Глава 18. Весенние дни

Под лучами мартовского солнца лед в гавани почернел и стал рыхлым, а в апреле залив с синими водами и белыми гребнями волн снова был открыт ветрам и маяк опять украшал сумерки своими вспышками.— Мне так приятно вновь видеть его, — сказала Аня в тот вечер, когда он в первый раз зажегся снова. — Мне очень не хватало его всю зиму. Без него небо на северо-западе оставалось пустым и унылым.Земля казалась мягкой и нежной от новеньких, крошечных золотисто-зеленых травинок. Леса за деревней стояли в изумрудной дымке. Узкие долины впадающих в море ручьев заполнялись на рассвете легкими туманами.Полные жизни ветры прилетали и улетали и в их дыхании чувствовался соленый привкус морской пены. Море смеялось и играло, прихорашивалось и обольщало, словно кокетливая красавица. Сельдь шла косяками, и рыбачья деревня пробудилась к жизни. Гавань была полна белых парусов, движущихся к проливу. Корабли снова начали приходить и уходить.

— В такой весенний день, как этот, — сказала Аня, — я точно знаю, как будет чувствовать себя моя душа в утро воскресения из мертвых.— По весне я иногда вроде как чувствую, что мог бы стать поэтом, если бы увлекся этим делом в молодости, — заметил капитан Джим. — Я ловлю себя на том, что твержу наизусть стихи, которые слышал шестьдесят лет назад от школьного учителя. В другое время они не беспокоят меня, но сейчас я чувствую себя так, словно просто должен выйти на скалы или на поля, или в море и читать их во весь голос.В тот день капитан Джим привез Ане целую тележку ракушек, чтобы обложить ими клумбы в ее саду, и маленький букетик пахучей травы, которую нашел, бродя по песчаным дюнам.— Эта трава теперь почти не встречается я на нашем берегу, — посетовал он. — Когда я был мальчишкой, ее было полно. Но теперь редко найдешь поросший ею участок... и лишь тогда, когда его не ищешь. Нужно просто набрести на него... идешь по дюнам и даже не думаешь об этой траве... и вдруг — воздух напоен удивительным ароматом... и видишь, что эта трава у тебя под ногами. Я очень люблю ее запах. Он всегда навевает мне мысли о матери.— Ваша мать любила его? — спросила Аня.— Это мне неизвестно. Не знаю, видела ли она вообще эту траву... Нет, просто потому, что в запахе этой травы есть что-то материнское... не слишком молодое, понимаете... что-то закаленное, здоровое, надежное — точно как мать. Жена школьного учителя всегда клала ее к своим носовым платкам. И вы могли бы положить этот букетик к вашим, мистрис Блайт. Мне не нравятся покупные ароматы... но благоухание этой травы сочетается со всем, что принадлежит настоящей леди.Аня без особого восторга отнеслась к идее обложить ее клумбы ракушками — как украшение они поначалу не показались ей привлекательными. Но она ни в коем случае не хотела обидеть капитана Джима, а потому изобразила те чувства, которых на самом деле не испытывала, и сердечно поблагодарила его. Но когда капитан Джим с гордостью показал ей выложенный вокруг каждой клумбы ободок из больших молочно-белых раковин, Аня, к своему удивлению, обнаружила, что результат его трудов ей нравится. На городском газоне и даже в палисадниках Глена они выглядели бы странно, но здесь, на берегу моря, в старом саду маленького Дома Мечты, им было самое место.— Они действительно выглядят замечательно, — сказала Аня искренне.— Жена школьного учителя всегда обкладывала ракушками свои клумбы, — заметил капитан Джим. — Она была мастерица выращивать цветы. Она смотрела на них и прикасалась к ним... прикасалась вот так, и они росли без удержу. У некоторых людей есть такой дар... Я думаю, что в вас, мистрис Блайт, он тоже есть.— О, не знаю... но я люблю мой сад и люблю работать в нем. Возиться со всем зеленым, растущим, каждый день замечать, как появляются прелестные новые побеги, — мне кажется, это почти то же, что участвовать в сотворении мира. Сейчас мой сад как вера — «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» [26] . Но потерпите немного...— Я изумляюсь каждый раз, когда смотрю на маленькие, сморщенные бурые семена и вспоминаю о спрятанных в них радугах. Когда я размышляю об этих семенах, мне совсем нетрудно верить, что наши души будут жить в других мирах. Ведь и вы едва ли поверили бы, что есть какая-то жизнь в этих крошечных семенах — некоторые из них не больше песчинки, не говоря уже о цвете и запахе, — если бы не видели собственными глазами чудо их прорастания, не правда ли?Аня, которая отсчитывала дни, как серебряные бусины на четках, не могла теперь совершать дальние прогулки к маяку и в деревню. Но мисс Корнелия и капитан Джим очень часто наведывались в маленький домик. Для дня и Гилберта мисс Корнелия неизменно оставалась «источником вечной радости». После каждого ее визита они смеялись до упаду над ее речами. Когда капитану Джиму и ей случалось одновременно посетить маленький домик, послушать их беседу было настоящим развлечением. Они постоянно вели словесную войну: она — нападая, он — защищаясь. Аня однажды упрекнула капитана Джима в том, что он поддразнивает мисс Корнелию.