ГЛАВА ПЯТАЯ

Она шла не по стадиону, а по примыкавшей к нему улочке, которая спротивоположной стороны была застроена жилыми домами. Тротуар находился наполметра ниже уровня спортивной площадки. Женщина вышла из дверей роскошного особняка в испанском стиле. Надкрышей торчали две трубы, окна были забраны ажурными решетками, стекляннаякрыша оранжереи придавала дому вид хрупкий и беззащитный, однако дворокружала высокая проволочная изгородь. Мы с Касиваги сидели на бревне как раз напротив этой ограды. Я случайновзглянул в лицо женщине и, ошеломленный, замер - аристократичные черты вточности соответствовали приметам, по которым Касиваги определял"любительниц косолапости". Позднее мне стало стыдно за свое изумление; ярешил, что Касиваги давно приметил эту женщину и, может быть, даже заранееимел на нее виды. Мы ждали, пока незнакомка подойдет поближе. Ярко светило весеннеесолнце, синей громадой дыбилась гора Хиэйдзан, к нам приближалась молодаяженщина. Я еще не успел оправиться от впечатления, которое произвели на менястранные речи Касиваги: он говорил, что его косолапые ноги и его женщинасуществуют в реальном мире независимо, словно две звезды, а сам Касиваги темвременем вкушает наслаждение, все глубже погружаясь в химеры и иллюзии. Вэто мгновение солнце скрылось за тучей, и на нас с Касиваги легла тень; мнепочудилось, что мир приоткрыл нам свой призрачный лик. Все вдруг сталопепельно-серым и ненадежным, ненадежным показалось мне и собственноесуществование. Незыблемыми и реальными оставались только темно-фиолетоваявершина горы да еще шагавшая по тротуару грациозная фигурка. Женщина несомненно приближалась, но время тянулось мучительно, словнонарастающая боль, и с каждым шагом в лице незнакомки все яснее проглядывалииные, не имевшие к ней никакого отношения черты. Касиваги поднялся и сдавленно прошептал мне на ухо: - Пошли. Делай все, как я скажу. Я вынужден был подчиниться. Мы шли по самому краю спортплощадки, попарапету, рядом с женщиной, но на полметра выше. - Прыгай вниз! - ткнул мне в спину острым пальцем Касиваги. Я спрыгнул на тротуар, благо было невысоко. Тут же рядом со мной сужасающим грохотом приземлился на свои больные ноги Касиваги и, конечно,упал. Тело в черной студенческой форме распласталось у моих ног, в нем небыло ничего человеческого, и на миг мне показалось, что это какая-то грязнаялужа, оставшаяся на асфальте после дождя. Касиваги свалился прямо под ноги женщине, и она замерла на месте. Яопустился на колени, чтобы помочь ему подняться. Посмотрев снизу на гордый,правильный нос, чувственный рот, влажно блестевшие глаза незнакомки, яотчетливо увидел перед собой лицо Уико, освещенное луной. Но мираж тут же рассеялся, и передо мной вновь оказалась молодаяженщина, точнее девушка - ей не могло быть больше двадцати; она презрительнооглядела меня и собралась продолжить свой путь. Касиваги почувствовал еенамерение еще прежде, чем я. Он громко закричал. Страшный вопль далекоразнесся по пустынному в этот полуденный час кварталу. - Какая жестокость! Неужели ты хочешь уйти и бросить меня здесь?! Ведьэто из-за тебя я так расшибся! Девушка обернулась, и я увидел, что она вся дрожит. Тонкими, сухимипальцами она провела по бледной щеке и спросила у меня: - А что я могу сделать? Касиваги, подняв голову, пристально посмотрел ей в глаза и оченьотчетливо произнес: - Йод-то, поди, у тебя дома есть? Немного помолчав, девушка повернулась к нам спиной и пошла обратно кдому. Я помог Касиваги подняться на ноги. Он тяжело навалился на меня,дыхание его было прерывистым; но стоило мне, подставив ему плечо, тронутьсяс места, как он пошел с неожиданной легкостью.

