную лапу.     Михаська внутренне содрогнулся от  мысли,  что,  может  быть,  Савватейпроведет сейчас по его лицу этими  грязными  лапами  -  была  у  него  такаялюбимая привычка, - и, не зная, что делать, приготовился к самому  ужасному.Но Савватей протянул руку, к его курточке и пощупал ее. Курточка у  Михаськибыла новая, теплая; мать купила ее на рынке,  и  она  очень  нравилась  ему.Курточка была сделана из какого-то пушистого материала. Мать  говорила  -  сначесом. Что это такое - с начесом, Михаська не знал.     - Охо! - сказал Савватей. Он так и сказал: "охо", а не "ого".     Михаська не успел опомниться, как  Савватей  быстро  вынул  из  карманакоробок спичек, чиркнул одной  и  поднес  ее  к  курточке.  Михаська  увиделпламя,  которое  рванулось  прямо  по  нему  огромным  желтым  языком;  лицоопахнуло жаром, и все кончилось.     Это произошло в какую-то секунду. Михаська глянул на курточку и  охнул.По коричневой материи расходились черные свалявшиеся клочья. Вся  пушистостьсгорела.     Савватей и его дружки хохотали, хлопали Михаську по плечу.     И вот тут Николай Третий снова протянул к нему руку  и  мазнул  его  полицу.     То, что сгорела курточка, как-то совсем не огорчило Михаську -  вернее,не успело огорчить; он просто не ожидал этого и еще не успел понять.  А  вотэтого - по лицу, - этого он ждал.     Михаська наклонился и схватил камень. Он упирался одной  ногой  в  этоткамень, когда сидел на пригорке и думал, как бы заговорить с Сашкой.  Каменьбыл теплый - он нагрелся на солнце - и поблескивал в руке у Михаськи  своимислюдинками.     Савватей отступил на шаг от Михаськи. Может быть, он  посмотрел  ему  вглаза и увидел там что-то такое, отчего стоило отступить?     Он отступил еще на один шаг и  еще  на  один,  и  вся  его  шайка  тожепятилась.     Голова у Михаськи работала очень четко, и сердце больше не стучало.  Онвышел из-под гипноза Савватея; наоборот, он теперь  сам  гипнотизировал  всюэту шайку в кепочках, каждый из которых выше его  на  две  головы.  "Ага,  -ухмыльнулся Михаська, - вот они чего боятся - оружия, силы!"     Он ухмылялся, и это действовало на Савватея: тот пятился все быстрее  ибыстрее. Михаська рассчитал, что он ударит Шакала по виску.  Он  уже  выбрална его лошадином лице местечко - там, где  дрожит  синяя  жилка.  Вот  туда.Чтобы раз - и навсегда!     Может, Савватей понимал, о  чем  думал  Михаська?  Он  торопливо  полезрукой в карман  и,  все  так  же  пятясь,  вытащил  бритвочку,  обыкновеннуюбритвочку. Рука у него дрожала.     - Брось! - сказал он. - Попишу!     А сам все пятился, и вместе с ним вся его компания.     Михаська решил, что он не  будет  кидать  камень:  кинешь  его  раз,  адальше что? Один выстрел?  Мало.  Нет,  он  будет  бить  этим  камнем.  Дажевзрослые боятся Савватея. Он, может, сто лет  тут  проживет,  этот  шакал  икарманник. Надо его убить.     Он сделал два шага  побыстрее,  и  совсем  приблизился  к  Савватею,  изамахнулся уже своим камнем, своей палицей со слюдинками, как  вдруг  кто-тосхватил его за руку, в которой был камень.     Михаська обернулся и увидел Ивана Алексеевича, математика и физрука.     - Так убить можно! - сказал он. - Ты что, с  ума  сошел?  Хочешь,  чтобродителей за тебя посадили?     Михаська  выпустил  камень  и  посмотрел  на  Савватея.  Тот  со  своейкомпанией стоял у забора и грозил кулаком.     - А вы вон отсюда! - крикнул Иван Алексеевич савватеевской  компании  исам замахнулся на них камнем.     Савватей с дружками словно испарился.     - С  ними  по-другому  не  поговоришь,  -  сказал  Иван  Алексеевич,  иМихаська удивленно посмотрел на него.  Учитель  был  первым  взрослым,  кто,видно, не побоялся связаться с Савватеем.     Над забором появилась лошадиная морда Савватея, и он крикнул:     - Эй ты, обгорелый, попишу!     Савватей не бросался словами - это все  знали,  но  Михаське  было  всеравно в ту минуту.     - Посмотрим, кто кого! - крикнул он Савватею.     Савватей заржал, как мерин, и снова крикнул:     - Свирид! - и свистнул.     Михаська даже не понял сначала, что это так повелительно, будто  своемубрату, Савватей  кричит  Сашке.  Он  обернулся  к  Свириду  и  увидел,  как,потоптавшись, Сашка побрел к забору.     - А  н-ну,  кор-роче!  -  протяжно  крикнул  Николай  Третий,  и  Сашказатрусил к забору рысцой.     Словно что-то хлестнуло  Михаську.  Это  было  обидней,  чем  сожженнаякурточка и грязные лапы Савватея.     Шакал хозяйственно покрикивал из-за забора, будто тянул  за  шнурок,  ккоторому был привязан  Сашка,  и  тот  бежал,  послушно  бежал  к  заклятомуМихаськиному врагу, перебегал на вражью сторону.     - Предатель! - крикнул Михаська.     Сашку будто подсекли. Он  остановился  на  мгновение,  махнул  Михаськерукой куда-то в сторону, махнул еще раз, словно хотел  сказать  "уходи",  ноМихаська не понял и крикнул снова, стараясь выбирать слова пообиднее:     - Шестерка! Предатель!     Но Сашка уже не останавливался.     - Свиридов, вернись! - крикнул Иван Алексеевич, и Михаська увидел,  какон побагровел. - Вернись, урок еще не кончен!     Михаська усмехнулся: что значит теперь для Сашки урок, если  его  зоветСавватей!     А Сашка все бежал, бежал. И вдруг  Михаська  понял,  что  он  проиграл,лежит на обеих лопатках, что Савватей, который только что пятился от него  -а себя при этом Михаська  представлял  добрым  молодцем  с  булавой,  -  чтоСавватей этот плюет на него, плюет тысячу раз, потому что, отойдя к  забору,он уводит его лучшего друга.     Пусть они поссорились, даже подрались, но ведь Сашка  друг,  друг!..  Иесли Савватей склонил его к предательству,  к  тому,  что  Сашка  теперь  нашакальей стороне, значит,  Михаська  проиграл.  И  это  было  в  тысячу  разобиднее, чем тогда, зимой.

26

     Михаська даже вздрогнул от этой мысли. Он сделал шаг вперед, к  забору,и побежал.     - Ты что, с ума сошел? - сказал ему вслед Иван Алексеевич. - Они же  начто угодно способны.     И Михаська обернулся.     Он обернулся и улыбнулся учителю в офицерском кителе, у  которого  былодва тяжелых ранения и одно среднее. Зря  он  подумал,  что  Иван  Алексеевичпервый взрослый, который не боится связаться с Савватеем. Зря!..     Михаська побежал к забору еще быстрее, мимо застывших  фигур  мальчишеки девчонок, которые так и стояли все это время,  ни  разу  не  шелохнувшись.Михаська улыбнулся: как фигуры на шахматной доске. Стоят и  ждут,  когда  ихпередвинут.     - Сумасшедший! - крикнула ему какая-то девчонка.     - Вернись, Михайлов! - заорал за спиной  Иван  Алексеевич.  -  Урок  неокончен, я тебе запрещаю!     "Запрещаю! - усмехнулся Михаська. - Сашке, своему отличнику,  запретитьне смог, а мне запрещаешь?" Ему стало смешно. Просто  удивительно:  в  такоймомент - и смех разбирает.     Свирид уже давно перелез через забор. Савватей ему подал  руку,  и  ониисчезли. Михаська бежал широким шагом, прижав руки к  бокам,  не  размахиваяими, согнув в локтях, как учил  Иван  Алексеевич  на  физкультуре.  По  всемправилам. Забор показался ему совсем маленьким, он перелетел через него  какптица, легко спрыгнул в гору жухлых листьев, и они зашумели под ногами,  какмиллион мышей.     Савватей с компанией стоял к забору спиной. Он вздрогнул  и  обернулся.Испуганно повернулись и остальные. Из-за них выглядывал Сашка.     - Ну!..  -  выдохнул  Михаська,  смело  шагнул   к   Савватею   и   тутпочувствовал, что снова боится.     Смех пропал неизвестно куда, и вся храбрость мгновенно исчезла.  Страх,липкий, как рука Савватея, ползал где-то в животе и мешал думать.     Михаське показалось, что Савватей сразу набросится  на  него  и  начнетрезать своей бритвочкой, но  Савватей  молча  смотрел,  опешивший  от  такойнеожиданности, и не шевелился. Все остальные были его тенями. В лунную  ночьидет человек, шагает - и его синяя тень шагает, руку протянет - и тень  рукупротянет; ничего лишнего не делает тень, послушная, как  бобик  на  цепочке.Вот и все савватеевские синие тени стояли, тоже не шевелясь.     - А ты храбрый, - сказал вдруг Савватей, и все его тени  посмотрели  наМихаську с каким-то удивлением.     Только Сашка - с жалостью.     - Ну а если мы тебя зарежем? - спросил Савватей.     - Что вам, собственная жизнь надоела?  -  спросил  Михаська  и  осталсядоволен собой. Голос звучал  нормально,  без  трусости.  -  Зарежете  -  васпоймают и расстреляют.     Савватей переступил с ноги на ногу и сунул  руки  в  карманы.  Михаськаподумал: опять за бритвой, но Савватей просто спрятал руки в карманы.     - Значит, храбрый? - спросил  Николай  Третий,  и  его  лошадиное  лицоснова стало уверенным и довольным.     - Отпусти Сашку! - сказал Михаська.     Савватей удивленно вскинул тоненькие - ниточкой -  брови.  Такие  бровиМихаська видел в кино у каких-то красавиц.     - Ишь ты! - удивленно  сказал  он  и  скова  посмотрел  на  Михаську  синтересом. - Крупный купец пришел! Человеков покупает...     Он  посмотрел  на  Сашку,  погладил  его  против  волос,  и  Свирид  неотвернулся, не отвел голову,  а  только  моргнул  и  по-прежнему  жалостливоглядел на Михаську.     - Ну-ну, купец первой гильдии! А за что покупаешь?     - За что хотите, - сказал Михаська.     - Ну как, парни?  -  обратился  Савватей  к  своей  шайке.  -  ПродадимСвирида?     Тени  заморгали,  закивали  головами,  захихикали,  не   понимая,   чемкончатся шутки атамана.     - Ладно, продаем! -  сказал  Савватей.  -  Не  за  деньги  продаем.  Захрабрость. Ты - храбрец, вот и покажи свою силу. На том же, на  чем  Свиридаиспытывал. Пошли!     Савватей махнул рукой, и вся толпа двинулась за  ним.  Михаська  сделалдва шага вслед за ними и остановился в нерешительности.     Николай Третий обернулся и сказал:     - А если струсишь,  покупаем  самого  тебя,  понял?  Значит,  сам  себяпродашь. Тогда уж берегись!.. - Он захохотал.     Понятное дело, захохотали и тени,  и  Михаська  пошел  вперед  и  шагалрядом с Савватеем, снова вдруг осмелев. Смелость  накатывала  на  него,  какречные волны. То отхлынет, то прихлынет. И почему эти  волны  -  неизвестно.На реке - от ветра. А тут отчего?..     Они  шли  по  городу,  и  все  уступали  им  дорогу.  Никто  не   хотелсвязываться с этой шпаной.     А Михаська шел рядом с Савватеем, и его, наверное,  тоже  принимали  зашпану, да еще за важную шпану, потому что впереди шли всего двое -  Савватейи Михаська.