— О, я очень люблю завести ее, мистрис Блайт, — засмеялся нераскаявшийся грешник. — Это лучшее из всех развлечений, какие есть у меня в жизни. Язык у нее острее бритвы. А вы и этот славный малый доктор, слушая ее, получаете не меньшее удовольствие, чем я.В другой раз капитан Джим принес Ане букетик перелесок. Влажный, ароматный воздух приморского весеннего вечера наполнял сад. Вдоль кромки моря стелился молочно-белый туман; низко висящий над ним месяц почти касался его, а вдали над деревней радостно серебрились звезды. За гаванью сонно и сладко звонил церковный колокол. Мелодичный звон плыл в сумраке, сливаясь с приглушенным стоном весеннего моря. Перелески капитана Джима внесли последний, завершающий штрих в чарующую картину этого вечера.— Я не видела их этой весной, а мне их так не хватало, — сказала Аня, пряча лицо в цветах.— Их не найти возле берега, они растут только вон там, на пустошах за Гленом. Я сегодня предпринял небольшой поход в «страну досуга» и отыскал их для вас. Думаю, больше мы их этой весной уже не увидим — они почти отцвели.— Как вы добры и внимательны, капитан Джим. Никто, кроме вас, даже Гилберт, — Аня укоризненно покачала головой, взглянув на мужа, — не вспомнил, что мне всегда весной очень хотелось перелесок.— Да у меня, мистрис Блайт, было и другое дело на тех пустошах — я хотел отнести немного форели мистеру Хауэрду. Он любит иногда поесть рыбки, а это единственное, что я могу сделать для него в благодарность за услугу, которую он оказал мне однажды. Я провел весь день в беседах с ним. Он любит поговорить со мной, хотя он очень образованный человек, а я всего лишь невежественный старый моряк. Мистер Хауэрд из тех людей, которым необходимо поговорить — иначе они несчастны, — а слушателей тут у него маловато. В Глене все стараются избегать его, так как думают, что он безбожник. На самом-то деле он не зашел так далеко — да и мало кто заходит, я думаю, — но его, пожалуй, можно назвать еретиком. Ересь — грех, но еретики ужасно интересные люди. Они просто вроде как заблудились в поисках Бога, полагая, что Его очень трудно отыскать — хотя это совсем не так. И мне кажется, что большинство из них ощупью все же находят путь к ему спустя какое-то время. Не думаю, что если я выслушаю аргументы мистера Хауэрда, это причинит мне много вреда. Я верю в то, во что меня научили верить в детстве. Это избавляет от множества хлопот, а стержень всей веры: Бог добр. Беда мистера Хауэрда в том, что он малость слишком умен. Он думает, что непременно должен жить этим своим умом и что интереснее пробивать новый путь к небесам, чем брести старой колеей, какой бредут обыкновенные, невежественные люди. Но все же когда-нибудь он благополучно попадет туда и тогда посмеется над собой.— Начать с того, что мистер Хауэрд был методистом, — сказала мисс Корнелия так, словно подразумевала, что от этого ему было совсем недалеко до ереси.— Знаете, Корнелия, — заметил капитан Джим очень серьезно, — я часто думаю, что не будь я пресвитерианином, я был бы методистом.

— Если бы вы не были пресвитерианином, не имело бы большого значения, кем именно вы были бы... Кстати, о ереси, доктор. Я принесла назад эту книгу, которую вы дали мне почитать, — «Естественное право в духовном мире». Я одолела не больше трети. Я могу читать разумные вещи и могу читать вздор, но эта книга ни то, ни другое.— В некоторых кругах ее действительно считают в какой-то степени еретическим сочинением, — признал Гилберт, — но я предупреждал вас, мисс Корнелия, об этом, прежде чем вы взяли ее.— О, я не имела бы ничего против, если б она была просто еретической. Я могу вынести чужую греховность, но я не выношу ничьей глупости, — заявила мисс Корнелия спокойно и давая понять всем своим видом, что сказала все, что можно было сказать о «Естественном праве».— Кстати, о книгах. «Безумная любовь» все-таки кончилась две недели назад, — заметил капитан Джим задумчиво. — Она растянулась на сто три главы. Как только они поженились, книжка тут же и кончилась, так что, я полагаю, все их неприятности остались позади. Очень приятно, что так происходит хотя бы в книжках — не правда ли? — даже если это и не так везде, кроме книжек.— Никогда не читаю романов, — отрезала мисс Корнелия. — Вы не слышали, капитан Джим, как там сегодня Джорди Рассел?— Слышал. Я зашел повидать его по пути домой. Он быстро поправляется, но хлопот у него, как всегда, полон рот. Бедняга! Конечно, ему вечно приходится расхлебывать кашу, которую он сам заварил, но не думаю, что от сознания собственной вины расхлебывать ее легче.