Я добежал до остановки "Трамвайное депо" и прыгнул в трамвай,направлявшийся в сторону Храма. Только тогда смог я перевести дыхание. Рукибыли липкими от пота. Со мной произошло вот что: я, следуя за девушкой, довел Касиваги додверей особняка, но на пороге меня вдруг охватил такой ужас, что я бросилсвоего приятеля и без оглядки кинулся бежать. Даже в университет невернулся. Я несся по тихим улицам мимо аптек, кондитерских, магазинов. Одинраз краем глаза я увидел что-то лиловое и еще алое - наверное, то былибумажные фонари с изображением цветков сливы, украшавшие стены и воротасинтоистского храма Котоку. Я сам не знал, куда бегу. Лишь когда трамвай проехал квартал Мурасакино, я понял, что мое бешеноколотящееся сердце влечет меня к Золотому Храму. Несмотря на будний день, Кинкакудзи одолевали толпы посетителей -туристский сезон был в самом разгаре. Старый экскурсовод проводил меняподозрительным взглядом, когда я проталкивался к Храму через людскоескопище. И вот я вновь оказался перед ним, на сей раз окруженный клубами пыли итолпами зевак. Во весь голос надрывался экскурсовод, а Золотой Храм стоялкак ни в чем не бывало, наполовину скрыв от досужих взглядов свою красоту.Лишь его силуэт, отраженный в пруду, сиял прозрачностью и чистотой. Однако,если присмотреться, клубы пыли напоминали золотые облака, которые окутываютбодисатв, окружающих Будду на картине "Сошествие Божества на землю"; сам жеХрам, замутненный пыльной тучей, был похож на старую, выцветшую картину илина полустертый временем узор. Я не усмотрел ничего странного в том, что шуми толчея, царившие внизу, впитывались стройными колоннами нижнего яруса ичерез Вершину Прекрасного, через золотистого феникса уходили, сжимаясь ислабея, в белесое небо. Кинкакудзи самим фактом своего существованиявосстанавливал порядок и приводил все в норму. Чем суетливее становиласьтолкотня внизу, тем разительнее был эффект Кинкакудзи, этого мудреногоасимметричного сооружения с его вытянувшимся на запад Рыбачьим павильоном исуженным обрубком Вершины Прекрасного; Храм действовал подобно фильтру,превращающему грязный поток в родниковую воду. Кинкакудзи не отвергалжизнерадостной болтовни людской толпы, он просто втягивал ее меж точеныхсвоих колонн и выпускал наружу уже нечто умиротворенное и ясное. Так Храмуудавалось достичь на земле той же неподвижности, которой обладало отражениев глади пруда. Душа моя умирилась, страх, владевший ею, исчез. Вот каким в моемпредставлении должно быть Прекрасное. Оно обязано отгородить, защитить меняот жизни. "Если меня ожидает такая же жизнь, как у Касиваги, - взмолился я, -спаси меня, Храм, спаси и защити. Я этого не вынесу". В словах Касиваги, в разыгранном им передо мной спектакле могзаключаться только один смысл: жить и уничтожать - одно и то же. Что же этоза жизнь? В ней нет ни естественности, ни красоты, присущей Золотому Храму,какое-то мучительное содрогание - и больше ничего. Что скрывать, такоесуществование было исполнено для меня соблазна, я чувствовал, что именно вэтом направлении лежит мой путь; но прежде придется изранить в кровь руки обострые осколки жизни - вот какая мысль вселяла в меня ужас. Касиваги содинаковым презрением относился и к инстинктам, и к интеллекту. Все егосущество, словно некий диковинный мяч, катилось вперед с единственной целью- пробить стену реальности. Никаких конкретных действий не подразумевалось.Жизнь, которую предлагал мне Касиваги, представляла собой рискованный фарс:разбить вдребезги реальность, дурачащую нас множеством неведомых обличий, и,пока с реальности сорвана маска, а новая, неизвестная, еще не надета,вычистить весь мир добела. Я это понял позднее, когда побывал в комнате, которую снимал Касиваги,и увидел висевший на стене плакат. Обычная реклама туристического агентства,приглашающая посетить Японские Альпы: белые пики на фоне синего неба ипоперек призыв: "Приглашаем вас в мир неведомого!" Касиваги крест-накрестперечеркнул ядовито-красным эту надпись и горные вершины, а сбоку написалсвоим характерным, скачущим почерком, похожим на его дерганую походку:"Терпеть не могу неведомого!"