27

     Они шли на улицу, по которой водили овчарок. Пекло  солнышко.  Какая-тоудивительная  стояла  весна:  апрель,  а  настоящее  лето!  Некоторые   дажещеголяли в рубашках, хотя, если солнце уходило за  тучу,  сразу  становилосьпрохладно. На речке уже купались. Правда, только мальчишки.     Они шли  по  улице;  теплый  ветерок  крутил  на  перекрестках  пыль  собрывками газет, нес по небу смешные тучки из белой ваты. Одна  походила  налисий хвост - вытянутая и пушистая.     Когда подходили к "кардаковскому",  где  до  сих  пор  шили  солдатскиекальсоны - война кончилась, а армия осталась, - они  специально  перешли  нату сторону, где торговала мороженым Фролова.     Фроловой на месте не было. Стояла только бочка, и в ней таял  блестящийлед. От бочки к мостовой тянулась тонкая черная струйка, будто за ней  бобикспрятался.     Они заглянули в бочку. Савватей выхватил оттуда кусочек  льда  и  кинулза шиворот одной из своих теней. Парень заорал, закрутился на  месте,  потомстал нагибаться, чтобы ледышка  выпала  из-за  шиворота,  выкатилась  бы,  аСавватей захохотал и пнул парня под зад. Тень задергалась, замахала  руками,но не обиделась -  обижаться  она  не  могла,  не  имела  права  -  и  сновазахохотала сиплым басом.     Наконец они пришли на улицу, по которой водили собак. Ждать до  вечера,когда псов поведут на работу, не было никакого смысла.  Савватей  провел  ихпо улице дальше, потом они  повернули  за  угол  и  остановились  у  глухогозабора.     За забором ничего не было  -  ни  сада,  ни  огорода,  -  это  Михаськарассмотрел в щель. Просто двор и две конуры.     - Ну, - спросил Савватей, - может, лучше пойдешь ко мне на работу?     Михаська вспомнил, как Савватей ударил под зад того  парня  с  ледышкойза шиворотом и как этот парень  хохотал  не  своим  голосом,  вспомнил,  какСавватей отобрал у него альбом, сжег куртку, провел по  лицу  своей  гадкой,липкой лапой и теперь погонял, словно  скотину,  Сашку,  и  почему-то  сразууспокоился.     "Подойти и погладить собаку, - подумал Михаська. - Подойти и  погладитьсобаку".     - Пройдешь между овчарками через двор, - сказал Савватей, - и  вылезешьс той стороны забора.     Михаська усмехнулся. Ему было все равно.     - Брось, Колька! - сказала тень с ледышкой. - Давай напинаем  ему  -  ивсе. Загрызут ведь.     Савватей зло посмотрел на парня, взял его за нос и сильно дернул  вниз.Нос у парня покраснел, как помидор.     Михаське  стало  противно  и  нисколько  не  жалко  парня,   хотя   тотзаступился за него.     - Подсадите, - сказал Михаська.     Последнее, что он видел  на  улице,  было  белое  лицо  Сашки.  НиколайТретий стоял рядом с Сашкой, облокотясь о его голову.     Михаська перекинул ноги с забора во двор и совсем  успокоился.  К  немууже рвались две  овчарки.  Но  отступать  было  поздно.  Конечно,  ждать  отСавватея благородства не приходилось - он мог Сашку и не продать,  да  Сашкаи не буханка хлеба, чтобы его купить или не купить, а человек.     Михаська подумал, что нет, ничего не докажешь этому  Савватею,  не  тотэто человек, чтоб ему что-нибудь доказать можно было, но какая-то  отчаяннаясила все-таки бросила его через забор, как солдата на бруствер окопа.     А когда он оказался во  дворе  и  фроловские  псы,  давясь  собственнойзлостью, кинулись на него, когда он оказался  на  бруствере,  все  стало  наместа.     Не для Савватея пошел он сюда, не для этого бандюги.  Для  Сашки.  Чтобпонял, что такое настоящий друг. Для того, с  ледышкой  за  шиворотом.  Чтобпонял, что можно жить и не унижаться. Для всех людей прыгнул сюда  Михаська,чтоб знали они: Савватей - это трусливая крыса и нечего его бояться.     Михаська шагнул вперед. Немного не рассчитал Николай Третий.     Собачьи будки стояли в противоположных углах двора,  а  псы  бегали  нацепях по двум параллельным  металлическим  проводам.  Цепи  закреплялись  заблоки, а блоки катились по проводам. Собаки могли бросаться друг  на  друга,но не достали бы - провода не пускали их. Видно, чтоб не перегрызлись  междусобой. Одна собака бегала вдоль забора, и идти там было бы  смертью.  Другаябегала вдоль дома, чтоб  там  никто  не  прошел  без  хозяев.  А  вот  междусобаками, параллельно их проводам, пройти было можно. К тому  же  у  забора,куда должен идти Михаська, - гора бревен. По ним  взбежать  наверх  -  и  наулицу! Какие-то секунды!     Михаська шагнул. Псы, ощерив пасти, изнемогая от  ярости,  бросались  кнему, натягивая провода. Чем ближе подступал к ним Михаська,  тем  яснее  онпонимал, что псы не достанут, не достанут его!     Осталось  сделать  последний  шаг,  чтобы  вступить  в  этот   зубастыйкоридор. Коридор без стен. Справа зубы и слева зубы, а  Михаська  в  мертвойполосе.     Он читал, есть такое выражение - мертвая  полоса.  Ничейная  земля.  Ненаша, не фашистов. Пули туда не достают. Только разведчики по ней ползти  небоятся. Она для них своя.     Михаська  шагнул  в  коридор.  Всего  полметра  он.   Ну,   сантиметровсемьдесят. Главное - не торопиться. Сделаешь шаг вправо - попадешь к  правойовчарке. Влево - к левой... Надо не спеша. Маленькими шажками.     Вперед, вперед! Так...     Не смотреть  еще  на  псов!  Не  смотреть!  Посмотришь  -  испугаешься;отпрянешь назад - и к другому.     Идешь, как по мостику над пропастью. Там, если хочешь жить,  не  смотрипо сторонам. Не обращай внимания, что  справа  пропасть  и  слева  пропасть.Гляди вперед!     Михаська даже пошатнулся, представив, как он  идет  над  пропастью,  намгновение взмахнул рукой.  И  тут  же  его  словно  ожгло.  Он  краем  глазавзглянул на  руку.  На  тыльной  стороне  ладони  будто  красной  тушью  ктопрочертил дорожку. Зацепил! Зубом, наверное.     На фронте так  же  -  зацепят  осколком.  Но  там  это  даже  раной  несчитается. Не смотреть на руку, на кровь. Прижать руки к бокам.     Кто-то охнул на той стороне забора.     Михаська  пошел  побыстрее.  Мелкие-мелкие  шажки.  Так  малыши  учатсяходить.     Михаська видит,  как  псы  скалят  зубы,  остервенели  совсем,  брызжутслюной, брызги летят на Михаську. Провода натянулись, но держат... Прочные.     Осталось меньше половины...     Уже треть осталась. Каких-нибудь двадцать шажков. Если  бы  обыкновенноидти - пять шагов, а так - двадцать.     Михаська пробирается вперед. Он посмотрел на  забор.  Савватей  смотритостановившимися глазами. А  Сашка  совсем  белый.  Забор  облепили  какие-толюди.     - Жулик, что ли? - спрашивает кто-то.     - Нет, - отвечает Савватей, - фокусник. Деньги сейчас собирать станет.     - А-а-а-а!.. - заорал кто-то протяжно.     Михаська взглянул на  дом,  на  одно  мгновение  посмотрел.  Там  оралаФролиха. Сердце у Михаськи упало, и он посмотрел  на  нее  снова,  подольше.Фролиха бежала к собакам, а за ней скатывался со ступенек ее однорукий муж.     Михаська ругал себя потом. Выходит, собак не  испугался,  а  Фролихи  смужем испугался. Укусили бы они, что ли?     Но разве все заранее знаешь? И до бревен осталось метра два,  а  там  иулица, но увидел Михаська бегущую Фролиху с мужем и  пошатнулся,  повернулсяк ним лицом.     Какая-то страшная сила резанула Михаську сзади, он  рванулся  вперед  ичуть не угодил к другой собаке. Это была бы верная  смерть.  За  горло  -  ивсе... Каким-то усилием воли он оттолкнулся  назад,  и  снова  его  резанулочто-то сзади.     Перед лицом плясала красная ревущая пасть. Было видно даже глотку.     "Фашисты наших тоже овчарками травили", - вспомнил он.     Михаська кинулся к бревнам, вторая  собака  рванула  его  за  обгорелуюкурточку, сбоку громко треснуло, и он рухнул на  верхние  бревна,  ткнувшисьголовой в забор.     Он поднял голову и увидел красные глаза Сашки. Почему-то красные...

28

     Все это случилось без отца, и может,  еще  потому  Михаська  так  легкоотделался дома. Мама только плакала целый вечер.     А отец взял отпуск на неделю. "Без содержания", - сказал  он.  Михаськаподумал, что, может быть, они посидят  вместе  дома,  снова  будет  уютно  ихорошо, как тогда, когда ах комната была похожа на мастерскую.  Или  наконецсходят на охоту. Как раз весенний сезон. Ведь говорил же  отец,  что  у  егоприятеля есть ружье и он даст в любое время,  если  понадобится.  А  про  тописьмо, с фронта, он, конечно, уже забыл...     Но и на охоту они не пошли. Михаська даже не просил.  Потому  что  отецвзял отпуск не для  отдыха.  Он  насыпал  десять  кулей  картошки,  подогналнанятый где-то грузовик, снес ее в кузов и уехал на  вокзал.  Мама  сказала,он поехал на Север. Продавать картошку. Будто ее  и  здесь  нельзя  продать,если уж так надо.     Михаська представил, как отец будет торговать на  базаре  картошкой,  иему стало противно. Пусть это где-то там, на Севере, и его не  знает  никто,но какая разница - где. Отец говорил матери: "Поеду,  пока  картошка  там  вцене".     Михаська лежал дома на животе. Возле дежурил Сашка.  Он  даже  в  школусегодня не пошел.     Странно, Михаська почти не чувствовал боли.     Немного ныла спина и чуть пониже - всего-то.     Сашка вздохнул. Михаська внимательно присмотрелся к Сашке. Губа у  негоопухшая.     - А что с губой?     Сашка понурил голову.     - Ничего, - сказал он. - И на Савватея управа найдется. Вон  в  милициюсколько мужчин пришло. Демобилизованных. Вырасту, в милицию пойду.     Эти последние слова Сашка сказал зло, уверенно, будто и правда  мечтаетвсю жизнь милиционером стать.     - Пойду! - повторил Сашка. - Вот увидишь! Всех савватеев  -  в  клетку!Хорошо бы зверинец такой устроить. - Глаза у него заблестели. - Все  клетки,клетки... В одной - тигр, а в другой  -  Савватей.  И  на  клетке  написано:"Шпана. Хищник. Питается гематогеном. Три раза в день по столовой ложке".     Михаська засмеялся. Он знал, что Сашка не любит гематоген,  потому  чтоэто кровь. Хоть и коровья, хоть  и  сладкая,  а  кровь.  Его  от  гематогенамутило, когда Юлия Николаевна с ложечки их поила. Он говорил  ей:  "Я  кровинагляделся, не могу".     - Да я ведь и сам не бобик, - сказал вдруг серьезно  Сашка.  -  Человекможет  только  сам  продаваться,  а  купить  его  никто  не  сумеет.   -   Ипокраснел.  -  А  я  тебе  махал,  махал,  махал  тогда...  Хотел   Савватеяуговорить, чтоб тебя не трогал.     Михаська вспомнил про их с Сашкой драку, вспомнил про то,  с  чего  всеначалось, и сказал:     - Дернуло меня тогда этими собаками тебя травить!     - Нет, это я виноват. Правильно, за оскорбления надо по  морде  давать.Вот хочешь - дай еще! Ну! Дай!     Сашка  встал  на   коленки   перед   Михаськой,   подставлял   лицо   иприговаривал:     - Ну дай, дай! Дай, говорю.     А Михаська смеялся и отворачивался.     - Ты скажи лучше, как тебя Савватей снова прибрал, - сказал  он  сквозьсмех.     Сашка сразу стал серьезным, снова уселся на табуретку и  рассказал  всепо порядку. Михаська слушал и снова винил себя во всем. Да, это он  виноват,что послушал тогда Юлию Николаевну, не зашел к Сашке, хотя  должен  был,  неимел права не зайти.     После той драки из-за псов  Сашка,  конечно,  разозлился  и  тоже,  какМихаська, думал целые дни напролет. Но если Михаська его простил - Сашка  непростил и все дулся, дулся...     И вот пришла Юлия Николаевна. Сашка думал,  что  сойдет  с  ума.  УбилиКолю! Давно убили, а он все думал, что Коля  жив,  может,  в  партизанах,  аоттуда ведь не напишешь. И  тут  -  Юлия  Николаевна...  Сашка  хотел  пойтиутопиться, но Юлия Николаевна послала его за врачом для мамы. Ее  отвезли  вбольницу. Она там пробыла недолго,  несколько  дней.  Но  ему  показалось  -месяц.     Сашка немного успокоился, к нему на другой день снова  Юлия  Николаевнаприходила, у Сашки разболелась  голова,  и  она  уложила  его  в  постель  ипозвала соседку. Потом ушла и не велела никого пускать.     Но Сашка все думал: неужели он не придет,  Михаська?  Все-таки  друг...Ну поругались, ну подрались, но ведь знает же, что такое горе, - придет.     А время будто остановилось. Соседка ушла. Сашка оделся и  стал  бродитьпо комнате из угла в угол. И реветь во весь голос.     Вдруг - стук. Сашка обрадовался - думал, Михаська, а  входит  Савватей.Достает бутылку вина и говорит:     - Эх, Свирид, Свирид, зря ты ушел от меня! Шестерить бы  я  тебя  долгоне заставил тогда, но зато теперь был бы ты у  меня  первым  заместителем  иверным другом.     Сашка говорит ему, что братана убили, а Савватей отвечает:     - Знаю, потому и пришел.  Иначе  бы  -  не  жди,  не  банный  лист,  неприлипаю, сами все ко мне липнут.     Тут налил он Сашке стакан этого вина - желтое такое, клопами  отдает  -и предложил выпить за Сашкиного брата. Сашка снова реветь,  но  выпил;  чутьотдышался, выпил потом еще полстакана  и  весь  день  назавтра  крутился  напарте, потому что мутило и хотелось пить.     Утром Сашка припомнил, что Савватей лупил себя  в  грудь,  кричал,  чтотошно ему, трудно, корешей настоящих нет, те, что есть, - дерьмо, дешевка  извал в друзья Сашку.     В школе все противно было, дома было пусто и тоскливо - мать  лежала  вбольнице, и после уроков он поехал на вокзал и нашел там Савватея.     Николай Третий, как он выразился, "поставил Сашку на  баланс"  -  выдалему пятьдесят рублей, и она тут же украли у какой-то Матрены мешок с  луком.Их искали, конечно, - не нашли. Лук по дешевке продали,  а  деньги  Савватейзабрал себе.     - Все, - сказал он Сашке, - мышеловка захлопнулась. Поздравляю:  теперьты вор-мешочник.     Сашке стало холодно, но он кивнул головой.     - Теперь я ушел, ушел, - сказал он, будто Михаська не  верил.  -  Пустьтолько подойдет, я его пырну.     И  вытащил  из  кармана  кинжал.  Тот  самый,  с  какой-то  надписью  ижелобками для крови. Только уже без свастики.     - Все время теперь ношу, - сказал Сашка.     Тут пришел врач, вернее, врачиха. Она улыбнулась Михаське, как  старомузнакомому, и велела оголить живот.     Михаська  заволновался,  а  врачиха   ткнула   Михаську   шприцем.   Онвзвизгнул - было больно, и врачиха сказала, что  просто  удивительно,  какиенынче растут дети: овчарок не боятся, а от укола  в  обморок  падают.  Прямогероические дети!     Она ушла, а Михаська стал представлять, как бы он  взбесился,  если  бысобаки были больные, начал задирать  ноги  на  стену,  потому  что  бешеные,говорят, бросаются на стены и кусают прохожих, как собаки.     Они хохотали до  упаду,  но  скоро  Михаське  стало  очень  жарко,  лобпокрылся испариной, и он улегся снова. Вот теперь было больно. Все-таки  этоне шутка, когда тебя овчарки рвут.

