Глава 29. Гилберт и Аня расходятся во мнениях

Гилберт отложил в сторону массивный медицинский том, над которым сидел весь вечер, пока сгущающиеся мартовские сумерки не заставили его прервать чтение. Он откинулся на спинку кресла и с задумчивым видом уставился в окно. Стояла ранняя весна — самое, вероятно, неприятное время года. Даже закат не мог украсить безжизненный, словно промокший насквозь пейзаж и почерневший рыхлый лед в гавани, на которую смотрел Гилберт. Нигде не было видно ни признака жизни, если не считать большой черной вороны, одиноко летящей над свинцово-серым полем. Гилберт лениво размышлял об этой вороне. Был ли это отец семейства, которого ждет в лесах за деревней черная, но миловидная ворона-жена? Или это блестящий молодой щеголь, занятый мыслями об ухаживании? Или это циничный холостяк, убежденный, что «тот всех скорей идет вперед, кто в путь идет один» [39] ? Кем бы ни была эта птица, ее силуэт вскоре слился с сумраком, а Гилберт обратил взор на более приятное зрелище в стенах дома.Огонь в камне то и дело вспыхивал, бросая свой отблеск на бело-зеленые шубки Гога и Магога, на глянцевитую, каштановую голову красивого сеттера, греющегося на каминном коврике, на рамы развешанных на стенах картин, на вазу, полную желтых нарциссов, выросших в Анином «садике» на подоконнике, на саму Аню, сидящую возле маленького швейного столика, — ее шитье лежало рядом с ней, руки были сцеплены на колене, а взгляд устремлен в огонь, на рисуемые пламенем воздушные замки с их легкими, изящными башенками, пронзающими освещенное лупой облако и бросающими тень на окрашенную закатом песчаную отмель... и корабли, плывущие из гавани Добрых Надежд прямо в гавань Четырех Ветров с драгоценным грузом на борту. Да, Аня опять предавалась светлым мечтам, хотя жестокий призрак страха стоял рядом с ней день и ночь, омрачая ее чудесные видения.Гилберт привык называть себя «старым женатым человеком». Однако он по-прежнему смотрел на Аню недоверчивым взглядом влюбленного. Он все еще не до конца верил в то, что с полным правом может назвать ее своей. Быть может, это только сон, часть грезы, какой является этот волшебный Дом Мечты. Его душа по-прежнему словно ходила на цыпочках перед ней, чтобы чары не рассеялись и мечта не развеялась как дым.— Аня, — начал он медленно. — Выслушай меня. Я хочу поговорить с тобой кое о чем.Аня бросила на него взгляд сквозь полумрак слабо освещенной огнем комнаты.— О чем? — спросила она весело. — У тебя ужасно серьезный вид, Гилберт. Я, право же, не проказничала сегодня. Не веришь — спроси у Сюзан.— Это не о тебе... и не о нас... я хочу поговорить... Я хотел бы поговорить о Дике Муре.— О Дике Муре? — повторила вслед за ним Аня, выпрямившись и насторожившись. — Помилуй, что такое ты можешь сказать о Дике Муре?— Я много думал о нем в последнее время. Помнишь, прошлым летом я лечил его, когда у него появился фурункул на шее?— Да... помню.