ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вероятно, не случайно всякий раз, когда я заслуживал суровой кары,настоятель вместо наказания меня чем-то поощрял. Через пять дней после того,как Касиваги приходил за своим долгом, Учитель вызвал меня и вручил деньги:плату за первый семестр - 3400 иен, 350 иен на трамвай и 550 иен на книги иканцелярские принадлежности. Деньги за первый семестр действительнополагалось вносить перед летними каникулами, но после истории с Касиваги яне думал, что настоятель сочтет нужным идти на этот расход, а если иуплатит, то не через меня, а почтовым переводом. То, что доверие это показное, я понимал, наверное, даже лучше, чем самнастоятель. Было в этих безмолвных благодеяниях Учителя что-то схожее с егомягкой розовой плотью. Обильное, насквозь фальшивое мясо, доверяющее тому,что непременно предаст, и предающее то, что взывает о доверии; это мясонедоступно разложению, оно беззвучно разрастается все шире и шире,тепленькое и розоватое... Точно так же, как при появлении в гостинице "Юра" " полицейского яиспугался, что мой замысел раскрыт, теперь я затрепетал от ужаса, вообразив,будто настоятель обо всем догадался и специально дает мне денег, чтобылишить меня только-только обретенной решимости. Я чувствовал, что, пока уменя есть такая сумма, я не наберусь мужества сделать последний шаг. Деньгинадо было как можно скорее растратить. А это не такая уж простая задача длячеловека, никогда не имевшего за душой ни гроша. Мне нужно было спуститьденьги очень быстро и притом еще каким-нибудь особо предосудительнымспособом, чтобы Учитель зашелся от ярости и немедленно прогнал меня изобители. В тот день я дежурил на кухне. Моя миски после "спасительного камня", ярассеянно посматривал на пустую столовую. Возле выхода высилась лоснящаясяот черной копоти колонна, на которой висел свиток с заклинанием: "Оборонинас, Господи, от пожара". Мне показалось, что в выцветшем листке бумаги томится бледный призракплененного огня. Я увидел, как некогда веселое и могучее пламя побелело исжалось, запертое древним заклинанием. Поверят ли мне, если я скажу, что впоследнее время образ огня вызывал у меня самое настоящее плотское желание?Впрочем, что ж тут удивительного - все мои жизненные силы были обращены кпламени. Мое желание придавало огню сил, и, чувствуя, что я вижу его сквозьчерную твердь колонны, он нежно поднимался мне навстречу. Как хрупки ибеззащитны были его руки, ноги, грудь!

Вечером 18 июня я, спрятав деньги за пазуху, потихоньку выбрался изхрама и направился в квартал Китасинти, более известный под названием Пятойулицы. Я слышал, что там берут недорого и охотно привечают послушников изокрестных храмов. От Рокуондзи до Пятой улицы было пешком минуттридцать-сорок. Вечер выдался душный, луна неярко светила сквозь тонкую завесу облаков.На мне были штаны цвета хаки и свитер, на ногах - деревянные сандалии. Пройдет всего несколько часов, и, одетый точно так же, я вернусь вобитель, но откуда эта уверенность, что под прежним обличьем будетскрываться новый человек? Мне было необходимо сжечь Золотой Храм для того, чтобы я мог нормальножить, но мои действия напоминали приготовления к смерти. Я направился вбордель, словно обычный юнец, собирающийся покончить с собой, но преждерешивший непременно расстаться с невинностью. Ничего, мне можно было небеспокоиться, визит к проститутке - не более чем своего рода подпись назаранее заготовленном бланке; даже утратив невинность, я "новым человеком"не стану. Все, теперь в решающий момент между мной и женщиной не возникнетКинкакудзи, как это неоднократно случалось прежде. В сторону