29

     Потом Михаська сказал, что Савватей действует, как поп.     Попы ведь как заставляют богу молиться? Узнают, что  у  человека  горе,беда какая-нибудь, и идут к нему.  Утешат,  приголубят,  денег  дадут,  еслинет, после, мол, вернешь.     Сашка стал собираться, ему надо было уже домой.     - Ты на меня не злись, - сказал он. - Я ведь знаю, жить-то надо...     Михаська удивился.     - Что ты? - спросил он.     - Жить-то надо, - повторил Сашка и наморщил лоб.     - Что - жить-то? - снова спросил Михаська.     - Ну... ну это...  -  замялся  Сашка.  -  Ну,  что  мать  твоя  конфетыпродавала.     Михаська медленно поднялся с кровати.     - Ты что, что? - испугался Сашка. - Ну ладно, что ты?     - Когда торговала? - спросил Михаська.     - Ну тогда... Моя мать пошла на рынок, вернулась и говорит: "Ну, так  яи знала, Михайлова конфетами спекулирует..."     Сердце у Михаськи застучало  гулко,  словно  кто  молотком  по  большойжелезной трубе громыхает.     "Значит, обманула. Значит, тогда, в коридоре с тусклой лампочкой,  матьпокачнулась не зря. Врала. Все врала!.."     Он вскочил и стал натягивать штаны. Надо пойти  в  магазин.  К  матери.Надо посмотреть на нее, послушать, что она скажет.     Но ведь он видел, видел те конфеты. Значит, другие?     Сашка испугался, стал стягивать с  Михаськи  штаны,  но  тот  оттолкнулего: "Значит, все-таки спекулировала. Значит, Сашка тогда правду сказал".     Он натянул рубашку.     За дверью загромыхало.  "Может,  мать...  -  подумал  Михаська.  -  Вотхорошо! Сейчас все выяснится".     Дверь  скрипнула,  и  вошел  отец.   Приехал!   На   нем   была   сераяплащ-палатка.     - Здорово, мужики! - весело крикнул отец и сбросил плащ-палатку.     Она с шумом упала на пол. Словно летучая мышь, затрепыхалась.     - Здорово, мужички! - крикнул  он  снова,  захохотал  и  кинул  на  полшапку.     Михаська подумал, что, может быть, отец выпил - давно он не  видел  еготаким. Наверное, и Сашка тоже так подумал. Он  бочком  прошел  мимо  отца  кдвери, помахал Михаське рукой - а лицо при этом было у него  виноватое  -  иисчез.     Отец поднял плащ-палатку, заходил по комнате,  выискивая  гвоздь  и  незамечая, как морщился Михаська, одеваясь.     - Все бегаешь? - крикнул отец. - Штанами улицы метешь,  непоседа!  -  изахохотал без всякой причины. Видно, все-таки выпил.     Снова Михаська представил себе мать: и  как  она  пошатнулась  тогда  вкоридоре, и лицо у нее было серое, а ему показалось, это от света  -  слабаялампочка.     Михаська подтянул штаны. Сзади все болело, больно было ступить,  но  онпошел к двери. Скорей, скорей в магазин, посмотреть на мать, заглянуть ей  вглаза!     - Бежишь? - снова крикнул отец. - Да ты постой! Погоди! Покажу  я  тебечего...     Отец шагнул на середину  комнаты,  и  половица  скрипнула  у  него  подсапогом.  Он  разомкнул  ремень  со  звездочкой  на  пряжке.  И  снизу,   изгимнастерки, как из мешка, посыпались деньги.     Красные, зеленые, синие, желтые...     Деньги.     Гора денег.     "Ерунда! - подумал Михаська. - Ерунда! Все вокруг какая-то ерунда".     Ему вдруг захотелось спать.  Он  вернулся  к  кровати  и  стал  сниматьштаны.     Никуда не надо было бегать.

30

     После уроков Михаська ходил в поликлинику. Он задирал рубаху, и  сестраделала ему укол. Уколы с каждым разом становились все больнее.     Только эти минуты - когда  его  кололи  и  острая  боль  прошибала  всетело - выводили Михаську из какого-то оцепенения.     По утрам он шел в школу,  сидел  на  уроках,  ничего  не  слушая,  домаглядел в открытые  учебники,  читал  и  перечитывал  строчки,  но  в  головеоставалась какая-то ерунда,  какие-то  незначащие  подробности.  Кое-как  онрешал задачки и даже не смотрел на ответы  в  конце  задачника  -  было  всеравно.     Раза  два  он  встречал  Савватея.  Шакал  подходил  к  нему,  говорил:"Молоток! Молоток!"  -  но  Михаська  лишь  мельком  взглядывал  на  него  ипроходил мимо.     Савватей за ним не шел,  не  вязался,  только  смотрел  вслед  и  кривоулыбался. Когда он так улыбался, его тени отходили от него подальше.     Самому себе Михаська казался каким-то сморщенным старичком, похожим  навысохший гороховый стручок. Все в нем сжалось, ссохлось; то, от чего  бы  онраньше  весело  хохотал,  сейчас  совсем  не  казалось  смешным;  ребята  напеременах бегали, кричали, а он стоял в стороне и, как  ни  звал  его  СашкаСвирид, к ребятам не шел; все, что  происходило  вокруг,  казалось  далеким,чужим, невзаправдашним, ничто не удивляло...     Весы, про которые так часто думал  раньше  Михаська,  -  весы  домашнейжизни дрогнули, стрелка покачалась вправо-влево и остановилась посредине.     Теперь смеялась мама и  смеялся  отец.  Хмурость,  похожая  на  осеннююнепогодь, пропала, будто ее и не было.     Мама  ходила  всегда  нарядная,  будто  у  нее  каждый  день  праздник.Вернувшись с работы, она переодевалась в свое голубое с  горошинками  платьеи опять становилась совсем девчонкой.     Она словно сбросила с  себя  какую-то  тяжесть,  распрямилась  и  сразустала гладкой, розовой.     Михаська остался совсем один.     Мать он видел редко: магазин теперь работал днем, а вечером ей было  недо него - приходил отец, и Михаська не влезал в их разговоры.     Отец приходил с  работы  не  так  рано,  как  прежде,  задерживался  назаводе, а потом рассказывал маме, как их  цех,  где  он  работает  мастером,хочет стать полностью стахановский.  Это  предложил  не  кто-нибудь,  а  он,отец, на цеховом собрании. Ему тут  же  выдали  премию.  Он  принес  деньги,положил их на стол, и они так лежали  на  столе  до  самого  вечера.  К  нимприходила в тот вечер Ивановна, и отец сказал ей, что вот получил премию  назаводе. Потом заходили еще  соседи,  и  всем  отец  показывал  на  деньги  иговорил как-то между прочим, что получил на заводе премию.     Зачем это он все говорил и не убирал так долго  в  комод  свои  деньги,Михаська понять не мог. Ведь вот ту гору, за картошку, он  сразу  спрятал  иникому не показывал, а там была целая гора, не то что сейчас.     Отец не  дулся  на  мать,  не  ругался.  Они  друг  друга  с  полусловапонимали. Мать что-нибудь скажет, а отец уже головой кивает: мол,  согласен.Отец заговорит, а мать его по  голове  гладит,  целует  в  щеку;  все,  мол,правильно. А Михаська... Михаська сам по себе.     Сколько он мечтал, чтобы наступило у отца  с  матерью  это  равновесие,чтобы чашечки на весах встали вровень и больше не  качались!  Вот  случилосьэто. А ему все равно. Ему безразлично. Что у вас там творится - как  хотите.Вы сами по себе, я сам по себе.     Однажды Михаська пришел из школы, а мама дома. Выходной был у нее,  чтоли! Быстро сделала Михаське яичницу. Глазунью. Это про  нее  маленькая  Лизаспрашивала,  все  никак  не  понимала:  раз  глазунья,  значит  с   глазами.Удивительно ей было: что за еда с глазами?     Михаська потыкал вилкой яичницу, сел уроки учить,  а  мама  все  ходит,ходит... Потом присела рядом, погладила  его  по  руке  -  будто  по  головепогладить боится - и говорит:     - Ну вот, Михасик, скоро уж и конец.     - Что за конец?     - Скоро, - говорит, - на дом заработаем, и уйду я обратно в госпиталь.     А сама смотрит на Михаську, и в  глазах  у  нее  тоска.  В  другой  разМихаська, может, обрадовался бы. Нет, не в другой раз, а раньше.  Раньше  быобрадовался, теперь - нет. Теперь он только разозлился.  Помолчал,  а  потомсказал равнодушным голосом:     - Ну и что? Мне-то все равно...     Мама от него отодвинулась. Глаза сразу стали сухими. "Да-да, -  подумалМихаська, - мне все равно. Так и знай!" И снова уткнулся в учебник.     Мама посидела рядом, помолчала. Ушла кастрюлю чистить.     И такая злость охватила Михаську. Прямо ненависть.  Захотелось  сделатьчто-нибудь такое!.. Навредить как-нибудь отцу с матерью, чтоб  не  улыбалисьдруг другу, чтоб не думали, что все у них так уж хорошо.     Он кинул учебники в сумку, решил, что не станет учить уроки.  Пошел  наулицу.     Вечером отец с мамой ушли в театр. Михаська не знал, куда они ушли.  Онпробегал на улице совсем один - к Сашке Свириду идти не хотелось, - а  когдавернулся, дома никого не было.     Михаська сидел в  набегающей  темноте,  глядел  в  окошко,  за  которымсерела вечерняя улица, и сердце заливала обида.     Ему казалось, что он один, один-одинешенек на всем свете. Он  вспомнил,как в войну, во втором классе,  он  получил  двойку  по  чистописанию.  ЮлияНиколаевна поставила ее в тетрадку,  и  рука  у  нее  не  дрогнула.  Вечеромпришла с работы мама и отругала Михаську: он обиделся и  решил,  что  уйдет,непременно уйдет из дому.     Тогда было так же тоскливо и одиноко, как сейчас, он хотел  убежать  издому, но не мог решить куда. Хорошо было бы на фронт, к отцу, но  все  равнопо дороге поймают.  Сашка  Свирид  говорил,  что  всех  маленьких  ловят  навокзалах. Тогда Михаська взял  кусок  хлеба  в  карман,  вышел  на  улицу  изабрался на высокий тополь. Он думал, что просидит здесь всю ночь до утра  ипусть-ка мама поищет его. Но стало холодно - варежки он взял тонкие, а  делобыло зимой, - да и все  равно  на  голом  тополе  его  отовсюду  видно,  какчерного грача, и он слез, сдался, пошел домой.     Сейчас ему снова захотелось уйти из дому,  но  теперь  это  могло  бытьтолько всерьез, на тополь не полезешь -  самому  смешно.  Ну  а  серьезно  -как?.. Куда?..     Отец... Он будто посторонний. Теперь  они  не  ходят  с  ним  за  руку,быстро все это кончилось...     Сколько горьких минут приносили ему эти  размышления!  Михаська  каждыйдень видел Ивановну, и Катьку, и маленькую Лизу, которые никого не  ждали  свойны и горе которых было навсегда, навечно;  он  радовался,  что  его  отецвернулся живым и здоровым - не всем ведь выпадало такое счастье, - и тут  жеснова горевал. Горевал, что хоть и вернулся  отец  с  войны,  а  дома  сталомрачнее и хуже.     В войну они с мамой ждали писем  от  отца,  и,  когда  приходили  серыетреугольники, они закатывали пир горой, потому что  это  был  праздник.  Ониели  завариху;  включив  радио  на  полную   мощность,   слушали   сообщенияСовинформбюро, потом пели "Широка страна моя  родная...",  потому  что  былолегко на сердце: наши побеждали и отец был жив.     Теперь же, когда отец вернулся и прошли первые  счастливые  дни,  жизньбудто сузилась, стала маленькой и серой... Все, что происходило у них,  все,что делали отец и мать, было для дома со светелкой, и спальней, и с  печкой,на которой можно рассказывать сказки...     Но дом теперь был похож  на  танк.  Он  полз,  полз,  полз,  становилсяближе, и казалось, он раздавит всех их...