— Я воспользовался случаем, чтобы внимательно осмотреть шрамы на его голове. Мне всегда представлялось, что, с медицинской точки зрения, случай Дика весьма интересен. В последнее время я изучаю историю возникновения такого метода, как трепанация черепа [40] , и те случаи, в которых этот метод успешно применялся. И знаешь, Аня, я пришел к заключению, что если бы Дика Мура отвезли в хорошую больницу и сделали ему операцию, его память и умственные способности могли бы восстановиться.— Гилберт! — В Анином голосе звучал протест. — Ты шутишь!— Я действительно так думаю. И я решил, что мой долг поднять этот вопрос в разговоре с Лесли.— Гилберт, ты не сделаешь ничего подобного! — вскричала Аня. — О, Гилберт, ты не сделаешь... не сделаешь этого. Ты не способен на такую жестокость. Обещай мне, что ты ничего не скажешь ей.— Но почему, девочка моя? Я не предполагал, что ты так отнесешься к этому. Будь благоразумна...— Я не хочу быть благоразумной... я не могу быть благоразумной... Я очень благоразумна. Это ты не благоразумен. Гилберт, ты хоть раз подумал о том, что это будет означать для Лесли, если Дик Мур снова окажется в здравом уме? Ты только остановись и подумай! Да, она несчастна в своем нынешнем положении, но оставаться нянькой и сиделкой Дика для нее в тысячу раз легче, чем снова стать его женой. Я знаю... да, я знаю! То, что ты предлагаешь, трудно себе даже представить. Не вмешивайся в это дело. Оставь все как есть.— Я рассмотрел дело и с этой стороны, Аня. Но я считаю, что врач обязан ставить священную заботу о теле и рассудке пациента выше всех иных соображений, невзирая на то, какие при этом возможны последствия. Я убежден, что долг врача — постараться восстановить физическое и психическое здоровье человека, если есть хоть малейшая надежда на то, что это может быть сделано.— Что касается этого соображения. Дик не твой пациент, — воскликнула Аня, меняя тактику. — Если бы Лесли спросила тебя, можно ли чем-то помочь ему, тогда, возможно, твоим долгом было бы сказать ей, что ты действительно думаешь по этому поводу. Но ты не имеешь никакого права вмешиваться не в свое дело.— Я не считаю, что вмешиваюсь не в свое дело. Двенадцать лет назад дядя Дейв сказал Лесли, что медицина ничего не может сделать для Дика, и Лесли, разумеется, до сих пор верит в это.— А почему дядя Дейв сказал ей это, если это неправда? — торжествующе воскликнула Аня. — Разве ему известно об этом не столько же, сколько тебе?— Думаю, что нет... хотя, быть может, это покажется тебе заносчивостью и самонадеянностью. Ты не хуже меня знаешь, что он в известной мере предубежден против, как он выражается, «новомодных идей о рассечениях и разрезаниях». Он даже против операций при аппендиците.— Он прав! — воскликнула Аня, круто меняя свои взгляды. — Я сама думаю, что вы, современные доктора, слишком любите ставить эксперименты на живых людях.— Роды Аллонби не было бы сегодня среди живых, если бы я побоялся провести один из таких экспериментов, — возразил Гилберт. — Я пошел на риск и в результате спас ей жизнь.

