Глава 27. На песчаной косе

Оуэн Форд покинул Четыре Ветра на следующее утро. Вечером Аня отправилась навестить Лесли, но никого не нашла. Дом был заперт, и ни огонька ни в одном окне. Казалось, что в нем нет ни души. Лесли не заглянула в гости на следующий день, и Аня сочла это плохим знаком.Вечером Гилберта вызвали к больному в рыбачью деревушку, и Аня решила проехаться вместе с ним до мыса, чтобы провести несколько часов в обществе капитана Джима. Но за огромным маяком, рассекающим туман осеннего вечера взмахами своего светового луча, приглядывал племянник капитана, Алек Бойд, самого же капитана на маяке не было.— Что ты будешь делать? — спросил Гилберт. — Поедешь со мной?— Мне не хочется ехать в деревню, но я, пожалуй, переберусь вместе с тобой через пролив и поброжу по песчаной косе до твоего возвращения. Здесь, на скалах, слишком уж скользко и уныло в этот туманный вечер.Оставшись в одиночестве на песчаной отмели, Аня целиком отдалась мрачному очарованию ночи. Было довольно тепло для сентября, и в предвечерние часы стоял густой туман, но полная луна, немного рассеяв его, превратила гавань, залив и берега в странный, фантастический мир бледной серебристой дымки, в которой все вырисовывалось неясно, словно пугающие фантомы. Черная шхуна капитана Джосайи Крофорда, которая выходила из гавани, направляясь в один из портов Новой Шотландии с грузом картофеля, была кораблем-призраком, что плывет к далеким, не отмеченным на картах землям, вечно удаляющимся, вечно остающимся недостижимыми. Крики невидимых чаек над головой были призывами душ обреченных на гибель моряков-белые барашки набегающих на песок волн — волшебными существами морских глубин, подкрадывающимися к человеку; большие песчаные дюны — ссутулившимися, спящими великанами из древней легенды северных стран; а огни, неясно поблескивающие за гаванью, —обманчивыми маяками на берегу какой-то сказочной страны. Гуляя в тумане по песчаной косе, Аня тешилась сотнями фантазий. Было так восхитительно, так романтично, так таинственно бродить одной здесь, на этом заколдованном берегу.Но была ли она одна? Что-то замаячило перед ней в тумане... приняло более отчетливые очертания... и вдруг двинулось ей навстречу по волнистой поверхности разглаженного прибоем песка.— Лесли! — воскликнула Аня в изумлении. — Что, скажи на милость, ты делаешь... здесь... в этот вечер?— Ну уж ежели на то пошло, что ты делаешь здесь? — отозвалась Лесли, пытаясь сопроводить свои слова легким смехом. Попытка оказалась неудачной. Лесли выглядела очень усталой, но выбившиеся из-под ее алой шапочки локоны вились вокруг бледного лица, а глаза казались сияющими золотыми звездами.— Я жду Гилберта. Он там, в деревне. Я собиралась провести вечер на маяке, но капитана Джима сегодня нет дома.— Ну, а я перебралась на этот берег, потому что мне хотелось идти... идти... и идти, — сказала Лесли. В голосе ее звучало нетерпение. — Я не могла ходить по скалистому берегу — прилив слишком высок, и в бухте среди утесов я чувствовала себя, словно в тюрьме. Мне было необходимо пространство... иначе, думаю, я сошла бы с ума. Я взяла весла и переправилась через пролив в лодке капитана Джима. Я здесь уже около часа. Пойдем... пойдем... давай ходить. Я не могу стоять на месте. Ах, Аня!— Лесли, дорогая, что с тобой? — спросила Аня, хотя и без того уже отлично знала, в чем дело.— Я не могу сказать тебе... не спрашивай. Я ничего не имела бы против, если бы ты все уже знала... я даже хотела бы, чтобы ты знала... но рассказать тебе об этом я не могу... не могу рассказать никому. Ах, Аня, я была такой дурой... а это так больно оказаться дурой! На свете нет ничего более мучительного.Она горько рассмеялась. Аня обняла ее за талию.— Лесли, не значит ли это, что ты полюбила мистера Форда?Лесли резко обернулась.— Откуда ты узнала? Аня, откуда ты узнала? Неужели это написано у меня на лице, так что любой может прочесть? Неужели это настолько очевидно?— Нет, нет. Я... я не могу сказать тебе, откуда я узнала... Просто это как-то вдруг пришло мне в голову. Лесли, не смотри на меня так!— Ты презираешь меня? — спросила Лесли негромко и страстно. — Думаешь, что я порочная... недостойная женщина? Или ты думаешь что я просто-напросто обыкновенная дура?— Ничего такого я о тебе не думаю! Полно дорогая, давай обсуждать случившееся как разумные люди — так, как мы могли бы осуждать любой другой серьезный кризис в твоей или моей жизни. Ты слишком долго предавалась печальным размышлениям о своих чувствах и теперь видишь все в мрачном свете. Ты же сама знаешь о своей склонности впадать в меланхолию всякий раз, когда что-то идет не так, как надо, и ты обещала мне, что будешь с этой склонностью бороться.