31

     А утром в школе он опять подумал, как была не  права  Юлия  Николаевна,когда сказала, что все можно предвидеть, все предугадать. Уже в который  разон убеждался в обратном, что все сваливается человеку на голову  неожиданно,внезапно, вдруг и, видимо, сваливается затем,  чтобы  испытать  человека  напрочность, выяснить, выстоит ли он, не дрогнет ли,  выяснить,  чего  человекэтот стоит.     Все началось с того, что  Иван  Алексеевич  поставил  Михаське  двойку.Следующим уроком был русский, и Русалка спросила Михаську. Уроков было  пятьв этот день, и такими темпами  можно  было  схватить  пять  двоек.  Михаськапопытался уйти от судьбы. В перемену он взял сумку и пошел из  школы,  но  вкоридоре нос к носу встретился с Юлией Николаевной.     - Уходишь? - спросила она укоризненно и  покачала  головой.  -  Боишьсятретьей двойки?     "Уже знает, - подумал Михаська. - Русалка рассказала".     Он вздохнул и вернулся в класс.     Третьей двойки он не получил, хотя географичка пристально  посматривалана него. "Наверное, Юлия Николаевна ей сказала", - подумал Михаська.     Но и двух двоек было достаточно. Хоть мать  и  улыбалась  не  так,  какхотелось Михаське, но лучше бы  уж  она  как  угодно  улыбалась,  только  неустраивала скандалов из-за двоек. Это было почти невыносимо.     Мать видеть не могла этих двоек.     Тогда Михаська решился. Дома, пока никого  не  было,  он  взял  бритву,резинку и аккуратно стер обе двойки. Пусть стоят в журнале, нечего им еще  ив дневнике. "Им-то что?.. - подумал Михаська  про  отца  с  матерью.  -  Продвойки я и сам знаю, а им до меня дела нет. Я  сам  по  себе,  они  сами  посебе".     Тут было очень кстати это: я сам, они сами...     Уроки, как и вчера, совсем не учились, не хотелось ни о чем думать.     Даже читать было лень.     Михаська вышел на улицу, залез на крышу и лег в своем  укромном  уголкена теплую кровлю.     Он поднял глаза  к  небу.  По  синему  морю  плыли  корабли.  Громыхалиякорные цепи, на носу флагмана стоял адмирал. Нос у адмирала  был  шишкой  -значит, он добряк, этот носатый капитан.     Михаська посмотрел вниз. Немцы за колючей  проволокой  уже  достраивалидом. Это был первый новый дом после войны. На вышках по углам забора  стоялиохранники. "Интересно, - подумал Михаська,  -  будут  он  и  стрелять,  есликакой-нибудь немец побежит? Только куда он убежит? Ведь  все  сразу  узнают,что это немец..."     А корабли плыли по синему морю,  плыли  себе  и  плыли...  Внизу  немцыстроили дом; Михаська получил две двойки, стер их, а теперь лежит на  крыше.Где-то мать торгует конфетами, отец ходит по цеху. Наверное, Савватей  лезетк кому-то в карман, а инвалид без ног  просит  подаяние.  А  облака  плывут.Плывут, и нет им дела ни до немцев, ни до Михаськи с  его  двойками,  ни  доотца с матерью, ни до Савватея и инвалида.     Плывут,  кружат  над  землей  плавные,  белые,  беззвучные,  спокойные.Смотрят на землю и ничему не удивляются. Им-то не все  равно?  Они  сами  посебе...     Михаська слышит снизу чей-то звонкий голос.  Он  вскакивает  и  идет  ккраю крыши. Внизу, под лестницей, стоит мать.     - Слезай сейчас же! - кричит она.     И Михаська понимает: опять что-то неладное.     - Негодяй! - говорит мать.     И Михаська видит в ее руке дневник.     - Пойдем! - приказывает она и с силой тащит Михаську за рукав.     - Я сам пойду. Ты что - милиция? - спрашивает он и вырывает руку.     - Я покажу тебе милицию! - шепчет мать.     Михаська не узнает ее. Голос у нее скрипучий, и помада  размазалась  нагубах. Ему противно, что его тащат за рукав, будто он вор.     - Лгун! - кричит мать дома и  наотмашь  бьет  Михаську  по  щеке.  -  Явстретила Юлию Николаевну.     Михаська  трогает  щеку.  Она   будто   курточка   с   начесом   тогда,горит-горит, ее обдает жарким  пламенем.  Зато  другая  щека  -  ледышка.  Арука - сосулька. А сам - будто фролихинская бочка со льдом.     Михаська трогает руку, и ему снова смешно. "Чего ей надо? -  думает  оно матери и чувствует, что думает так, будто она  совсем  чужая.  -  Чего  имнадо от меня? Я же сам по себе, они сами по себе".     Щека пылает, и Михаська думает,  что  его  ударили  второй  раз,  всеговторой раз. Первый раз - Савватей, когда отбирал марки. Второй раз  -  мать."Смешно, - подумал он, - в войну не била, а после войны..."     - Еще смеешься! - кричит мать и бьет Михаську по второй щеке.     Он даже не моргает. Он смотрит на мать пристально, будто  видит  первыйраз. Он смотрит на нее и не узнает.     Вдруг за матерью он видит лицо Ивановны.  Ивановна  протягивает  материкружку с водой, и Михаська слышит, как мать глотает воду  большими  глоткамии лязгает зубами о кружку.     - Отца-мать  обмануть  вздумал,  -  говорит   мать,   успокаиваясь.   -Обмануть... Честным быть надо, честным! - говорит мать. - Чему  я  тебя  всювойну учила? Честности! Честно надо жить!     Она плачет.     - Честно? - переспрашивает удивленно Михаська, будто  не  расслышал.  -Значит, честно?     Фильм крутится в его голове. Плохой фильм. Там не Чапаев  с  пулеметом.Там отец с картошкой. Мать с  конфетами.  Там  гора  денег  из-за  ремня  созвездочкой на пряжке. Там туфли обувщика Зальцера.     "Опять врет! - думает он о матери. - В глаза смотрит и врет!"     - А вы - честно? - кричит он. - А ты - честно?     Он думает про стертые двойки. Двойки... Какие-то  две  двойки.  И  гораденег.     Он видит на этажерке серую гипсовую кошку - подарок отца.  Там  деньги.Отец смеялся: "Уже на бочку". На бочку не на бочку, а  мороженых  на  десятьесть. Он подбегает к этажерке, хватает кошку и трахает ее изо всей  силы  обпол. Кошка рассыпается вдребезги.  Она  полна  бумажек.  Михаська  дрожащимируками подбирает бумажки и сует их в карман.     На пороге он оборачивается и снова смотрит на мать. Она глядит на  негокакими-то больными, пришибленными глазами, совсем не  похожими  на  те,  чтобыли пять минут назад.     Михаське хочется крикнуть ей что-нибудь злое за эти пощечины,  за  этоткрик, за то, что она тащила его, как милиционерша. Ему хочется крикнуть  ей,но в горле что-то першит, и он говорит ей шепотом:     - А ты - честно?..

                                Часть третья

ВЕТЕР НАД СИНИМИ КРЫШАМИ

1

     Ноги несли его  сами  собой.  Михаське  казалось,  что  он  раздвоился.Голова совсем не управляла ногами. А ноги шли, шли, будто чужие,  будто  имишевелит совсем другой кто-то. Рук, живота, спины, сердца Михаська не  ощущалвовсе. Будто их не было. Будто исчезли. Только голова и чьи-то чужие ноги.     Он не знал, куда несли его ноги. Он думал  о  какой-то  ерунде,  и  всенелепые  и  странные  мысли  крутились,  будто  стеклышки  в   калейдоскопе,переворачиваясь с боку на бок.     Он  вспомнил  неизвестно  почему  Ивана  Алексеевича   с   его   чернымпортфелем, с треугольником, испачканным мелом, забавного человека с  круглойбольшой головой и то,  как  он  сказал  однажды:  "Пусть  гложет  вас  червьсомнения". Михаська тогда хихикнул даже, а про себя удивился:  "Какой  такойеще червь должен нас грызть, за что?"     Потом он почему-то вспомнил картофельный участок,  песню,  которую  онипели там:

                    Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка,                    Низко бьем тебе челом-лом-лом,                    Даже дальняя дорожка-рожка-рожка                    Нам с тобою нипочем-чем-чем...

     Михаська выкопал тогда картошку - огромную, с большое блюдо.  Картошинабыла желтая и походила на сжатый кулак. Даже побелевшие пальцы  было  видно.Михаська думал тогда: "Что в этом кулаке, интересно!" Но так и не придумал.     Сейчас кулак  выплыл  откуда-то  из  задворков  памяти  и  встал  передглазами. "Наверное, у циклопов такие кулачищи  были",  -  подумал  Михаська.Про циклопов им говорили  на  истории.  Одноглазые  такие  чудовища.  Не  точеловек, не то зверь. Раньше люди в  них  верили.  Но  это  сказки.  Никакихциклопов не было и нет.     Михаська попробовал думать  про  мать,  про  оплеухи,  но  об  этом  недумалось. Было просто противно, и все. Он далее не винил сейчас  ее.  Простокак-то вяло удивлялся, повторял про себя: "Ну и ну!.. Ну и ну!.."     У него даже как-то это в такт получалось. На каждый шаг  слово:  "Ну...и... ну!.." Будто кто командует.     Михаська  вышел  на  главную  улицу,  увидел  впереди   "кардаковский",остатки перил в форме музыкальных лир, а внизу под ними бочку с мороженым  имороженщицу Фролову.     Он мгновенно вспомнил овчарок, узкий коридорчик между ними, и по  спинепомчались мурашки. Михаська  хотел  повернуть  в  сторону,  не  подходить  кФроловой, но тут же пристыдил себя: Фролова ведь не  овчарка,  один  раз  онуже испугался ее, хватит, а деньги на мороженое у него  свои,  законные.  Онподумал про отвратительную гипсовую кошку,  которая  занимала  пол-этажерки.Сколько она следила за ним! Будто шпик. Никогда не спускала  глаз.  В  какойбы угол комнаты он ни отошел, она  всегда  смотрела  на  него  вытаращеннымиглазами. Теперь на полу валялись ее осколки.  Пожалуй,  мать  уже  выбросилаих. "Пропади они пропадом, эти пятерки  и  четверки!  -  решил  он.  -  Будутеперь одни тройки получать. Зато бесплатные".     У Фроловой никого не было. Михаська подумал, что  вначале  он  возьмет,пожалуй, две порции, погуляет, съест их, а  потом  купит  еще.  Он  протянулпродавщице деньги на два мороженых и стал смотреть в сторону,  пока  Фроловаотштампует прохладные кругляшки. Очень хотелось пить, было жарко, а  Фроловавон  подняла  воротник.  "Может,  ей  от  мороженого  холодно?"  -   подумалМихаська.     Фролиха протянула ему одно мороженое, мельком взглянула на  Михаську  истала наскребать ложкой вторую  порцию.  Потом  словно  вспомнила  что-то  ипристально посмотрела на Михаську.     - А-а... - сказала она ласково. - Это тот  мальчик,  которого  покусалинаши собаки?     Михаська дрыгнул ногой - хотел было убежать, но Фролова держала  второемороженое в руках и не отдавала его.     - Хра-а-абрый мальчик, - сказала она, качая головой. - Я таких  храбрыхпервый раз  вижу.  Да  и  родители  у  тебя  ничего.  Вон  как  твой  папашарасшумелся, когда пришел. Пятьсот рублей за тебя затребовал.     - Как? - не понял Михаська.     - А вот так. "Гоните, - говорит, - пятьсот рублей за сына, а  не  то  всуд дело передам".     Ногами  опять  зашевелил  кто-то  другой.  Михаська  попятился,   потомповернулся и побежал.     - Мальчик! Мальчик! - кричала ему Фролова. - Мороженое!..