мечты, я большене надеюсь за счет женщины вступить в контакт с жизнью. Цель моегосуществования твердо определена, и все предшествующие действия - лишьмрачная и жестокая формальность. Так говорил я себе, и мне вспомнились слова Касиваги: "Шлюхи отдаютсяклиентам, не испытывая к ним любви. Им наплевать: будь ты старик, бродяга,раскрасавец или кривой - да хоть прокаженный, если это у тебя на роже ненаписано. Большинство мужчин такое равноправие устраивает в самый раз, ипервую свою женщину они покупают за деньги. Только мне эта демократия неподходила. Чтобы меня принимали так же, как здорового и нормального, - да низа что на свете, думал я, нипочем не унижусь до такого..." Воспоминание неприятно кольнуло меня. Но все же я не калека, какКасиваги. Пусть я заикаюсь, но, в конце концов, мое уродство не выходит зарамки обычной непривлекательности. Тут же мной овладело новое идиотскоеопасение: а вдруг, глядя в мое некрасивое лицо, женщина инстинктивноразличит на нем печать прирожденного преступника? Я даже остановился. Головашла кругом от беспорядочных мыслей, и мне уже самому было непонятно: то ли ясобираюсь лишиться невинности, чтобы недрогнувшей рукой спалить ЗолотойХрам, то ли я решился на поджог, желая расстаться с проклятой невинностью.Вдруг, безо всякой связи, в ушах у меня прозвучал красивый буддийский оборот"тэмпо-каннан" - "напасти, грозящие миру", и я продолжил свой путь,бессмысленно бормоча в такт шагам: "тэмпо-каннан, тэмпо-каннан"... Вскоре яркие вывески баров и салонов патинко42 остались позади, и яоказался на тихой, темной улочке. Через равные промежутки на домах горелибелые бумажные фонари.

С той самой минуты, когда я выбрался за ворота храма, мне грезилось,что где-то на этой улице, прячась от всех, живет чудом спасшаяся Уико. Этафантазия придавала мне мужества. Решившись поджечь Золотой Храм, я словно вернулся в светлую и чистуюпору детства. Так отчего бы, думал я, мне не повстречать вновь тех людей,которых я знал на заре жизни. Казалось бы, только теперь начинал я жить, но, странное дело, с каждымднем меня все сильнее одолевало предчувствие несчастья, временамимерещилось, что завтра я умру, и я начинал молиться, умоляя смерть пощадитьменя до той поры, пока я не сделаю свое дело. Я вовсе не был болен. Простодень ото дня ноша ответственности и разом смешавшихся параметров моегосуществования давили мне на плечи все сильнее. Накануне, подметая двор, я занозил указательный палец - даже такаямалость испугала меня не на шутку. Мне вспомнилось, как умер поэт, уколовпалец о шип розы. Обычному человеку подобная смерть не грозит. Но я теперьстал личностью выдающейся и драгоценной, поэтому любая мелочь моглаоказаться для меня роковой. К счастью, ранка не загноилась, и сегодня, даженажимая на нее, я уже почти не чувствовал боли. Разумеется, перед походом на Пятую улицу я принял все необходимыегигиенические предосторожности. Накануне я специально сходил в дальнююаптеку, где никто меня не знал, и приобрел пачку неких резиновых изделий.Присыпанная каким-то порошком тонкая пленка имела цвет мрачный иболезненный. Вечером я решил опробовать свое приобретение. В моей келье, гдена стене висел календарь Киотоского туристического агентства и нарисованнаякрасным карандашом карикатура на Будду, где лежала раскрытая книга сдзэнскими сутрами, а на измочаленных татами валялись грязные носки, мнеявился новый символ - гладкий и серый, он напоминал зловещее изваяние Будды,лишенное носа и глаз. Зрелище было отвратительным, я почему-то вспомнилдревний изуверский обычай, дошедший до наших времен только в преданиях,который назывался "отсекновение беса"...