На следующий день я отправился на занятия, снедаемый беспокойством заКасиваги. С моей стороны было, конечно, не по-товарищески бросать приятеля вбеде и бежать от него со всех ног. Не то чтобы меня мучила совесть, новолноваться я волновался: вдруг он сегодня не придет в университет? Однакоперед самым началом лекции Касиваги, целый и невредимый, вошел в аудиторию,как всегда неестественно дергая плечами на ходу. Как только прозвенел звонок, я приблизился к нему и схватил за руку.Уже само это порывистое движение было для меня необычным. Касивагизасмеялся, скривив углы рта, и повел меня в коридор. - Как твои ушибы? - Какие еще ушибы? - взглянул он на меня, снисходительно улыбаясь. - Нуоткуда им взяться? А? С чего тебе в голову-то взбрело, что я действительноушибся? Я ошарашено уставился на Касиваги, а он, еще немного помучив меня,снисходительно объяснил: - Это же был цирк чистой воды. Я столько тренировался падать наасфальт, что достиг в этом деле совершенства. Так могу грохнуться - любомупокажется, будто я все кости себе переломал. Правда, я не ожидал, что онапопытается пройти мимо, словно ничего не случилось. Но это ерунда. Зато онав меня уже втюрилась. Нет, не так. Она втюрилась в мои косолапые ноги.Представляешь, сама их йодом мазала. Касиваги задрал штанину и предъявил желтую от йода щиколотку. Мне показалось, что я разгадал его трюк: конечно, Касиваги упал натротуар, чтобы привлечь к себе внимание девушки, но дело не только в этом;уж не пытался ли он ложной травмой отвлечь внимание от своего уродства? Ноэта догадка не вызвала во мне презрения к приятелю, наоборот, он стал мнеближе. И еще была у меня одна, вне всякого сомнения, наивная мысль: чембольше таких трюков и мелких обманов в философии Касиваги, думал я, тем,значит, серьезнее его подлинное отношение к жизни. Надо сказать, что мое сближение с Касиваги не очень понравилосьЦурукава. Он стал приставать с разными "дружескими" советами, но они толькораздражали меня. Помнится, я даже ответил, что Цурукава имеет возможностьзаводить себе любых, самых расчудесных друзей, мне же, мол, в самый разподходит компания калеки. Как мучили меня потом угрызения совести, когда явспоминал невыразимую печаль, с которой взглянул на меня тогда Цурукава!

x x x

Как-то в мае Касиваги предложил - не дожидаясь воскресенья, когдакругом будет полно народа, а прямо в один из будних дней - вместо занятийотправиться на гору Арасияма на пикник. Характерно, что при этом он заявил:"В ясную погоду не поеду. Только если будет пасмурно". Компанию составитьнам должны были та самая барышня из испанского особняка и еще соседкаКасиваги, которую он пригласил специально для меня. Встретиться мы договорились на станции Китано. К счастью, погода в тотмайский день выдалась на редкость унылая и мрачная. Цурукава на неделю уехал в Токио, к родным - что-то у них тамстряслось. Это тоже было кстати: конечно, Цурукава не донес бы на меня, нопришлось бы по дороге в университет отвязываться от него под каким-нибудьпредлогом. Да, тяжело мне вспоминать события той прогулки. Мы были совсеммолодыми, но весь день оказался окрашен в мрачные, злые, беспокойные инигилистские тона, которые, впрочем, свойственны юности. Касиваги,несомненно, предвидел это заранее и выбрал столь неподходящую для прогулкипогоду не случайно. Дул порывистый юго-западный ветер; он то набирал силу, то внезапнозатихал, и временами в воздухе проносились лишь легкие нервные дуновения.