2

     Но Михаське наплевать было на это мороженое. Правда, первую  порцию  онлизал на ходу. Но делал это машинально, не замечая сам. Все  горело  в  нем;хотелось остудить это горение, но и мороженое не  помогало.  Тогда  Михаськаположил все мороженое в рот и проглотил. Холодный  комок  упал  в  живот,  иснова стало жарко.     Ноги несли его домой. В комнате никого  не  было.  Мать  куда-то  ушла.Михаська подбежал к комоду и рванул за железную  ручку.  Комод  был  закрыт.Тогда он пошел в угол, вытащил ящик, где  лежали  отцовские  инструменты,  ивзял топор.     И голова, и руки, и ноги, и живот,  и  сердце  -  все  было  сейчас  наместе, все  было  своим.  Сколько  раз  уже  замечал  Михаська,  что  всякоеволнение проходит у него в решающие минуты.     Он всунул синее лезвие топора в щель между ящиком и  крышкой  комода  иизо всей силы навалился на топорище.  Что-то  хрустнуло  в  комоде,  и  ящикнехотя выполз из своего гнезда.     Здесь лежали деньги. Мать говорила отцу, что деньги  надо  положить  насберкнижку, но отец смеялся только в ответ, качал  головой  и  отвечал,  чтоздесь надежнее. В окно, мол, воры не залезут - четвертый этаж все-таки, -  ав дверь он вделал английский замок, к которому ни один ключ не подходит.     Михаська рванул ящик и увидел деньги. Они лежали в почтовых  конвертах.Несколько синих конвертов с марками. Он достал конверт  и  отсчитал  пятьсотрублей. Топор так и остался лежать у взломанного комода.     Михаська выскочил в коридор, захлопнул дверь и пошел к Ивановне.     Бабушки дома не было, а Лизка с Катей сидели на табуретках  и  смотрелив окно.     - Пойдемте! - сказал им Михаська.     Они послушно поднялись и пошли за ним.     По дороге они сделали петлю и взяли Сашку Свиридова.     Сашка и девчонки  пробовали  заговорить  с  Михаськой,  но  он  странноулыбался и ничего не отвечал. Только у самой Фроловой он сказал:     - У меня сегодня день рождения. Угощаю мороженым.     Сашка протянул Михаське руку, и он машинально пожал ее.     - Чего молчал? - сказал Сашка. - Темнила!     Когда Фролиха снова увидела Михаську, она вроде даже обрадовалась.     - Ну вот, - сказала она, - все-таки пришел!     И стала черпать мороженое.     Михаська неожиданно вспомнил, что, когда он прыгнул к  овчаркам  и  онизалились лаем, что-то хрюкало еще. Он  подумал,  что  ослышался,  но  теперьпонял - нет. Сашка давно  когда-то  говорил,  что  Фролиха  пошла  торговатьмороженым, потому что на молокозаводе можно достать обрат.  Фролиха  держалапоросят, так что обрат ей очень был нужен. И хрюкали тогда поросята.     Фролова начерпала мороженое, отпечатала своей жестяной рюмкой порцию  ипротянула Михаське.     - Больше не бегай, - сказала она, - останешься без мороженого.     - Не  останусь,  -  ответил  весело  Михаська  и  протянул  ей  пятьсотрублей. - Дайте мороженого. На все.     Фролиха выкатила глаза, замахала руками в белых нарукавниках.     - Что  ты!  -  заговорила  она  быстро.  -  Отец  узнает,  что  я  теберассказала, скандал устроит.     - А какое вы имеете право? - сказал зло Михаська. - Я у  вас  мороженоепокупаю. Продавайте!     Катька дернула Михаську за руку, он повернулся и увидел  ее  выпученныеглаза.     - Михасик, Михасик, что ты делаешь? - говорила Катька.     Сашка стоял с открытым ртом. Лиза смотрела на него, как на полоумного.     - Да не бойтесь! - сказал Михаська. - Всего-то  двадцать  пять  порций!Нет... тридцать пять.     Он протянул Фролихе еще деньги. Те, из кошки.     - Это мне отец дал! - сказал он  и  удивился,  как  легко  вдруг  сталоврать. - Ему вот она, - он кивнул на Фролову, - за меня  заплатила.  За  то,что собаки ихние меня грызли.     Усмехаясь, Фролова кивнула ребятам.     - Не бойтесь, - сказал ей Михаська. - Вы-то тут при чем?     Фролиха сосчитала деньги и стала черпать мороженое.     Они взяли сначала по две порции, рук уже не хватало; тогда  Сашка  снялс головы фуражку, и Фролова наложила полную шапку мороженого.     Потом они отправились в скверик и сели на скамейку. После пятой  порцииЛиза высунула белый язык и сказала, что больше не хочет. Как  ни  уговаривалее Михаська, Лиза отказывалась. Даже пересела на другую  скамейку,  чтоб  невидеть, как они едят.     Катька сдалась на  восьмой  порции,  но  девятую  все-таки  через  силусъела. Теперь остались они вдвоем - Сашка и Михаська.     Мороженое начало таять, приходилось  торопиться.  Михаська  глотал  егобольшими кусками. Все-таки жаль бросать такую вкуснятину! Сашка не  отставалот него.     Лиза на соседней скамейке начала потихоньку икать,  а  Катька  смеяласьнад ней и закрывала ей рот ладошкой.     - Все, - сказал Сашка хриплым голосом и прокашлялся. - Все, -  повторилон, но голос у него снова был какой-то глухой.     Они пошли домой.     Им навстречу дул жаркий ветер; он тащил пыль, махал  ветвями  деревьев,гладил щеки...     Щеки у Михаськи теперь уже не горели, как прежде.  Он  шел  и  улыбалсяветру, облакам, плывущим наверху, белым домам  с  синими  крышами.  Конечно,крыши были  совсем  не  синие,  а  красные,  зеленые,  коричневые  и  простоникакие - серые, некрашеные. Но если смотреть  на  них  против  солнца,  оникажутся синими. Как вода в реке.     Михаська смотрел на  белые  дома  с  синими  крышами,  которые  бросалипоперек дороги фиолетовые тени. А в животе было холодно.

3

     Топор  лежал  на  своем  месте.  Топорище  поблескивало  отшлифованнымибоками. Комод был закрыт, и ничто не напоминало о происшедшем.     - А-а, явился! - сказал отец ласковым голосом и  внимательно  посмотрелна Михаську.     Мать стояла у печки, комкала в руках носовой платок.     Отец хоть и сидел спокойно, но серые глаза его посветлели.  Они  всегдасветлели у него, когда он злился.     - Ну и ну! - медленно проговорил он. - Ну и  ну!  Стер  двойки,  сломалкошку, взломал комод, украл деньги...     Отец медленно поднялся.     Украл... Значит, украл. Вот оно что  получается!  Михаська  представил,как отец пришел к  Фролихе  просить  деньги  за  его  искусанный  зад.  "Он,наверное, и продать  меня  сможет,  если  хорошенько  заплатят",  -  подумалМихаська.     - Съел я ваши пятьсот рублей! - сказал он зло. - Съел, а не украл.     - Я уж милицию хотел вызывать, - продолжал отец, не слушая Михаську,  -думал, воры. А оказывается, собственный сын. Мы для него, а он от нас.     Что-то подозрительно ласково говорил  отец.  Только  голос  его  иногдавздрагивал. Он спокойно подошел к Михаське и протянул руку. Как  Савватей  -вот-вот по лицу мазнет. Михаська зажмурился. Отец чуть-чуть отвел руку.     - Виктор! - громко сказала мать, и рука у отца дрогнула -  он  погладилМихаську по голове. Так уж это вышло у него, некстати, ни к чему.     Михаська вздохнул.     Отец отошел к комоду, запустил руку в свои  лохматые  волосы,  постоял,облокотясь, молча.     - Хватит, Михась! -  сказал  он  вдруг,  резко  оборачиваясь.  -  Давайговорить по-серьезному. Ты уже взрослый. Я гляжу, лучше меня все понимаешь.     Он прошелся по комнате.     - Может, я тебе не нравлюсь?  Может,  зря  с  войны  вернулся  живой  иневредимый?     Михаська скривился. Неужели отец хочет говорить  с  ним  серьезно?  Каквзрослый со взрослым? Ну что ж, тогда он скажет ему, что нет, совсем  не  тоговорит отец. И какой же мальчишка  не  радуется,  если  с  фронта  вернулсяотец? Только вот почему невесело в доме? Почему отец взял деньги за то,  чтоего искусали собаки? Пусть бы  выпорол  лучше,  а  не  срамился  перед  этойФроловой. Почему мама ушла в магазин? Зачем отец  ездил  торговать  куда-то,как барыга? Зачем все это, зачем?..     Он хотел сказать все это, вылить все в одно слово. И  вдруг  неожиданнодля самого себя сказал:     - Да.     Он и сам не понял, как это у него вышло.  Вырвалось  просто  -  и  все.Вырвалось. Слово не воробей...     - Вон оно что, - задумчиво проговорил отец.     - Нет!  Нет!  -  сказал  Михаська  и  покраснел.  Наверное,  до   пятокпокраснел.     Эх, если бы он умел все объяснить, все сказать как надо! Вот  случилосьбы вдруг волшебство. В один миг он вырос бы и  стал  большим,  широкоплечим,взрослым. И тогда они сели бы за стол трое - отец, мать, он, Михаська. И  онбы сказал им все как надо: "Что же вы не понимаете тут, что вам не ясно?"     И отец бы понял его. Сказал бы: "Эх, что ж я тебя  раньше  не  понимал,когда ты маленьким был!" И Михаська кивнул  бы  ему  головой:  "Да,  зря  непонимал, зря думал, что я меньше тебя соображаю".     Или пусть бы по-другому стало. Не Михаська бы вырос,  а  отец  стал  бымаленьким, как он. Как Сашка Свирид. Тоже понял бы все.     А так - что сделаешь? Кому объяснишь? Как расскажешь?     Случись все это в  школе,  сразу  бы  все  и  всем  стало  известно.  Иконечно, Юлия Николаевна пришла бы и сказала: "Да  что  вы,  одумайтесь!"  Ивсе бы стало на место. Все бы все поняли. А тут не школа. Дом  -  это  когдаживут люди за четырьмя стенами. Это дверь, которая запирается на  английскийзамок.     - Значит, зря я пришел  с  войны?  -  переспросил  отец  и  вдруг  сталодеваться.     - Куда ты? - тихонько спросила мать.     - Как куда? - засмеялся отец. - Ухожу. Не видишь? Я же тут лишний.     - Постой, - сказала мать. - Хватит, Виктор! Не шути. И так тяжело.     Она взяла отца за руку, но он вырвал руку и хлопнул дверью.     Мать прошлась по комнате, и Михаська увидел, что она молча  плачет.  Онхотел что-нибудь сказать ей, но вспомнил две оплеухи, две пощечины,  которыеполучил сегодня, и промолчал.     Она бродила по комнате, шуршала тапочками. Михаська видел,  как  тяжелоей, и вдруг опять подумал, что это ему надо  уйти  из  дому.  Уйти  надолго,может быть, навсегда. Нет,  навсегда,  конечно,  нельзя,  а  вот  надолго...Пусть построят они этот дом, и все  кончится  тогда.  И  жизнь  будет  снованормальная. Вот тогда он придет, и они начнут жить как ни в чем  не  бывало.Просто он перепрыгнет эту яму. Перепрыгнет - и они пойдут дальше.     Это  было  глупостью,  страшной  глупостью,  и  Михаська  понимал,  чтовыдумывает какую-то несусветную чушь. Нельзя ничего  перепрыгнуть  в  жизни,нельзя отвернуться или не заметить того, что случается.  Можно  это  принятьили  не  принять,  можно  полюбить  или  возненавидеть,   но   перепрыгнуть,отвернуться, не увидеть нельзя.     Мать ходила по комнате, куталась в платок. "Почему  она  не  кричит  наменя? - подумал Михаська. - Почему не бьет? Ведь ударила же днем! Почему  неидет за отцом?"     Мать вдруг остановилась.     - Ты мороженое ел? - спросила мать.     Михаська кивнул.     - Все деньги проел?     Михаська кивнул снова.     - Сумасшедший, - сказала мама. - Ведь заболеешь.     И Михаська подумал, что вот это да, это идея! Заболеть! Надо  заболеть!Тяжело,  чтоб  без  памяти,  тифом.  И  на  тифе  все-таки  перескочить  этупропасть.     Дверь хлопнула, и вошел бледный отец. За ним белел блин Седова.     - Зальцера арестовали, - сказал отец.     И тяжело сел на стул. Посидел, покурил и ушел с Седовым. Вернулся  отецпоздно вечером, пьяный. На Михаську даже не взглянул.     Ночью Михаське приснился сон. Фашисты в касках с рогульками стреляют  взвездочку. Только она не золотая, а красная. Будто из крови.     Фашисты хотят сбить ее, целятся и стреляют: кх! кх! кх!     А звездочка не сшибается.