Итак, я свернул на тихую улочку, освещенную вереницей бумажных фонарей. Здесь было больше сотни домов, построенных по единому образцу. Яслышал, что хозяин этого квартала иногда прячет беглецов, скрывающихся отправосудия. Говорили, у него есть специальный звонок, нажав на который, онизвещает все заведения Пятой улицы о появлении полиции. Дома были двухэтажные, возле каждой двери чернело зарешеченное оконце.Вытянулись ровной полосой старые черепичные крыши, влажно блестя в лунномсвете. Вход в заведение прикрывала неизменная темно-синяя штора, на которойбелой краской было написано название здешнего района "Нисидзин". В дверяхсидели хозяйки в белых передниках и, высовываясь из-за шторы, вглядывались впрохожих. Я не испытывал ни малейшего предвкушения удовольствия. Казалось, что яотринут законом, отбился от людей и бреду по пустыне, устало передвигаяноги. Желание сдавливало мне колени, я чувствовал его уродливый горб. "Я должен, просто обязан истратить здесь все деньги, - твердил я себе.- Хотя бы плату за университет. Тогда у настоятеля появится отличный поводвыгнать меня вон". Я не отдавал себе отчета в том, что в моей логике есть странноепротиворечие: если я действительно так думал, это означало, что Учительдорог моему сердцу. Видимо, основной наплыв посетителей начинался позже - на улице былосовсем пусто. Стук моих сандалий разносился на весь квартал. Монотонные,зазывные голоса хозяек словно повисали в душном и влажном воздухе июньскойночи. Я вспомнил, как вскоре после войны смотрел с вершины горы Фудосан нагород, и подумал, что в том море огней таился и этот квартал. Ноги вели меня к месту, где скрывалась Уико. Возле перекрестка я увиделвывеску с надписью "Водопад" и, не задумываясь, откинул синюю штору. Яоказался в небольшой комнате, пол которой был выложен плиткой. Сбоку соскучающим видом, словно дожидаясь поезда, сидели три женщины. У одной,одетой в кимоно, шея была обмотана бинтом. Остальные две были в европейскомплатье. Та, что с краю, спустив чулок, лениво почесывала лодыжку. Уико здесьне было. Это меня успокоило. Женщина, чесавшая ногу, услышав мои шаги, подняла голову, будто собака,которую окликнул хозяин. У нее было круглое, немного припухшее лицо, наивно,как на детском рисунке, раскрашенное белым и красным. Она смотрела на менякак-то очень доброжелательно - другого слова я не подберу. Как будто мы насекунду встретились взглядами где-нибудь на людном перекрестке и сейчаснавсегда разойдемся. Эти глаза отказывались видеть желание, приведшее менясюда. Раз Уико здесь не было, меня устраивала любая из женщин. Суеверноечувство говорило мне, что, если я стану выбирать или ждать чего-тонеобыкновенного, меня вновь ждет неудача. Проститутка лишена права выбиратьсебе клиента, так пусть и я буду в том же положении. Нельзя ни в коем случаедопустить, чтобы в происходящем присутствовала хоть малая доля красоты -страшной силы, лишающей человека воли. - Кто из девочек вам больше нравится? - спросила хозяйка. Я ткнул пальцем в ту, что чесала ногу. Наверное, ее укусил комар, ихтут было полно. Благодаря этому укусу между мной и женщиной возникланевидимая связь. Маленькая боль дала проститутке право стать в будущемважным свидетелем... Она встала, подошла ко мне, растянула рот в улыбке и дотронулась дорукава моего свитера. Поднимаясь по темной лестнице на второй этаж, я думал об Уико. Как жеона может отсутствовать в такую минуту моей жизни? Раз Уико здесь нетсейчас, значит, я уже никогда и нигде не смогу ее найти. Она покинула этотмир - просто и обыденно, словно отправилась помыться в баню за углом. Даже когда Уико была еще жива, мне казалось, что она свободно переходитиз одного мира в другой и обратно. В ту трагическую ночь она то отвергалавсе окружающее, то вновь сливалась с ним воедино. Возможно, и смерть явиласьдля нее лишь временным превращением. Лужица крови на полу галереи храмаКонго была, наверное, столь же эфемерна, как пятнышко пыльцы, остающеесяпосле бабочки, которая заночевала на вашем подоконнике. Утром вы отворилиокно - и бабочка упорхнула.