Небо налилось свинцом, но о том, где находится солнце, все же можно былодогадаться: облака в одном месте источали беловатое сияние - так подпокровом одежд угадывается белая женская грудь; однако тусклое свечение тутже растворялось в монотонной серости туч. Касиваги сдержал слово. Я увидел его у вокзального турникета рядом сдвумя женскими фигурами. Одну из них я сразу узнал: тонкий, надменный нос,припухшие губы. Через плечо красавицы, поверх дорогого заграничного платья,висела на ремешке фляга. Рядом с этой барышней пухленькая и низкорослаясоседка Касиваги, скромно одетая и неприметная, выглядела жалковато.Пожалуй, только маленький подбородок да поджатые губки были по-девичьипривлекательны. Настроение, которому по всем понятиям следовало бы быть праздничным,испортилось у меня еще в электричке. Касиваги и его подруга все времяссорились между собой (слов, правда, разобрать я не мог); несколько раз онаприкусывала губу, явно сдерживая слезы. Вторая девица сидела с безразличнымвидом и тихонько напевала модную песенку. Вдруг она обернулась ко мне изатараторила: - Знаешь, у меня по соседству живет одна дамочка, красивая такая, урокиикэбаны дает. Она мне на днях одну романтическую историю рассказала - ужасдо чего грустная! У нее во время войны был любовник, офицер, ну и отправилиего, значит, на фронт. Напоследок они устроили церемонию прощания в храмеНандзэндзи. Родители не разрешали им пожениться, а у нее уже ребенокродился, умер, правда, родами, бедняжка, прямо перед тем, как ему, нуофицеру в смысле, на фронт идти. Так уж он убивался, так убивался, а когдаони прощались, он, значит, говорит: хочу, говорит, молока твоегопопробовать. Представляешь? Ну, времени уже не было, так она ему прямо вчашку с чаем нацедила, а он взял и выпил. И что ты думаешь - месяца непрошло, а офицера-то и убило. Так она с тех пор одна и живет, уроки дает.Жалко - молодая, красивая. Я слушал и не верил своим ушам. Вновь перед моим взором предстала танемыслимая сцена в Нандзэндзи, невольными свидетелями которой оказались мы сЦурукава в конце войны. Девушке я ничего об этом рассказывать не стал.Нарочно - .иначе я предал бы таинственное волнение, охватившее меня тогда;если же я промолчу, подумалось мне, разъяснение этой истории не обесценитее, а, наоборот, еще более усугубит ее загадочность. Поезд тем временем проезжал мимо бамбуковых рощ Нарутаки. Листьятростника пожелтели, ведь шел уже май. Ветер шелестел ветвями, срывалпожухшие листья, и они падали на густую траву; но корням бамбука, казалось,не было дела до увядания, они стояли незыблемо, в беспорядочном переплетенииотростков. Лишь те стволы, что росли ближе всего к железнодорожному полотну,вовсю раскачивали ветвями в вихре, поднятом поездом. Мне бросился в глазаодин молоденький, сияющий зеленью бамбук. В мучительном изгибе его стволачувствовалось нечто грациозное и фантастическое; он еще долго стоял у меняперед глазами, пока не исчез навсегда... Выйдя из поезда, мы направились к горе Арасияма и возле моста Тогэцуувидели гробницу фрейлины Кого. Согласно легенде, прекрасная фрейлина Кого, фаворитка императораТакакура, страшась гнева всемогущего Киемори Тайра21, скрылась из столицы вСагано. По приказу императора беглянку отправился разыскивать НакакуниМинамото и однажды в середине осени, лунной ночью, обнаружил ее убежище поедва слышному звону струн бива. Красавица пела песню "С любовью думая онем". В пьесе театра Но "Кого" эта сцена описывается следующим образом:"Зачарован лунным светом, прибыл он в долину Хорин и услышал среди ночиструн далекий перезвон. Он не понял поначалу, то ли это голос ветра, то лиотзвук лютой бури, проносившейся в горах. Но когда ему сказали: "Это песньтоски сердечной", он возрадовался, ибо в песне слышалась любовь". Остаток жизни фрейлина провела в Сагано, удалившись от мира, икаждодневно возносила молитвы за упокой души своего возлюбленногоимператора. Гробница представляла собой небольшую каменную башенку, к которой велаузкая тропинка. По сторонам могилы росли огромный клен и древняя, наполовинузасохшая слива. Мы с Касиваги с самым благочестивым видом прочитали короткуюсутру в память легендарной фрейлины. Напускная набожность, с которойКасиваги произносил слова молитвы, была настолько кощунственна, что японеволе поддался его примеру и тоже загнусавил с преувеличеннойторжественностью. Это небольшое святотатство необычайно оживило меня, я сталчувствовать себя гораздо свободнее. - Жалкий вид имеют все эти прославленные гробницы, - заявил Касиваги. -Богатые и власть имущие оставляют потомкам на память роскошные надгробия исногсшибательные усыпальницы. У этой публики при жизни полностьюотсутствовала фантазия, вот и могилы они себе сооружали такие, что смотретьтошноу - никакого простора воображению. Что же касается так называемых"благородных героев и героинь", то они как раз имели фантазию будь здоров,их гробницы уповают исключительно на наше с тобой воображение. Только это,по-моему, еще противнее: представляешь, человек давно умер, а всевыпрашивает, все чего-то клянчит у людей. - Выходит, благородство - не более чем игра воображения? - веселоспросил я. - Вот ты часто говоришь о реальности. В чем, по-твоему,реальность благородства? - А вот в этом, - Касиваги шлепнул ладонью по заросшему мхом камнюбашенки. - В неорганике, остающейся после смерти человека. - Ты прямо буддийский проповедник, - усмехнулся я. - Ерунда, при чем тут буддизм? И благородство, и культура, и разныевыдуманные человеком эстетические категории сводятся к бесплоднойнеорганике. Возьми хоть пресловутый Сад Камней - обычные булыжники, и большеничего. А философия? Тот же камень. И искусство - камень. Стыдно сказать, ноединственным органическим увлечением человечества является политика. Человек- это такая тварь, которая сама на себя гадит. - А куда ты относишь половое чувство? - Половое чувство? Оно где-то посередине. Человек и камень играют другс другом в пятнашки, один переходит в другого, а потом обратно. Я хотел возразить, воспротивиться его представлению об эстетическихкатегориях, о Прекрасном, но нашим спутницам наскучила отвлеченнаядискуссия, они направились назад, к дороге, и нам пришлось следовать заними. С тропинки открывался вид на реку Ходзугава, на дамбу, перекрывавшуюпоток к северу от моста Тогэцу. Гора Арасияма, высившаяся на противоположномберегу, была покрыта тусклой и мрачной зеленью, лишь вода у плотиныжизнерадостно кипела белой пеной, журчание и плеск заглушали все прочиезвуки. По реке скользило немало лодок, но когда мы вошли в парк Камэяма, людейтам почти не было, лишь бумажки и мусор на траве. У ворот парка мы обернулись и еще раз окинули взглядом реку, гору идеревья, покрытые молодой листвой. Напротив, на другом берегу, по склонусбегал небольшой водопад. - Красивый ландшафт - это и есть ад, верно? - сказал Касиваги. Несет первое, что взбредет в голову, с раздражением подумал я, но всеже попытался взглянуть на пейзаж глазами Касиваги, стараясь усмотреть в немчто-нибудь инфернальное. И не без успеха. В тихой картине природы, покрытоймолодой зеленью, я уловил дыхание ада. Оно давало почувствовать себя и днеми ночью, всегда и везде - достаточно было только о нем подумать. Стоилопризвать ад, и он сразу оказывался тут как тут.