4

     - Кого там леший носит? - сказал  осипшим  спросонья  голосом  отец,  иМихаська открыл глаза. - И в воскресенье поспать не дадут!..     В дверь стучали: бум! бум! бум!     Отец прошлепал босиком к двери  и  щелкнул  английским  замком.  Кто-топереступил порог и тяжело задышал. Потом заплакал. Михаська натянул штаны  иподошел к двери.     Прислонившись к косяку, у входа стояла Ивановна. Руки  ее,  похожие  нажгуты, связанные  из  вен  и  жилок,  висели  вдоль  платья,  голова  сильнотряслась, прямо моталась. Она  хотела  сдержаться,  сказать  что-то,  но  немогла, а только продолжала трясти головой и плакать.     Михаське стало жаль ее, он придвинул к бабушке табуретку, а она  ничегоне замечала, лишь глядела прямо на отца, прямо ему в глаза.     - Что? - тревожно спросил отец. - Да говори же!     Ивановна кивнула головой, будто хотела подтвердить что-то не  сказанноееще, и отец спросил нетерпеливо:     - Попалась?     Ивановна кивнула снова; и отец выругался сквозь зубы. Такого с ним  ещене бывало.     - Слышишь? - повернулся он к матери.     Мама тоже встала и глядела на Ивановну испуганными глазами.     - Спаси ее,  Виктор  Петрович!  -  сказала  Ивановна.  -  Христом-богомпрошу, пойдем в милицию!     - Что я там скажу, в милиции? - спросил зло отец и подтянул  трусы.  Онтак и стоял - в одних трусах и голубой  майке.  Майка  была  другая,  новая,тоже голубая почему-то.     Ивановна снова заплакала.     - Как же?! Как же, Виктор Петрович?! - воскликнула она. - Ведь  Катя-товаши конфеты продавала! Ведь из-за них и в облаву попала!     Ивановна сказала это  удивленно:  неужели,  дескать,  отец  мог  забытьтакое?     Михаську даже дернуло. В первом классе он забивал  зачем-то  гвоздик  встенку, рядом с электрическим проводом, и задел за него. Провод  был  старыйи, видно, пропускал ток. Михаську тряхануло так, что он слетел с  табуретки.Его прошиб холодный пот, и он долго тогда не мог опомниться.     Сейчас он будто опять задел оголенный провод.     Вчера они еще лопали с Катькой мороженое.  А  сегодня  она  в  милиции.Когда ее сумели поймать? Ну да, все правильно, рынок с шести.     - Как же?! - говорила Ивановна. - Как же?!     И смотрела то на отца, то на мать так, точно ее предали.     - Верочка! - сказала она матери. - Что ты молчишь? Ведь  ради  Михасикавсе это вышло. Помнишь, как было тебе неудобно тогда? Помнишь, как  вы  Катюуговаривали? Я ведь была не против... Не против... И платили вы  хорошо,  необижаюсь. Но сейчас-то, сейчас?..     Михаська подумал, что он как  будто  и  не  спал.  Просто  продолжаетсявчерашний день.  И  позавчерашний.  И  позапозавчерашиий.  Тянется  какой-тодлинный-длинный день. Он почувствовал, как страшно,  просто  до  изнеможенияустал он за этот длинный день. Скоро  ли  он  кончится?  Скоро  ли  наступитконец, чтоб можно было лечь и спокойно  выспаться?  И  чтоб  никого  вокруг.Один на всем свете...     Михаська вздохнул и посмотрел на отца. Он,  наверное,  первый  раз  таквнимательно на него посмотрел с того дня, как  увидел  во  дворе  в  голубоймайке. Серые глаза не сияли звездочками, как в тот раз. Они даже  серыми  небыли. Просто какие-то выцветшие глаза. И одно веко подрагивает. Трясется,  ивсе.     Ноги у отца волосатые. И в пупырышках. Гусиная кожа. А еще разведчик!     Вот он, оказывается, какой!..     - Тридцать три несчастья, - сказал отец. - Напасть какая-то.     Он потоптался, переступая с ноги на ногу.  Ивановна  замолчала,  ничегобольше не говорила, только слезы катились по глубоким морщинам.     Отец хотел что-то сказать Ивановне,  но  заметил  Михаськин  взгляд  насебе и осекся.     - Хорошо, хорошо, бабушка! - сказал  он,  подрагивая  веком.  -  Сейчасчто-нибудь придумаем. - И улыбнулся: - Дай я вот только штаны надену.     Ивановна вздохнула и вышла.     Они остались втроем - отец, мать и сын.     Михаська вспомнил, как мать кричала ему вчера: "Честным надо  быть!"  -и даже скривился, до того ему стало противно.     Эх, люди, люди!.. Сколько  времени  врали!  Врали,  врали,  врали...  Исколько будут еще врать? А еще отец с матерью...     Все правильно, Сашка Свирид  тогда  правду  сказал.  Все  правильно  набелом свете, и сколько из этого правильного по-настоящему правильно?     Михаська заметил: странное дело, но когда  Сашка  сказал  ему,  что  онспекулянтская морда, а мать торгует на рынке конфетами, в тот, первый,  раз,ему эта сплетня показалась ужасной. Он не мог даже стерпеть - ударил  Сашку.И когда узнал, что отец за его искусанный  зад  взял  пятьсот  рублей,  тожестрашно обозлился, реветь хотелось.     А сегодня - нет. Только что, сию минуту он  узнал  всю  правду,  узнал,что отец с матерью врали ему, и ведь это было ужасно, но странно  -  сегодняон не удивлялся. Ему было как-то все равно.     Может, он все-таки предполагал, что это произойдет? Как  говорила  ЮлияНиколаевна, предвидел?  Михаська  засмеялся,  и  отец  с  матерью  удивленнопосмотрели на него. Конечно, предвидел!  Как  землетрясение.  Или  снегопад.Снегопад. Снег падает. Снег падает на голову. А  это  что,  тоже  падает  наголову? Просто так - берет да и падает?     Берет да и падает... И никто в этом не виноват. Ни отец.  Ни  мать.  Нион, Михаська... Не было бы войны, построили бы за  это  время  много  домов.Белых, розовых, голубых. Целые улицы огромных  домов.  И  не  надо  было  бытогда отцу копить деньги на свой собственный дом. Жили бы себе припеваючи  всветлой квартире, просторной, с желтым, как масло, паркетом.     Война во всем виновата!     Гитлер!     Михаська  чувствовал,  как  мать  посматривает  на  него,  будто   ждетчего-то. Они уже все  оделись,  на  плитке  чай  вскипел,  отец  побалтываетложечкой в пустом стакане. Сейчас завтракать будут.     Отец смотрит пристально в стакан. Руки  у  него  вздрагивают.  Михаськаслыхал, что есть такая  примета:  если  когда-нибудь  кур  воровал  или  тампетухов, то руки дрожат.     Только все это Сашкины байки, брехня. Что же,  отец  кур  воровал,  чтоли?     А во всем, конечно, Гитлер виноват. Он. Война виновата. Отец  один  разсказал: "Война все спишет".     Спишет.     Как спишет? Куда спишет?     На пионерском сборе Юлия Николаевна говорила:     - Разве можно простить войну? Забыть ее? Разве можно вычеркнуть  гибельваших братьев, отцов? А Зою  Космодемьянскую  разве  вы  забудете?  А  ОлегаКошевого? А Александра Матросова?     Конечно, нет! Что за  вопрос?  Смешно  прямо!  Люди  погибли,  а  их  -забыть... Да никогда!     Но это проще. Когда люди сражаются, погибают - там все ясно. Ну  а  вотэто - мама в магазин ушла, чтоб  Катька  для  них  конфетами  спекулировала;отец картошкой торговал, деньги  взял  за  искусанный  зад  -  будто  продалМихаську; вранье всякое, без запинки вранье - это что, тоже война?     Михаська дует на горячий чай, смотрит сквозь парок,  идущий  от  чашки,на стену, и ему кажется, что стенка качается.     Отец будто слышит его.     - Что  же  делать?  -  говорит  задумчиво  он,  а  веко  у   него   всеподрагивает.     - Идти в милицию, - тихо отвечает мать.     - С ума сошла! - срывается вдруг отец.     Михаська смотрит в чашку. Ах,  как  качается  стена!  Того  и  гляди  -хрясь! - и чистое небо перед тобой. Крыши. Ветер прохладный.     - Это значит - тебя  посадить!  -  кричит  отец.  -  Статья  Уголовногокодекса!     Краешком глаза Михаська видит, как мама теребит платок. Молчит.  Нечегоей  сказать  отцу.  Вот  они,  дрогнули  снова  весы.  Дрожит  стрелка.  Ктоперетянет?..     Мама молчит.     Отец встает и идет к комоду. Звенит ключик в замке. Шелестят деньги.     - Ни черта! - говорит отец. - Выпустят. Дам старухе полтыщи.  А  Катькувыпустят, если на себя возьмет. Несовершеннолетняя ведь.     Михаська смотрит  на  мать.  Она  сгорбилась,  сжалась,  высохла  возлесвоего чая. Он смотрит на отца. У отца дрожат руки, будто кур воровал.     - Трусы! - говорит Михаська спокойно, слишком спокойно. - Предатели!  -говорит он и видит, как отец с матерью  становятся  маленькими,  уменьшаютсяна глазах. Он говорит, но горло пересохло. Он  говорит,  а  в  горле  толькоклокочет что-то... Он задыхается и наконец выжимает: - А еще разведчик!..

5

     Выйдя во  двор,  шагая,  словно  окостенелый,  и  думая  все  о  своем,Михаська уткнулся  лицом  во  что-то  влажное.  Он  вздрогнул.  На  веревкахсушилось белье. Михаська стоял минуту, соображая, потом  схватил  с  веревкисвои мокрые штаны и  рубаху.  Теперь  он  лежал  у  реки,  дожидаясь,  когдастемнеет. Солнце палило,  будто  жаркая  печка.  Река  походила  на  длиннуюсеребряную рыбу, сверкающую чешуей. Когда ветер стихал, чешуя исчезала.     Сосны вонзались в небо, словно остроносые пики.     Михаська лежал на спине и смотрел, как качаются эти  зеленые  пики  надголовой. Желтый песок хребтами падал к воде и поднимался  вверх,  к  крутомуобрывистому берегу, где росли сосны.     В половодье песок заливало, вода поднималась к самому  подножию  сосен,а потом медленно отступала, оставляя за собой песчаные ступени.     В блестящей воде проступала песчаная коса. Она тянулась далеко,  словностаралась пересечь реку, но это ей так и  не  удалось.  Коса  ползла  метровтридцать, прогибаясь под быстрым течением, похожая на древний лук,  а  потомобрывалась. Справа и слева от нее была глубина.     Река пахла смолой и рыбой. Посреди реки  плыла  лодка.  Людей  в  лодкебыло много. Они что-то пели, но что -  Михаська  не  слышал:  ветер  относилслова в сторону.     Странное, необъяснимое облегчение испытывал Михаська. Он  понимал,  чтоведь вообще-то должен бы мучиться, может, даже плакать, во всяком  случае  -горевать. Он уже  ушел  из  дому.  Ушел  навсегда.  Ушел  не  со  злости,  аобдуманно, зная, что делает.     Это не походило на  побег  во  втором  классе.  Он  уходил  расчетливо,навсегда.     Он не мог не уйти.