— Мне до смерти надоели эти разговоры про Роду Аллонби! — воскликнула Аня. Это было в высшей степени несправедливо и нехорошо по отношению к Гилберту, поскольку сам он ни разу не упоминал о миссис Аллонби с того дня, когда рассказал Ане о своем успехе. И на него никак нельзя было возложить вину за то, что другие не уставали обсуждать этот случай.Гилберт почувствовал себя уязвленным.— Я не ожидал, что ты так отнесешься к этому, — сказал он немного холодно, встал и направился к двери своего кабинета. Впервые в жизни они были близки к ссоре.Но Аня тут же бросилась за ним и потянула его обратно к камину.— Ну-ну, Гилберт ты не удалишься в гневе. Сядь здесь, и я принесу тебе свои глу-у-убо-чайшие извинения. Мне, конечно же, не следовало говорить так. Но... если бы ты знал... — Аня остановилась как раз вовремя. Она чуть было не выдала Гилберту секрет Лесли. — Если бы ты знал, что чувствует женщина в подобном случае, — неуклюже закончила она начатую фразу.— Я думаю, что знаю это. Я постарался взглянуть на дело со всех точек зрения и пришел к заключению, что мой долг — высказать Лесли мое мнение о возможности возвратить Дику рассудок. На этом мои обязанности заканчиваются. Ей решать, что она будет делать.— На мой взгляд, ты не вправе возлагать на нее такую ответственность. Ей и без того нелегко. Она бедна — где она возьмет средства на дорогостоящую операцию?— Это ей решать, — упрямо возразил Гилберт.— Ты думаешь, что Дика можно излечить. Но уверен ли ты в этом?— Конечно, нет. Никто не мог бы сказать это однозначно. Возможно, поврежден сам головной мозг, и последствия этих повреждений необратимы. Но если, как я предполагаю, потеря памяти и утрата умственных способностей вызваны лишь нажимом на мозговые центры определенных вдавленных частей черепа, то он может быть излечен.— Однако это только предположение! — упорствовала Аня. — Допустим, ты говоришь все это Лесли и она решает, что следует сделать Дику операцию. Это будет стоить немалых денег. Ей придется либо взять в долг крупную сумму, либо продать ее маленькую ферму. Положим, операция окажется неудачной, и Дик останется таким же, какой он сейчас. Как она сможет выплатить долг или заработать на жизнь себе и этому больному беспомощному существу, если ферма будет продана?— Я знаю... я знаю. Но мой долг — сказать ей. Я не могу отказаться от этого убеждения.— О, мне известно упрямство Блайтов, — простонала Аня. — Но не бери ответственность за такое важное решение исключительно на себя. Посоветуйся с доктором Дейвом.— Я уже советовался с ним, — неохотно признался Гилберт.— И что он сказал?— Если обобщить... примерно то же, что и ты: оставь все как есть. Боюсь, он не только предубежден против «новомодной хирургии», но и разделяет твою точку зрения: не делай этого — ради Лесли.— Ну вот! — с торжеством воскликнула Аня. — Я убеждена, Гилберт, что тебе следует руководствоваться мнением человека, которому почти восемьдесят лет и который немало повидал на своем веку и сам спас десятки жизней, — конечно же, его мнение должно иметь куда больший вес, чем мнение того, кто, по сути дела, совсем еще мальчишка.— Спасибо.— Не смейся. Все это слишком серьезно.— Именно это я и подчеркиваю. Дело действительно серьезное. Перед нами беспомощный человек, обуза для других. Есть возможность возвратить ему рассудок и снова сделать его полезным...— Чрезвычайно много пользы было от него прежде! — вставила Аня, сопровождая свои слова уничтожающим взглядом.— Он может получить шанс выйти в люди и исправить ошибки прошлого. Его жена не знает об этом. Я знаю. Именно поэтому мой долг — сказать ей, что имеется такая возможность. Это, по существу, и есть мое решение.— Не называй пока это решением, Гилберт. Посоветуйся с кем-нибудь еще. Спроси капитана Джима, что он об этом думает.— Хорошо. Но я не обещаю руководствоваться его мнением. Здесь тот случай, когда человек должен принимать решение сам. Моя совесть никогда не была бы спокойна, если бы я продолжал молчать об этом.— О, твоя совесть! — снова застонала Аня. — Я полагаю, у дяди Дейва тоже есть совесть, разве не так?— Да. Но я не блюститель его совести. Полно, Аня, если бы это не касалось Лесли — если бы это был чисто абстрактный пример, — ты согласилась бы со мной. Ты знаешь, что согласилась бы.— Нет, не согласилась бы, — торжественно заявила Аня, стараясь сама поверить в это. — Ты можешь доказывать свою правоту хоть до утра, но тебе не удастся убедить меня в ней. Спроси-ка у мисс Корнелии, что она об этом думает.— Ты чувствуешь, что терпишь поражение, Аня, если тебе приходится подтягивать в качестве подкрепления мисс Корнелию. Она скажет: «Чего же еще ожидать от мужчины?» — и будет рвать и метать. Это не имеет значения. He мисс Корнелии решать, что делать. Решать должна только Лесли.— Ты отлично знаешь, каким будет ее решение, — сказала Аня почти со слезами. — У нее тоже идеальные представления о долге. Не понимаю, как ты можешь брать на себя такую ответственность. Я не смогла бы.

Прав тот, кто выбрал путь прямой

И все последствия презрел [41] , —

процитировал Гилберт.— О, ты думаешь, что две строчки из стихотворения — убедительный аргумент, — саркастически заметила Аня. — Это так по-мужски.Тут она невольно рассмеялась. Ее слова звучали как эхо любимой фразы мисс Корнелии.— Что ж, если Теннисон для тебя не авторитет, быть может, ты поверишь словам Того, кто несравнимо более Велик, — сказал Гилберт серьезно. — «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» [42] . Я верю в это, Аня, всей душой. Это самый важный и самый замечательный стих в Библии — да и во всей литературе — и самый правильный, если существуют разные степени правильности. Первейший долг человека — говорить правду, как он видит ее и как он ее понимает.— В данном случае истина не сделает Лесли свободной, — вздохнула Аня. — Дело, вероятно, кончится тем, что она окажется в еще более жестокой кабале. Ах, Гилберт, я не могу поверить, что ты прав.