— Но... ах, это так... так постыдно, — пробормотала Лесли. — Любить его... когда он не ищет моей любви... и когда я не свободна и любовь — это не для меня...— В этом нет ничего постыдного. Но мне очень жаль, что ты успела так привязаться к Оуэну, ведь при сложившихся обстоятельствах это только сделает тебя еще несчастнее.— Это не привязанность, — горячо возразила Лесли, продолжая шагать по песку. — Если бы мое чувство возникло постепенно, я смогла бы с ним бороться. Но подобные мысли даже не приходили мне в голову до того дня — это было неделю назад, — когда Оуэн сказал мне, что завершил работу над книгой и скоро уезжает. И в этот момент... в этот момент я уже знала, что люблю. У меня было такое чувство, словно кто-то нанес мне страшный удар. Я ничего не сказала — я не могла говорить, — но не знаю, как я при этом выглядела. Я так боюсь, что меня выдало мое лицо. О, я умерла бы от стыда, если бы предполагала, что он знает... или догадывается.Аня промолчала, думая о тех выводах, которые сделала из разговора с Оуэном. Лесли же продолжала с лихорадочной торопливостью, словно речь приносила ей облегчение.— Я была так счастлива все это лето... так счастлива, как еще никогда в жизни. Я думала, причина в том, что все стало ясно в наших с тобой отношениях и что это именно наша дружба снова сделала жизнь красивой и полноценной. И так оно и было — отчасти... но это не все... о, далеко не все! Теперь я знаю, почему все казалось изменившимся. И вот все кончено — он уехал. Как смогу я жить дальше, Аня? Когда, проводив его, я снова вошла в свой дом, у меня было такое ощущение, словно одиночество нанесло мне удар прямо в лицо.— Пройдет время, и твое положение не будет казаться тебе таким тяжелым, дорогая, — с трудом вымолвила Аня, которая всегда переживала горе своих друзей так остро, что не могла бойко и гладко произносить банальные слова утешения. К тому же она хорошо помнила, какую боль причиняли ей в ее собственном горе соседи-доброжелатели своими пустыми речами, и боялась причинить такую же боль Лесли.— О нет, я думаю, мне будет все тяжелее и тяжелее, — печально возразила Лесли. — Мне нечего ждать от жизни. Все новые дни будут приходить и уходить, но Оуэн не вернется — никогда не вернется... Ах, когда я думаю о том что больше не увижу его, у меня возникает такое ощущение, словно чья-то грубая, жестокая рука стиснула мое сердце и рвет и дергает его. Когда-то, давным-давно, я мечтала о любви и думала, что это, должно быть, что-то прекрасное... а теперь... это вот так! Прощаясь со мной вчера утром, он был так холоден и равнодушен. «До свидания, миссис Мур», — он сказал это самым безразличным тоном, словно мы даже и не были друзьями... словно я абсолютно ничего не значу для него. Я знаю, что не хочу... не хотела, чтобы он полюбил... но он все же мог бы быть хоть чуточку сердечнее.«Поскорей бы Гилберт пришел», — подумала Аня. Она разрывалась между сочувствием к Лесли и необходимостью избегать всего, что могло бы привести к раскрытию секрета Оуэна. Она знала, почему его прощальные слова звучали так холодно, почему в них не могло быть той сердечности, которой требовали простые, добрые, товарищеские отношения, — знала, но не имела права сказать об этом Лесли.