6

     Когда Михаська посмотрел на небо, солнце уже катилось по  кромке  леса,как огромный мяч по синему футбольному полю. Мяч  был  оранжевый  и  походилна, огромный апельсин. Михаська видел апельсин только в книжке, там  он  былочень яркий и красивый.     Михаська сел, подождал, пока апельсин  не  разрезала  надвое  заводскаятруба на том берегу, и спохватился: когда это он заснул? В  руке  он  держалцелую горсть камушков,  чистых,  прозрачных,  как  те,  что  в  ручье.  Ага,значит, перед тем как уснуть, он собирал их...     Надо было поторапливаться.     Он выбрал на  песке  место  повиднее,  аккуратно  сложил  там  брюки  ирубашку, в которых ушел из дому, а из кустов достал запасную пару.     Одевшись, Михаська поднялся на крутой обрыв. Сосна, тонкая  и  длинная,словно свечка, качала зеленой макушкой, как  головой.  Будто  осуждала  его.Вылитая Юлия Николаевна.     Он оглянулся, посмотрел на  пустой  берег,  на  синие  крыши  домов  зарекой, на желтую от заката воду, похожую на  крепкий  чай,  и  подумал,  чтотеперь уж все, пути назад нет и не может быть.     Михаська вспомнил, как неожиданно на уроке арифметики еще  в  четвертомклассе Юлия Николаевна рассказала им про  Юлия  Цезаря  и  про  то,  как  онпереходил со своим войском речку под названием Рубикон. Никто  не  удивился,что Юлия Николаевна на арифметике рассказала совсем  не  про  арифметику,  -это с ней часто бывало, - и даже оказалось, что так легче решать задачки  поарифметике, но с тех пор все в классе  стали  говорить:  "Свиридов  запростоперешел Рубикон" - значит, очень легко решил задачку.  Если  кто-нибудь  шелисправлять двойку, все кричали  ему  шепотом:  "Давай  жми  через  Рубикон!"Контрольную тоже звали Рубиконом, и через  этот  Рубикон  перебирались  всемвойском, всем классом, кто как мог.     Михаська подумал, что всякие там контрольные  -  огромная,  ну,  простопреогромная чепуха по  сравнению  с  тем  Рубиконом,  который  он  переходилсейчас.     Он представил себя в латах, в  шлеме  с  пушистым  пером.  И  с  мечом,конечно. Он сломал ветку, ободрал листья. Вот он, меч. Он еще  раз  взглянулна штаны и рубашку, лежавшие у  воды,  и  пошел  по  тропинке,  извивавшейсявокруг сосен. Тропка выходила на дорогу.     Чем дальше он уходил от реки, от города,  тем  легче  было  идти,  хотягде-то там, внутри,  не  проходила  смутная  тревога.  Как  только  Михаськавспоминал мать, отца, сердце сжималось, во  рту  становилось  горько,  будточеремуховую ветку грыз, и он старался думать о другом...     Дорога, по которой он шел,  была  неширокая  -  встречные  машины  едвамогли разминуться на ней между двумя  сосновыми  стенами.  Пушистая,  мягкаяпыль фонтанчиками  брызгала  между  пальцами  босых  ног.  Ботинки  пришлосьоставить  на  берегу,  под  рубашкой  и  штанами,  чтоб  все   было   -   неподкопаешься.     Михаська мог не торопиться - эти места он знал. Еще в прошлом году  ониходили в поход всей дружиной и были  здесь.  Дорога  вела  на  сортировочнуюстанцию - каких-нибудь пятнадцать километров.     Там Михаська рассчитывал сесть  на  товарняк  и  уехать  в  Сталинград.Улица, по которой в одну сторону бегут от  облавы  спекулянты,  а  в  другуюедут грузовики со строителями Сталинграда, не давала ему покоя.     Там, в Сталинграде, на работу  его,  конечно,  не  возьмут,  но  вот  времесленное... Эх, надо было захватить свидетельство о рождении!     Но это было впереди. О том, что еще только будет,  как  и  о  том,  чтобыло, думать не хотелось.     Михаська шел, глазел по сторонам, иногда  заходил  в  лес.  В  зеленом,словно  невзаправдашнем  мхе,  в  остролистной  траве  попадались  сыроежки.Михаська обдирал красные шкурки со шляпок  грибов  и  ел  их.  На  вкус  ониоказались какие-то мучнистые, и есть их было не очень-то  вкусно.  Тогда  онсрывал редкие ягодки черники, встречавшиеся порой, и  заедал  грибы  ими.  Водном месте он вышел  на  нетронутый  куст  дикой  смородины.  Ягоды  виселичерными кисточками, и Михаська уселся прямо на  траву  возле  куста.  Он  неушел, пока не объел все ягоды,  думая  при  этом,  что  смородина,  пожалуй,походит на виноград,  потому  что,  как  рассказывала  им  Юлия  Николаевна,виноград тоже растет кисточками. Михаська еще ни разу не  ел  винограда.  Онзакрыл глаза, представляя, что  ест  виноград,  и  от  этого  только  большезахотелось хлеба.     Он вспомнил, как они ели вчера мороженое в  скверике,  и  подумал,  чтобыло бы здорово, если бы мороженое не таяло. Тогда он, конечно, взял его  быв дорогу и сейчас лизал бы потихоньку.     Стало смеркаться, и Михаська больше не уходил с дороги  в  лес.  Машиныне обгоняли его и не шли навстречу. Он остался совсем один.     Вокруг качались сосны, будто хоровод плясунов взялся за  руки  и  ходитвокруг Михаськи, в такт покачивая головами. А он один в центре этого  круга,и все смотрят на него, не спускают глаз. Михаське показалось, что  и  правдакто-то смотрит на него из-за придорожных кустов; он даже  увидел,  что  тот,кто смотрит, приподнял голову. Михаська остановился, совсем не  дыша,  потомнерешительно шагнул вперед. "Тот" оказался просто  веткой,  вздрогнувшей  ответра.     Михаська поежился и пошел  дальше,  но  страх  не  проходил.  Тогда  онрешил, что будет думать о чем-нибудь другом. Это всегда помогало.     Пока было светло, он, чтобы отвлечься  от  неприятных  мыслей  о  доме,думал про лес. Теперь лес пугал его. Ему хотелось к людям, домой.     Дома, наверное, уже  ищут  его.  Мать  побежала  к  Ивановне,  к  СашкеСвириду спрашивать, не знают ли они, где Михаська.     Михаська  обругал  себя  снова  и  запретил  себе  думать  о  доме.  Онперебирал в голове, про кого бы подумать, чтоб  забыть  этот  страшный  лес:про Лизу и Катьку, про  школу,  про  Савватея  или  про  Сашку,  -  и  вдругвспомнил лагерь.     В этот лагерь он ездил каждый год и  там  в  первый  раз  увидел  СашкуСвирида, своего лучшего друга.     Было это в каникулы после второго класса. Наши фашистов  тогда  здоровоначали лупить, и они в лагере все спорили, кончится ли к осени война.     Не спорил только один Сашка Свиридов. Был  он  новенький  -  откуда-то,говорили, приехал.     Был тогда Сашка до того тощим, что лопатки  так  и  торчали  из  спины,будто пропеллеры, а на ребрах, если водить по  ним  железной  ложкой,  можнобыло, наверное, что-нибудь сыграть. Расшитая тюбетейка болталась у  него  наголове, как большая тарелка, и сползала ему на уши, по очереди то  на  одно,то на другое.     Михаське было жалко этого мальчишку; про себя он звал  его  шкелетиком,но  вслух  не  называл,  потому  что  прозвище  это  могло  сразу  к   Сашкеприклеиться, а у него их и так хватало.     На другой день после того, как они приехали в лагерь, оказалось, что  уСашки страшное и удивительное для мальчишки несчастье... Тут  же  это  сталоизвестно девчонкам, и все стали над ним потешаться.  Даже  Михаська  с  этимпороком примириться не  мог.  И  ведь  действительно  стыдно  это  было  длявтороклассника.     Каждое утро под Сашкиной кроватью оказывалась лужа. Он  вставал,  прячаот всех глаза.  Вожатая,  ругаясь,  взваливала  на  плечо  мокрый  матрац  ивытаскивала его на самое видное место - на лагерный забор напротив линейки.     Сашка ходил бледный,  испуганно  оглядывался  и  вздрагивал,  если  егозвали, будто украл что-то, и всегда  был  один.  А  когда  к  нему  подходилкто-нибудь, он убегал. Ну, это-то было  понятно:  подходили  к  нему  всегдатолько затем, чтобы поговорить об одном - о Сашкиной беде.     Мальчишки гоняли мяч,  а  Сашка  сидел  на  траве  где-нибудь  вдали  исмотрел на них. Однажды, сжалившись  над  ним,  Михаська  подбежал  к  нему,нарочно хромая, и сказал:     - Поиграй за меня. Нога что-то...     Но Сашка, наверное, понял, что Михаська жалеет его, и  отказался.  Ушелрвать ромашки.     Так они и жили, не замечая Сашки, а если замечали, то только для  того,чтобы похохотать.     Однажды вожатая сказала им, что завтра будет солнечное затмение  и  ктохочет его увидеть, пусть коптит  на  свечке  стекла.  Про  стекла  Сашка  неслышал, он ходил, как всегда,  где-то  один.  Когда  он  вернулся,  Михаськасказал ему, что завтра с утра будет затмение.     Михаська вспомнил, как в тот вечер Сашка не ложился спать дольше  всех.Он сидел на кровати не раздеваясь, тревожно глядя на вечернее  небо.  Пришлавожатая, сказала ему, что он нарушает дисциплину и что вообще она уже с  нимнамучилась. Сашка, не раздеваясь, торопливо лег под одеяло. Вожатая  сделалакруглые глаза и закричала на него. Она вообще была психованная, та  вожатая.Но и Сашка тогда всех удивил. Он вскочил с кровати и спросил удивленно:     - А что, можно раздеться?     Вожатая пожала плечами и ушла, хлопнув дверью.     Утром, когда Михаська  проснулся,  Сашка  Свиридов  лежал  с  открытымиглазами. Он словно чего-то ждал.     - Ты чего? - спросил Михаська и посмотрел под Сашкину кровать.     Сегодня там было сухо.     - Да так...     Мальчишки стали просыпаться, босиком выбегать в коридор,  потягиваться,зевать...     Сашка вдруг приподнялся на локте и спросил громко, на всю палату, ни  ккому не обращаясь:     - А почему окна не занавешены?     Мальчишки засмеялись.     - Нет, правда. Ведь  сегодня  затемнение.  Вы  разве  не  знаете?  Надозанавешивать окна.     Михаська подумал, что мальчишки станут  смеяться,  но  в  комнате  былатишина. Просто все поняли, про какое затемнение он говорит.     - Сашка, - сказал Михаська, - так ведь это не война. Не  затемнение,  азатмение. Солнечное. Луна закроет Солнце, понимаешь? Ты разве не знал?     Сашка понял. Он опустил голову, ожидая расплаты. Но все молчали.  ТогдаСашка поднял голову и посмотрел на ребят. Михаське показалось, что это он  ине на них смотрит, а куда-то дальше, мимо них, и что-то  видит  такое,  чегоони никогда не уводят и не узнают, а вот он это видел и знает.     Потом Сашка сказал:     - Мы когда жили в Ленинграде и была блокада, мы там занавешивали  окна.Половиками. Когда было затемнение.     Оказалось, и правда Сашка почти совсем не умел играть в футбол.  Но  наматче с соседним лагерем его сделали  капитаном.  И  выиграли.  Ничего,  чтоСашка тогда и по мячу-то ударил раз пять.     А осенью Сашка пришел в их класс.