Знаменитые вишневые деревья Арасияма, по преданию пересаженные сюда вXIII веке с горы Ёсино, уже отцвели, и теперь их ветки зеленели молодымилисточками. В этих краях вишни после цветения утрачивают всякий смысл,словно имена умерших красавиц. Впрочем, больше всего в парке Камэяма росло сосен, неподвластныхвременам года. Высокие деревья на крутых склонах тянулись ввысь и обрасталиветвями лишь на значительном удалении от земли; вид пересекающихся подразными углами голых стволов создавал беспокойное ощущение нарушеннойперспективы. Дорожка, опоясывавшая территорию парка, то резко поднималась вверх, тоснова шла вниз; вырубки перемежались кустарниками, посадками молодыхсосенок, а возле огромного белого камня, глубоко вросшего в землю, пышноцвели пурпурные азалии. Яркий этот цвет на фоне угрюмого неба показался мнезловещим. Мы миновали качели, на которых раскачивалась юная пара, поднялись чутьвыше по склону и на вершине небольшого холма присели передохнуть в беседке.На востоке от нас раскинулся обширный парк, на заиаде, за деревьями,виднелась река. Снизу беспрестанно доносился пронзительный скрип качелей,похожий на визг пилы. Барышня развернула сверток с завтраком. Не зря Касиваги говорил, чтоеду мне брать с собой не обязательно: здесь были и бутерброды, и заморскиесласти, и даже бутылка виски, которым снабжали оккупационные войска, -японец мог его купить разве что на черном рынке. В то время Киото былцентром спекуляции всего района Осака - Киото - Кобэ. Я обычно не пил спиртного, но тут, следуя примеру Касиваги, с поклономпринял рюмку из рук девушки. Наши спутницы предпочитали чай из фляги. Я до сих пор не мог поверить, что Касиваги и эту красавицу связываютблизкие отношения. Почему такая гордячка снизошла до нищего, хромогостудента? Словно отвечая на мой невысказанный вопрос, Касиваги последвух-трех рюмок заговорил: - Видел, как мы с ней собачились в электричке? Понимаешь, родителизаставляют ее выходить замуж за одного типа, которого она терпеть не может.Ну, она сразу хвост поджала и лапки кверху. А я ее попеременно то утешал, топугал, что расстрою к чертовой матери эту свадьбу. Все это Касиваги говорил мне, словно девушка и не сидела тут же, вместес нами. Она молча слушала его, и на лице ее не дрогнул ни единый мускул.Нежную шею украшали голубые фарфоровые бусы, роскошные волосы бросали мягкуютень на лицо, сиявшее почти нестерпимой свежестью на фоне хмурого неба.Затуманенный взгляд придавал этому лицу обнаженное и беззащитное выражение.Припухлые губы, как всегда, были слегка приоткрыты, и в узкой щели сухобелели зубки - мелкие, ровные и острые, словно у какого-нибудь зверька. - О-о! Как больно! - закричал вдруг Касиваги и, согнувшись пополам,схватился руками за щиколотки. Я испуганно кинулся к нему, но он оттолкнулменя, незаметно подмигнув, - по лицу его скользнула холодная улыбка. Яотпрянул. - А-а! Больно! - снова застонал Касиваги, в его крике звучаланеподдельная мука. Я непроизвольно взглянул на барышню. Лицо ее разительнымобразом переменилось: глаза лихорадочно заблестели, задрожали губы, лишьгордый точеный носик оставался все тем же, странно контрастируя с остальнымичертами и нарушая гармонию этого лица. - Прости меня! Прости! Сейчас я тебя вылечу! Сейчас! Впервые я услышал, чтобы она говорила таким пронзительным голосом,словно кроме них двоих здесь никого не было. Девушка поспешно огляделась посторонам, опустилась на колени и обняла ноги Касиваги. Сначала она прижаласьк ним щекой, потом стала осыпать поцелуями. Вновь, как и при первой их встрече, меня охватил непреодолимый ужас. Яобернулся на вторую девушку. Она смотрела в другую сторону и с безразличнымвидом мурлыкала песенку... В это мгновение сквозь тучи проглянуло солнце. А может быть, мне толькопоказалось. Однако несомненно одно: тихому спокойствию пейзажа пришел конец;вся прозрачная картина, окружавшая нас - сосновые рощи, блеск речной воды,синевшие вдали горы, белые скалы, яркие пятна азалий, - вдруг словнопокрылась сеткой мельчайших трещин. Чудо, которого, очевидно, жаждала барышня, свершилось - стоны Касивагипостепенно затихли. Он поднял голову и опять послал мне холодный насмешливыйвзгляд. - Прошло! Чудеса да и только. Надо же, стоит тебе так