— Он ужасный пессимист, — заметила мисс Корнелия.— Ну нет, он не то чтобы пессимист, Корнелия, а просто никогда не находит ничего такого, что устраивало бы его.— Разве это не типичный пессимист?— Нет-нет. Пессимист — этот тот, кто и не надеется найти что-либо, что будет его устраивать. Так далеко Джорди пока не зашел.— Вы, Джим Бойд, нашли бы, за что похвалить самого дьявола.— Что ж, вы наверняка слышали историю о старушке, сказавшей, что он отличается упорством в достижении цели... Но нет, Корнелия, ничего хорошего сказать о дьяволе я не могу.— Да верите ли вы в него вообще? — строго спросила его мисс Корнелия.— Как можете вы спрашивать об этом, Корнелия, когда знаете, какой я образцовый пресвитерианин? Как может пресвитерианин обойтись без дьявола?— Так вы верите? — настаивала мисс Корнелия.Капитан Джим неожиданно сделался очень серьезен.— Я верю в существование того, что священник однажды — я сам это слышал — назвал "пагубной, могучей и разумной силой зла, действующей в мире", — торжественно произнес он. — Я верю в ее существование, Корнелия. Вы можете называть ее дьяволом или «первопричиной зла», или любым другим именем, какое вам нравится. Эта сила существует, и все безбожники и еретики на свете не могут доказать, что ее нет, как не могут доказать, что нет Бога. Но заметьте, Корнелия, я верю и в то, что в конце концов она потерпит сокрушительное поражение.— Я ожидаю, что так и будет, — сказала мисс Корнелия без особой надежды в голосе. — Но раз уж мы заговорили о дьяволе... я уверена, что Билли Бут одержим им в настоящее время. Вы слышали о последней выходке Билли?— Нет. Что за выходка?— Он взял и сжег новый коричневый костюм своей жены, который она купила в Шарлоттауне за двадцать пять долларов. Сжег потому, что, по его словам, все мужчины смотрели на нее со слишком явным восхищением, когда она в первый раз появилась в этом костюме в церкви. Но чего же еще ожидать от мужчины?— Мистрис Бут действительно очень красива, а коричневый цвет ей особенно к лицу, — задумчиво проронил капитан Джим.— Разве это основание для того, чтобы сунуть ее новый костюм в кухонную плиту? Билли Бут — ревнивый дурак и отравляет жизнь своей жене. Она целую неделю плакала о своем костюме. Ах, Аня, душенька, как я хотела бы уметь писать, как вы! Я бы разнесла в пух и прах некоторых здешних мужчин, поверьте мне!— Эти Буты все немного странные, — заметил капитан Джим. — Билли казался наиболее здравомыслящим из всех, пока не женился и не дал проявиться этой своей нелепой ревности... Его брат Дэниель всегда был чудаковат...— Выходил из себя каждые несколько дней и тогда отказывался вставать с постели, — с живостью подхватила мисс Корнелия. — Его жене приходилось самой делать всю работу на скотном дворе, пока у него не пройдет очередной приступ раздражения. Когда он умер, люди выражали ей в письмах свое соболезнование. Если бы я написала что-нибудь, так это было бы письмо с поздравлениями... Их отец, старый Эйбрам Бут, был омерзительным старым пьянчужкой. Напился на похоронах собственной жены и все ходил, шатаясь, по дому и говорил, икая: «Я выпи-и-ил немного, но чувствую себя у-у-ужасно стра-а-анно». Я хорошенько ткнула его в спину моим зонтиком, когда он оказался возле меня, и это отрезвило его на то время, пока гроб с телом еще не вынесли из дома... Молодой Джонни Бут должен был вчера жениться, но не смог — взял и подхватил где-то свинку. Но чего же еще ожидать от мужчины?— Но каким образом он мог бы избежать заражения, бедняга?— Будь я Кейт Стернс, я сказала бы этому «бедняге» все, что я о нем думаю, поверьте мне! Не знаю, каким образом он мог бы уберечься от свинки, но знаю, что свадебный ужин был готов и что все испортится, прежде чем он выздоровеет. Такой убыток! Ему следовало переболеть свинкой в детстве.— Полно, полно, Корнелия! Вам не кажется, что вы немного неразумны в своих упреках?Мисс Корнелия явно сочла ниже своего достоинства реагировать на подобный вопрос и вместо ответа обратилась к Сюзан Бейкер, сурового вида добросердечной пожилой незамужней особе из Глена, которая была взята в маленький домик на несколько недель в качестве служанки. Сюзан ходила домой в деревню — навестить больную родственницу.— Как там сегодня бедная старая тетушка Мэнди? — спросила мисс Корнелия.Сюзан вздохнула:— Плохо... очень плохо, Корнелия. Боюсь, скоро она, бедняжка, будет на небесах!— Не может быть, чтобы дело обстояло так уж плохо! — сочувственно воскликнула мисс Корнелия.Капитан Джим и Гилберт переглянулись. Затем оба вдруг встали и вышли на крыльцо.— Бывают случаи, — заметил капитан Джим между приступами смеха, — когда грешно не смеяться. О, эти две замечательные женщины!