Посередине второго этажа находилась открытая терраса, окруженнаястаринной резной балюстрадой. Между перилами были протянуты веревки, накоторых сушились красные нижние юбки, трусики, ночные рубашки. В темнотеразвешенное нижнее белье было похоже на человеческие силуэты. Из какой-то комнаты доносился поющий женский голос. Он был ровен имелодичен. Иногда, отчаянно фальшивя, песню подхватывал мужчина. Внезапнопение оборвалось, недолгое молчание - и взрыв пронзительного женскогохохота. - Ох уж эта Акико, - сказала хозяйке моя избранница. - Вечно одна и та же история. - Хозяйка недовольно повернулась кзаливистому смеху квадратной спиной. Меня провели в крошечную убогую комнатку. В углу стояла тумбочка, накоторой красовались две статуэтки: пузатый бог изобилия Хотэй и кошка,призывно манящая лапой. На стене висел календарь и длинный перечень правил.Свет давала тусклая лампочка. Через открытое окно с улицы были слышны шагиискателей ночных удовольствий. Хозяйка спросила, на ночь я или на время.Если на время, то это стоит четыреста иен. Я попросил принести сакэ изакуски. Хозяйка ушла, но проститутка не сделала ни шага в мою сторону. Онаподошла ко мне лишь после того, как принесли сакэ. Я увидел у нее на верхнейгубе красное пятнышко. Наверное, расчесала еще один укус, предположил я. Аможет быть, просто смазалась помада. Не стоит удивляться, что в столь ответственный момент своей жизни я такдотошно разглядывал любую мелочь. Во всем, что меня окружало, я пыталсяусмотреть доказательство грядущих наслаждений. Я словно изучал гравюру -малейшие детали на ней были аккуратно пропечатаны, но все они находились наодинаковом от меня расстоянии, изображение оставалось плоским. - По-моему, я тебя уже видела, - сказала женщина, сообщив, что ее зовутМарико. - Нет, я раньше тут не был. - Тебе видней. Вишь, как руки-то трясутся. Я заметил, что мои пальцы,держащие чашку с сакэ, действительно дрожат. Хозяйка, разливавшая сакэ, усмехнулась: - Если он не врет, считай, Марико, тебе сегодня повезло. - Это мы скоро увидим, - небрежно обронила Марико, но в ее тоне не былои тени чувственности. Ее душа, как мне казалось, держалась в стороне оттела, словно ребенок, тихо играющий сам по себе вдали от шумной детворы.Марико была одета в бледно-зеленую блузку и желтую юбку. Ногти сияли краснымлаком, но только на больших пальцах - наверное, она взяла лак на пробу укого-нибудь из подруг. Наконец мы перешли из комнатки в спальню. Марико наступила одной ногойна постель, расстеленную поверх татами, и дернула за шнур торшера. Яркимикрасками вспыхнуло пестрое покрывало из набивного шелка. Спальня былаобставлена куда лучше, чем "гостиная", в стене имелась даже токонома, гдестояли дорогие французские куклы. Я неуклюже разделся. Марико привычным жестом накинула на плечи розовыйхалатик и сняла под ним платье. У изголовья стоял кувшин с водой, и я жадноприпал к нему. Услышав бульканье, Марико, не оборачиваясь, засмеялась: - Ишь, водохлеб какой! Когда мы уже лежали в постели лицом к лицу, она легонько тронула менякончиком пальца за нос и, улыбаясь, спросила: - Ты что, правда в первый раз? Торшер едва освещал темную спальню, но это не мешало мне смотреть вовсе глаза. Для меня наблюдение - лучшее доказательство того, что я живу. Носегодня я в первый раз видел так близко от себя глаза другого человека.Законы перспективы, управлявшие моим видением, нарушились. Постороннийчеловек безо всякой робости вторгался в мой мир, я чувствовал тепло чужоготела, вдыхал аромат дешевых духов; вскоре это нашествие поглотило менявсего, без остатка. Впервые прямо у меня на глазах мир другого человекасливался с моим. Для этой женщины я был просто безымянным представителем породы мужчин.Я и помыслить не мог, что меня можно воспринимать таким образом. Сначала яснял одежду, но следом меня лишили и всех последующих, покровов - заикания,непривлекательности, бедности. Это, безусловно, было приятно, но я никак немог поверить, что такие чудесные вещи происходят со мной. Физическоенаслаждение существовало где-то вне меня. Потом оно оборвалось. Я тут жеотодвинулся от женщины и лег подбородком на подушку. Обритая голова мерзла,и я слегка похлопал по ней ладонью. Вдруг нахлынуло чувство заброшенности,но плакать не хотелось.