7

     Михаське казалось, что он думает о Сашке, вспоминает,  как  узнал  его,но нет, оказалось, все это снова про дом.     "Вот над Сашкой, - думал он, - все  тогда  смеялись  вначале.  Смеялисьзло, потому что всем было удивительно,  как  это  такой  большой  парень,  ивдруг... А потом сразу смеяться перестали. Все вдруг поняли,  что  над  этимсмеяться нельзя. Что Сашка  тут  ни  при  чем.  Ни  в  чем  он  не  виноват.Смеяться, выяснилось, не над чем, потому что  за  этим  стыдным  было  оченьважное, очень серьезное. Блокада. Война".     Удивительно хитроумная эта жизнь! Раньше Михаське казалось,  что  самоена свете сложное - это часы. В войну, когда мамы не было, он залез в  комод,достал отцовские часы, похожие на репу, и открыл заднюю крышку. Сначала  тамвсе было тихо. Тогда  Михаська  покрутил  за  головку,  за  маленькую  такуюлуковичку, и все внутри вдруг двинулось,  зашагало,  заторопилось.  Михаськавсе хотел уследить, что за что там цепляется, внутри этих часов, отчего  ониидут, но так и не понял  ничего,  решив,  что  часы  -  самая-самая  сложнаяштуковина на белом свете.     Тогда он был маленький. Тогда все было другим.     А теперь... Как тут разберешься?     Ведь может, может же быть и дома так, как у Сашки!     Может быть, у всего этого стыдного есть другая половина? И она  главнейстыдного?     Может, то, что делает отец, то, ради чего мама ушла в  магазин,  Катькапопала в облаву, а он, Михаська, ушел из дому, - может быть, все это  совсемне то, что кажется? Может, все и получается так, что виноват в  этом  кто-тодругой, третий?     И то, что делает отец, пусть делает, - не он виноват, а что-то  другое,что  стоит  за  его  спиной,  туманное,  большое,   стоит   и   оправдывает,освобождает его от всякой тяжести? От того, чтобы он понимал, что делает,  иотвечал за то, что делает?     Выходит, никто ни в чем не виноват?     Выходит, никто ни за что не отвечает?     Живи как живется, хватай сколько можешь, лишь бы тебе хорошо!..     Но кто же тогда за все отвечает?     "Неужели  бог?"  -  подумал  Михаська  и  расхохотался.  Сзади   что-тотреснуло, и он замер. Сердце колотилось  как  бешеное.  Но  сзади,  впереди,сбоку было тихо. Только шумели сосны, взволнованные чем-то.     Михаська пошел вперед.     Дорога вдруг раздвоилась. "Куда? - подумал он. - Направо или налево?     Он вспомнил слова, которые в войну часто слушал по  радио:  "Наше  делоправое!" И хотя эти слова были  про  победу,  про  то,  что  мы  обязательнорасколотим фашистов, а не про Михаську совсем, не про его  мысли  и  заботы,он повторил про себя: "Наше дело  правое!"  Повторил  так,  что  ему  самомупоказалось - не по лесу идет он сейчас, не на станцию, а в бой, в  настоящеесражение.     - Наше дело правое! - повторил он упрямо и пошел по правой дороге.

8

     Впереди,  за  лесом,  где-то  уже  совсем  рядом,  пронзительно  гукалипаровозы. Будто вскрикивали, испуганные кем-то.  И  чем  громче  вскрикивалиони, тем медленнее шел Михаська.     Стало  светать.  Туман  медленно  всплывал  над  землей.  Михаська  шелнавстречу ему, и туман не стоял на месте, тоже спешил к Михаське.     Сначала он лизнул белым языком Михаськины ноги, потом поднялся  выше  -до  пояса.  Михаська  будто  входил  в  воду,  только  вода  была  странная,непрозрачная  и  не  чувствовалась  совсем.  Прямо  под  ногами  дорога  ещевиднелась, а что было впереди - бугорок или выбоина - все скрывал туман.     Михаська медленно погружался в него. И чем дальше он  шел,  тем  большеросло, расширялось, захватывало его то  смутное,  неясное  чувство,  котороесидела где-то там, в глубине его, с самого начала и которое  он  так  упорноотгонял от себя.     Он думал и думал про Сашку, но не Сашка занимал его сейчас, а  то,  какон вспомнил про него. Сашка лишь заставил его подумать про  дом  по-другому,с каким-то новым значением, без отчаяния, без злости, а как бы  со  стороны,заставил посмотреть на все, что случилось, иными глазами.     Ругая себя, Михаська подумал, что теперь смотрит на все происшедшее  нетолько по-другому, не так, как прежде, но даже как совсем иной человек.     Не Михаська, нет - он, Михаська, так думать  не  мог.  Скорее  это  былкакой-то старичок. Бородатый, усатый, седой. Бывают  такие  старички  -  всепонимают и все объясняют.     Михаське стало противно и стыдно,  что  он  -  это  уже  не  он,  будтолучина, раскололся надвое, расщепился, разделился.  "Человек  не  лучина,  -думал он. - Человек не может расщепляться".     Он должен быть один, должен быть самим собой.     Даже смешно, что он хотел уйти, убежать. Пусть на стройку  Сталинграда.Все равно это было бы бегство, и больше  ничего.  Никакое  не  правое  дело.Уйти - значит успокоиться.     А если ты успокоился, значит, сдался.     Михаська увидел, что утро  уже  настало.  Солнце  проламывалось  сквозьлес, сверкало красными лучами прямо в глаза. Неожиданно  для  себя  Михаськавдруг остановился и побежал обратно.     Край неба, к которому он бежал, стал прозрачным,  как  чистые  камушки,которые цокали друг о друга в кармане. Михаська сунул руку в карман  и  сжалкамушки в руке.     Он выбегал из тумана, и ему  казалось,  что  он  убегает  от  какого-тострашного,  ласкового  и  липкого  зверя,  который  хотел  проглотить   его,проглотить, не оставив даже его следов на дороге.     Мама... Он впервые за всю ночь, длинную эту ночь, подумал о  ней.  Мамавсегда все понимала раньше. Неужели она совсем разучилась понимать?     Не может быть!     Он то бежал, то быстро шел. Солнце взбиралось на небо  медленно,  будтомальчишка, который первый раз  лезет  на  дерево.  Лес  начинал  редеть.  Заповоротом с дороги сбегала тропка, ведущая к реке.     Конечно, мама!     Он возвращается к ней. Он придет и скажет ей все, как  должен  сказать,все, как думает и что думает.     Он скажет ей, что им не нужен этот дом.     Что он никогда не будет жить в таком доме.     Что  пусть  подождет  она,  когда  он  подрастет  немного.  Он   пойдетработать. И будет честно  всегда  работать.  Будет  мастером  на  все  руки.Мастером не для себя, а для всех.     А жить они будут тут, где прожили всю войну и до войны еще сколько.     Тесно, что ли?     Вовсе нет, не такая уж плохая у них комната.     А потом пестрят новые дома. Построят же их. И  над  ними  будет  ходитьветер и гонять ребячьи змеи из старых газет.     Тропка сбежала сквозь сосны к реке...     И вдруг он подумал об отце. Он подумал о нем со странным чувством.  Емубыло жаль его сейчас. Просто жаль. Он жалел его за  то,  что  отец  -  такойсильный, ведь руки у него как свинец, - оказался неожиданно  слабым,  слабеедаже мамы.     Мама все  понимала,  хотя  и  делала  вид,  что  не  понимает,  а  отецдействительно ничего не понимал.     Или ничего не хотел понять.     Он снова  вспомнил  старичка,  который  был  его  второй  половиной,  иулыбнулся. Старичок внутри его исчез. Исчез внутри его и он сам, Михаська.     Простое  математическое  понятие.   Среднеарифметическое   число.   Двачеловека не могли жить в одном. Старичок и мальчишка  соединились  в  нем  иразделились надвое.     И не осталось ни того, ни другого.     Появился другой человек. Просто взрослый. Еще и не  старый,  а  уже  немолодой.     Михаська вышел на  крутой  берег.  Перед  ним  плыла  река  -  огромнаясеребряная рыба.

9

     Рубашки и штанов на песке не было...     Михаська оглядел с обрыва берег.     Берег был пуст, зато на мосту толпились какие-то люди. Они смотрели  налодку. В лодке, которая тихо плыла по течению,  стояли  какие-то  мужчины  иопускали в воду багры.     Михаське стало спокойно, как всегда в  такие  минуты.  Он  спрыгнул  напесок и пошел к мосту, оставляя следы на песке.     Сначала на него не обращали внимания, потом люди на мосту увидели  его,и две маленькие фигурки побежали навстречу Михаське.     Он сразу узнал их.  Это  были  Сашка  и  маленькая  Лиза.  Они  мчалисьнавстречу Михаське, и лица у них были не радостные, а испуганные.     Они остановились перед ним, и он пошел рядом,  слыша,  как  они  тяжелодышат.     Люди на мосту смотрели на Михаську, и от них отделился еще один.  Отец.Он был в гимнастерке без ремня, как арестованный. Михаська  видел  когда-то:так же в гимнастерке без ремня вели арестованного солдата.     Отец шел медленно, с трудом вытаскивая ноги из  песка,  опустив  плечи,будто шел с долгой и тяжкой работы.     И вдруг из-за его спины появилась легкая фигурка и бросилась  навстречуМихаське.     Мама бежала, протянув к Михаське руки; бежать ей было трудно по  песку,очень трудно; она чуть не падала, но не падала и бежала,  бежала,  бежала  кМихаське, ничего не видя перед собой.     Она схватила, смяла  Михаську,  сжала  его  так,  что  ему  стало  дажебольно, крепко прижала  к  себе,  и  Михаська  услышал,  как  стучит  маминосердце. Громко, гулко, будто хочет вырваться из груди...     Она не плакала, нет, только на лице, темном от пыли,  светлели  бледныедорожки - следы от выплаканных слез.     Мама все тискала и тискала Михаську, а он стоял, опустив руки, стоял  инаконец обнял маму,  обнял,  как  не  обнимал  давно  -  крепко,  уткнувшисьголовой в мягкие мамины волосы.     Когда Михаська оторвался от мамы, он увидел отца,  стоявшего  невдалекеот них.     Михаська посмотрел на его лицо и увидел две глубокие линии  возле  рта.Он подумал, что отец у него не такой уж молодой, и сам удивился,  почему  оноб этом подумал.     Отец взглянул  на  Михаську  как-то  по-взрослому  -  без  злости,  безудивления, просто смотрел и думал о чем-то серьезном.     Михаська шагнул навстречу отцу и остановился. Они  стояли  друг  противдруга - сын и отец, родная кровь, и  Михаська  смотрел  на  отца  и  чуточкуулыбался. Не было в этой улыбке ни обиды, ни ненависти, ни отчаяния.     Только  жалость,  печальная  жалость  к  этому  большому   человеку   вгимнастерке без ремня. Потом он шагнул  вбок  и  обошел  отца,  как  обходятстолб или еще что-нибудь неодушевленное.     Михаська шел рядом с мамой к мосту, а позади раздавались шорох шагов  исопение Сашки и маленькой Лизы.     Михаська вдруг словно взлетел, как птица, и посмотрел на все с  высоты.На ветер дующий над синими крышами. На  мост  с  людьми,  которые  толпилисьтам. На угрюмого отца, которому предстоит многое понять. На  Сашку  и  Лизу.На самого себя.     Нет, самому по себе нельзя, все-таки никак нельзя!     Нельзя видеть только землю и лишь самого себя на ней. И никого  больше.И ничего больше. Все есть и никуда не денется, не исчезнет, не  переменится,если махнешь волшебной палочкой.     Все есть так, как есть. А волшебной палочки нет и не  будет.  Да  и  ненужна она.     Волшебная палочка - это для Михаськи. Но его  теперь  в  Михаське  нет.Есть взрослый человек.     Есть человек, который может, как птица, взлететь и увидеть мост,  людейна нем, отца, Сашку, Лизу, себя.     Увидеть все как есть и все понять.

10

     Они шли по деревянному мосту, и Михаська слышал, как  гулко  стучат  заспиной шаги Сашки и Лизы.     Он вдруг почувствовал, что правая  рука  онемела.  Он  разжал  кулак  иувидел чистые камушки. Те, что он собрал на реке еще вчера.     Камушки блестели на ладони, и сквозь них видно было ладонь.     Он опустил правую руку и подумал, что ведь  чистые  камушки  теперь  ненужны ему.     Михаська  приоткрыл  ладонь,  и  камушки,  легонько  постукивая,  сталипадать на мост.     Он шел и сеял камушки, будто зерна.     Он шел рядом с мамой по скрипучему  старому  мосту  и  не  оборачивалсяназад.     А если бы обернулся, увидел,  что  маленькая  Лиза  и  Сашка  подбираютчистые камушки, которые он бросает.     И смотрят сквозь них на солнце.     И улыбаются.     Потому что если посмотреть сквозь камушек на воду, он  станет  голубым,на траву - зеленым, а на облака - белым.     А если посмотреть на солнце, камушек  станет  кусочком  солнца  и  дажеобожжет руки.     Такой камушек...