— Я ничего не могла с этим поделать, Аня... не могла, — пробормотала бедная Лесли.— Я знаю.— Ты меня сурово осуждаешь?— Я совсем не осуждаю тебя.— И ты... ты ничего не скажешь Гилберту?— Лесли! Неужели ты думаешь, я способна на такое?— Я не знаю... ведь вы с Гилбертом такие задушевные друзья. Не представляю себе, как это ты не стала бы рассказывать ему все-все.— Все, что касается меня, — да. Но не секреты моих подруг.— Я не хочу, чтобы он знал. Но я рада, что ты знаешь. Я чувствовала бы себя виноватой, если бы в моей жизни было что-то такое, о чем я стыдилась бы сказать тебе. Только бы мисс Корнелия ни о чем не догадалась. Иногда мне кажется, что эти ее необыкновенные, ласковые карие глаза читают в моем сердце... Ах, как я хотела бы, чтобы этот туман никогда не рассеялся! Если бы я только могла остаться в нем навсегда, крытая от глаз любого живого существа. Не знаю, как я смогу жить дальше. В это лето жизнь была такой удивительно полной. У меня ни на мгновение не возникало ощущение одиночества. А ведь до того, как Оуэн появился здесь, мне случалось переживать ужасные минуты — когда я проводила вечер с тобой и Гилбертом, а потом должна была расстаться с вами. Вы уходили вдвоем, а я — одна. Но после приезда Оуэна все изменилось — он всегда был в нашей компании и потом шел вместе со мной домой. Мы смеялись и разговаривали, как вы с Гилбертом... и не было больше прежних минут острого чувства одиночества и мучительной зависти. А теперь!.. О да, я была дурой. Но не будем больше говорить о моем безрассудстве. Впредь я не стану докучать тебе этими разговорами.— Вот и Гилберт. Ведь ты поедешь с нами? — сказала Аня. Она не имела ни малейшего намерения оставить Лесли бродить в одиночестве по отмели в такую ночь и в таком настроении. — В нашей лодке вполне достаточно места для троих, а плоскодонку капитана Джима привяжем сзади.— Что же, вероятно, я должна примириться с тем, что опять буду третьей лишней. — И бедная Лесли снова горько рассмеялась. — Прости меня, Аня. Мне следовало бы быть благодарной — и я действительно благодарна — за то, что у меня есть двое добрых друзей, которые рады принять меня в свою компанию. Не обращай внимания на мои злые слова. Похоже, что я вся — сплошная рана, и все причиняет мне страдание.— Лесли была очень молчалива сегодня, не правда ли? — заметил Гилберт, когда он и Аня добрались до дома. — Что, скажи на милость, она делала там на отмели в полном одиночестве?— Она устала... Ты же знаешь, она любит ходить вечером на берег в те дни, когда Дик особенно досаждает ей.— Как жаль, что она не встретила в юности такого малого, как Форд, и не вышла за него замуж, — размышлял вслух Гилберт. — Они были бы идеальной парой, правда?— Гилберт, ради всего святого! Не превращайся ты в сваху. Нет хуже занятия для мужчины, — отозвалась Аня довольно резко, опасаясь, что Гилберт может случайно угадать истину, если продолжит в том же духе.— Помилуй, Аня, я никого не сватаю, — возразил Гилберт, несколько удивленный ее тоном. — Это только предположение — что могло бы быть.— Не надо предположений. Это пустая трата времени, — сказала Аня решительно, а затем, помолчав, неожиданно добавила: — Ах, Гилберт, как бы я хотела, чтобы все могли быть так же счастливы, как мы.