Потом, когда мы отдыхали, лежа в постели, Марико рассказывала мне осебе. Кажется, она была родом из Нагоя. Я слушал вполуха, а сам думал оЗолотом Храме. Но мои мысли о нем были сегодня рассеянными и абстрактными,они утратили страстность и глубину. - Приходи еще, - сказала Марико. Я подумал, что она, наверное, нанесколько лет меня старше. Ее потная грудь бьыа перед самыми моими глазами.Настоящая плоть, и не собирающаяся оборачиваться Золотым Храмом. Я робкодотронулся до нее пальцами. - Что, никогда раньше не видал? Марико приподнялась и, опустив голову, слегка тронула одну из грудей,словно приласкала маленького зверька. Плоть нежно заколыхалась, и я вдругпочему-то вспомнил закат в Майдзурской бухте. Переменчивость уходящего загоризонт солнца и переменчивость колеблющейся плоти странным образом слилисьв моем восприятии. На душе у меня стало спокойно, когда я подумал, что,подобно заходящему солнцу, которое непременно скроется в пене вечернихоблаков, эта грудь вскоре исчезнет с моих глаз, погребенная в темной могиленочи.

x x x

На следующий день я снова пришел в "Водопад" к Марико. И дело было нетолько в том, что денег оставалось еще предостаточно. Первый опыт физическойлюбви оказался настолько убогим по сравнению с рисовавшимися мне райскимикартинами, что я просто обязан был попробовать еще раз, чтобы хоть немногоприблизиться к образу, который существовал в моем воображении. Такова уж моянатура: все действия, совершаемые мной в реальной жизни, становятся лишьверным, но жалким подобием фантазий. Впрочем, фантазии - не то слово, я имеюв виду внутреннюю память, питаемую источниками моей души. Меня всегдапреследовало чувство, что любые события, происходящие со мной, уже случалисьпрежде, причем были куда ярче и значительней. То же самое я ощущал и сейчас:мне казалось, что где-то когда-то - только теперь уже не вспомнить где икогда (может быть, с Уико?) - я испытал несравненно более жгучее чувственноенаслаждение. Оно стало первоисточником всех моих удовольствий, и с тех порреальные радости плоти - лишь жалкие брызги былого блаженства. Ощущение было такое, будто некогда мне выпало счастье увидетьбожественный, ни с чем не сравнимый заход солнца. Разве я виноват, что с техпор любой закат кажется мне блеклым? Вчерашняя женщина обращалась со мной, словно я был обычным человеком изтолпы. Поэтому сегодня я прихватил с собой одну книжку, купленную занесколько дней до того у букиниста. Называлась она "Преступление инаказание", ее написал итальянский криминалист восемнадцатого века Беккариа.Я прочитал несколько страниц и бросил - обычная для восемнадцатого векасмесь просветительских идей и рационализма. Но на проститутку интригующийзаголовок мог произвести впечатление. Марико встретила меня той же улыбкой, что и вчера. Казалось, событийминувшей ночи и не бьшо. Опять она смотрела на меня приветливо, нобезразлично, словно на случайное лицо в толпе на перекрестке. Впрочем, еетело и было чем-то вроде перекрестка. Мы сидели втроем - я, Марико и хозяйка - и пили сакэ. Сегодня ячувствовал себя уже не так скованно. - Правильно чашку держите, - одобрительно сказала мне хозяйка, - заднейстороной к себе. Молодой, а обхождение знаете. - А настоятель не заругается, что ты каждый день повадился сюда ходить?- спросила вдруг Марико и, поглядев на мое изумленное лицо, рассмеялась: -Тоже мне загадка. Сейчас все парни с чубами ходят, а раз стриженный под ноль- ясно, что монах. У нас тут много вашего брата перебывало, кое-кто теперь вбольшие бонзы вышел... Послушай, хочешь, я тебе спою? И Марико вдруг затянула популярную песенку про девушку из порта. Во второй раз, в обстановке, ставшей уже привычной, все произошло легкои просто. Я даже испытал определенное удовольствие, но оно было далеко отвоображавшегося мне райского наслаждения. Скорее, я чувствовалсамоуничижительное удовлетворение при мысли о том, что предаюсь низменнымстрастям. Затем Марико с видом старшей сестры прочла мне целую лекцию, чемокончательно погубила все жалкие зачатки удовольствия. - Ты не больно-то шляйся по таким местам, - поучала меня Марико. - Недоведет тебя эта жизнь до добра. Я же вижу, ты парень хороший, серьезный.Вот и занимайся своим делом. Конечно, я рада, что ты ко мне ходишь, но...Ну, в общем, ты понимаешь, что я хочу сказать. Ты мне вроде как младшийбратишка. Наверное, Марико почерпнула эту речь из какого-нибудь бульварногоромана. Произносилась она, конечно, не всерьез, а с намерением произвести наменя впечатление. Марико, несомненно, надеялась, что я расчувствуюсь, оценивее благородство. А уж если бы я разрыдался, она вообще была бы на седьмомнебе от счастья. Но я не доставил ей этого удовольствия, а просто взял и, ни слова неговоря, сунул ей под нос "Преступление и наказание". Марико старательно полистала книжонку, но, быстро утратив интерес,швырнула ее на подушку и тут же о ней забыла. Мне хотелось, чтобы Марико каким-то образом ощутила предчувствиегрядущих роковых событий, услышала голос судьбы, сведшей ее со мной. Онадолжна была хоть как-то почувствовать свою причастность к надвигающемусякрушению Вселенной. В конце концов, это не может быть ей безразлично,подумал я. И, не в силах справиться с собой, сказал то, о чем должен былмолчать: - Через месяц... Да, не позже... Через месяц мое имя будет во всехгазетах. Тогда ты вспомнишь обо мне. Когда я замолчал, меня всего трясло от возбуждения. Но она встретиламое признание взрывом хохота. Грудь ее заколыхалась; пытаясь сдержать смех,Марико закусила рукав халата, но, взглянув на меня, снова прыснула и уже немогла остановиться. Думаю, она сама не смогла бы объяснить, что ее до такойстепени развеселило. Наконец Марико успокоилась. - Что смешного я сказал? - задал я дурацкий вопрос. - Ой, ну ты трепач. Ну, врать здоров! - Я не вру! - Ладно, брось. Ох, насмешил! Чуть не лопнула. Ой, трепач! А с видусерьезный, нипочем не догадаешься! - снова залилась Марико. Может быть,причина ее смеха была совсем проста - ее рассмешило то, как я заикаюсь отволнения? Так или иначе, она не поверила ни единому моему слову. Не поверила. Наверное, если бы у нее перед самым носом разверзласьземля, она бы тоже не поверила. Кто знает, может быть, эта женщина уцелеет,даже когда рухнет весь мир. Марико верила лишь в те вещи, которыеукладывались в ее сознании. А мир, по ее разумению, рухнуть никак не мог, ейподобное и в голову не приходило. Этим Марико напоминала Касиваги. Она ибыла женской разновидностью Касиваги, только без склонности к умничанью. Говорить нам больше было не о чем. Марико сидела, выставив голые груди,и тихонько напевала. Ее мурлыканье сливалось с жужжанием мух. Однаназойливая муха все кружила у нее над головой, а потом села ей на грудь -Марико только пробормотала: "Фу, как щекотно", но сгонять муху не стала. Тасловно прилипла к коже. К моему удивлению, это прикосновение не внушалоМарико ни малейшего отвращения. По крыше застучал дождь. Казалось, что туча повисла только над нашимиголовами. Шум капель был лишен объемности, дождь словно специально забрел наэту улицу и решил на ней задержаться. Так же как и я, звук дождя был отрезанот беспредельности ночи, он вжался в тесный кусочек пространства, вырезанныйиз темноты серым светом торшера. Муха - спутница гниения, думал я. Значит ли это, что в Марикопроисходит процесс гниения? Может быть, и ее недоверчивость - признак этогонедуга? Категоричный, абсолютный мир, в котором живет Марико, и визит мухи -я не мог понять, в чем связь между двумя этими явлениями. Вдруг до меня дошло, что Марико уснула. Спящая женщина была похожа натруп, а на ее круглой груди, освещенной торшером, неподвижно застыла муха,будто тоже внезапно погрузилась в спячку.

x x x

Больше в "Водопад" я не ходил. Моя цель была достигнута. Теперьоставалось только дать настоятелю понять, что я истратил плату за обучение,и понести долгожданную кару. Однако я ни единым словом не намекал Учителю, что деньги растрачены. Ясчитал, что признаваться ни к чему - настоятель и так должен был обо всемдогадаться. Сам не пойму, почему я все продолжал верить в могущество Учителя инадеялся почерпнуть в нем силы. Отчего необходимо было увязывать последнийшаг с изгнанием из обители? Я ведь уже говорил, что давным-давно понял,насколько беспомощен наш преподобный. Через несколько дней после второго похода в публичный дом я вновьубедился, что правильно оценивал святого отца. В то утро, еще до открытия храмовых ворот, настоятель отправился напрогулку в сторону Кинкакудзи, что само по себе уже было редкостью. Мы,послушники, подметали двор. Учитель похвалил нас за усердие и, шелестя своейсвежей белой рясой, стал подниматься по каменным ступенькам лестницы, ведшейк храму Юкатэй. Я поначалу подумал, что он направляется в чайный павильонотдохнуть и очистить душу. Раннее солнце еще было окрашено в резкие цвета рассвета. Плывшие вголубом небе облака отливали пурпуром, словно покраснев от стыда. Закончив подметать двор, монахи ушли в главное здание, один яотправился в обход Большой библиотеки - надо было привести в порядок дорожкук храму Юкатэй. С метлой в руке я поднялся по каменной лестнице наверх. Деревья неуспели обсохнуть после прошедшего накануне дождя. На кусты выпала обильнаяроса, ее капли вспыхивали на солнце алым, и казалось, что ветки, несмотря нараннее лето, уже усыпаны ягодами. Розовой сеткой пламенела потяжелевшая отвлаги паутина. С волнением смотрел я вокруг - все земное приобрело цвета неба. Икапли, лежавшие на листьях, тоже упали с небес. Листва вся сочилась влагой,словно насквозь пропитанная сошедшей сверху благодатью. Пахло свежестью игнилью - земля принимала и расцвет и гниение. Как известно, к храму Юкатэй примыкает Башня Северной Звезды. Но это нето знаменитое сооружение, что некогда было построено здесь по приказу сегунаЁсимицу. В прошлом веке башню перестроили, придав ей округлые очертаниячайного павильона. В храме Учителя не оказалось. Значит, он в башне. Мне не хотелось встречаться с настоятелем один на один, поэтому якрался по дорожке пригнувшись - живая изгородь должна была заслонить меня отглаз преподобного. Дверь в Башню Северной Звезды была открыта. В токонома висел на своемобычном месте свиток работы художника школы Маруяма. Под картиной стоялрезной ковчежец сандалового дерева, почерневший за века, что миновали с техпор, как его вывезли из Индии. Разглядел я и полки тутового дерева в стилеРикю, и расписные ширмы. Однако Учителя что-то не было видно. Янепроизвольно приподнялся, пытаясь получше рассмотреть помещение. В самом темном углу, возле колонны, я увидел что-то белое, похожее набольшой сверток. Приглядевшись, я вдруг понял, что это настоятель.Коленопреклоненный, он скрючился на полу, опустив голову и прикрывая лицорукавами белой рясы. Тело Учителя застыло в неподвижности. Я смотрел на эту окаменевшуюфигуру, целый вихрь чувств поднялся в моей душе. Сначала я решил, чтонастоятелю вдруг стало плохо, что его скрутил приступ какой-то болезни.Первым побуждением было поспешить ему на помощь. Однако я не тронулся сместа. Ни малейшей любви к Учителю я не испытывал; может быть, уже завтразапылает подожженный мной Храм, так зачем же я буду проявлять лицемерноеучастие, рискуя к тому же заслужить благодарность преподобного, котораяможет ослабить мою решимость? Но вскоре я понял, что Учитель не болен. Он напоминал спящее животное,настолько низменна, настолько лишена достоинства и гордости была его поза.Присмотревшись получше, я заметил, что белые рукава слегка подрагивают,казалось, невидимая тяжесть придавила Учителя к полу. Что же на него давит, подумал я. Страдание? Или ощущение собственногобессилия? Мой слух различил притушенное бормотание, будто настоятель еле слышночитал сутры, но слов разобрать я не мог. Оказывается, душа Учителя жиласвоей собственной темной жизнью, о которой я не имел ни малейшегопредставления. По сравнению с этой мрачной бездной все мои мелкие злодействаи пороки были настолько ничтожны, что я почувствовал себя уязвленным. И вдруг я понял. Настоятель лежал на полу в позе, получившей название"ожидание во дворе". Так, преклонив голову на свой дорожный мешок, долженожидать ночи бродячий монах, которому запретили войти в храм. Велико же,значит, смирение Учителя, если он, обладатель столь высокого сана, подвергалсебя унизительному обряду, предназначенному для монахов низшего ранга. Я немог понять, чем вызвано такое невероятное самоуничижение. Неужели смирениеУчителя, покорно и приниженно мирящегося с чуждыми его естеству пороками исквернами мира, сродни смирению травы, листьев и паутины, послушнопогружающихся в цвета рассветного неба? "Это же делается для меня!" - внезапно догадался я. Да-да, именно! Онзнал, что я должен подметать здесь дорожку, и специально разыграл этотспектакль! Сознавая собственное бессилие, Учитель изобрел невиданный,смехотворный способ, не произнеся ни единого слова, разбить мне сердце,вызвать во мне сострадание, заставить меня смиренно склонить колени! Глядя на униженно ожидающего Досэна, я едва не поддался чувству. Нестану скрывать, я был близок к тому, чтобы полюбить Учителя, хоть и отрицализо всех сил саму возможность подобной любви. Но мысль о том, что яприсутствую на спектакле, специально разыгранном в мою честь, поставила всена свои места. Сердце мое стало еще тверже, чем прежде. Именно в этот миг я решил, что мне нет нужды ждать изгнания из храма.Отныне я и Учитель были обитателями двух обособленных миров и никак повлиятьдруг на друга не могли. Ничто теперь не стояло у меня на пути. Не к чемубыло дожидаться сигнала извне, я имел право определить час свершения сам. Яркие краски восхода поблекли, небо заволокло тучами, и свежийсолнечный свет больше не озарял влажную зелень листвы. Учитель не менялсвоей нелепой позы. Я отвернулся и быстро зашагал прочь.

x x x

25 июня началась война в Корее. Мое предчувствие надвигающегося концасвета оказалось верным. Надо было спешить.