сделать, и больсразу куда-то уходит. Он взял барышню обеими руками за волосы и поднял ее лицо кверху. Онаглядела на него снизу, словно преданная собака, и искательно улыбалась. Вбезжалостном свете пасмурного дня лицо юной красавицы внезапно показалосьмне уродливой физиономией старухи, о которой рассказывал Касиваги. После "совершения чуда" мой приятель пришел в отличное расположениедуха. В его безудержном веселье временами сквозило чуть ли не безумие. Он тозаливался громким хохотом, то сажал барышню себе на колени и начинал с нейцеловаться. Смех его раскатывался эхом по лесистому склону. - Ну, что сидишь как пень? - крикнул мне Касиваги. - Я же специальнодля тебя подружку привел, так давай, обхаживай ее! Или ты боишься, что онастанет смеяться над твоим заиканием? Ничего, ничего, заикайся! Может, ейнравятся заики! - Так ты заика? - спросила меня его соседка, словно впервые услышав обэтом. - Ничего себе компания собралась - сплошные калеки. Ее слова больно кольнули меня, стало невмоготу оставаться здесь. Яиспытал к этой девице жгучую ненависть, но - странное дело - тут жезакружилась голова, и на смену, ненависти пришло желание. - Ну, расходимся, - объявил Касиваги, поглядывая на юную пару, все ещекачавшуюся на качелях. - Встречаемся в этой же беседке через два часа. Они с барышней ушли. Мы спустились немного вниз, а потом вновь сталиподниматься по отлогому склону. - Снова девушке голову морочит своими чудотворными фокусами. Обычныйего трюк, - заметила девица. Я спросил, заикаясь: - А откуда ты знаешь? - Подумаешь, у меня у самой с ним роман был. - А сейчас уже нет? И ты не ревнуешь? - Вот еще. Что с него, с калеки, возьмешь. Эти ее слова придали мне мужества, и я продолжил свой допрос: - Ты что, тоже с ума сходила по его ногам? - Брр, - передернула плечами девушка. - Не говори мне об этихлягушачьих лапах. Вот глаза у него красивые, это да. Воскресшее ненадолго мужество опять оставило меня. Что бы там нифантазировал себе Касиваги, эта девушка, оказывается, любила его за красоту,о которой он сам и не подозревал. Мое же чувство собственного превосходстваосновывалось на убеждении, что я знаю о самом себе абсолютно все и что вомне ничего привлекательного нет и в помине. Взобравшись на возвышенность, мы оказались на небольшой уединеннойлужайке. Сквозь ветви сосен и криптомерий вдали виднелись силуэты горДаймондэияма и Неигадакэ. Весь склон холма, на котором мы находились, былпокрыт бамбуковой порослью, спускавшейся к самым городским домам, а вдалекебелела запоздалыми цветами одинокая вишня. "Что-то отстала ты от подруг, -подумал я, - тоже, наверное, заикаешься". Мне сдавило грудь, тяжестью налился желудок. Выпитое виски было тут нипри чем, это мое желание набирало силу и вес, оно давило мне на плечи,превратившись в некую абстрактную конструкцию, существующую отдельно отменя. Желание напоминало массивный черный заводской станок. Не раз уже говорил я, что многого ожидал от Касиваги: из лучших, аможет быть, из худших побуждений он должен был ввести меня в жизнь. Я, тотсамый мальчишка, что некогда изуродовал блестящие ножны кортика своегостаршего товарища, твердо знал: дорога, ведущая к светлой поверхности жизни,мне заказана. А Касиваги впервые показал мне, что в жизни существует и ещеодин путь - окольный, с черного хода. На первый взгляд могло показаться, чтопуть этот ведет лишь к разрушению и гибели, но как богат он был неожиданнымихитрыми поворотами, подлость он превращал в мужество; его следовало быназвать алхимией, поскольку он регенерировал злодейство, возвращая его висходное состояние - чистую энергию. Разве это была не настоящая жизнь? Онатоже шла своим чередом, претерпевала изменения, имела свои свершения, вконце концов ее тоже можно было лишиться! Безусловно, обычной ее неназовешь, но все необходимые атрибуты присутствовали и в ней. Если где-тотам, за невидимой нашему глазу чертой, заранее определено, что всякоесуществование лишено цели и смысла, значит, жизнь, которой жил Касиваги,была ничем не хуже любой другой. Вряд ли суждения Касиваги можно признать вполне трезвыми, подумал я. Влюбом рассудочном построении, сколь бы мрачным и зловещим оно ни было,обязательно есть элемент опьянения - хотя бы собственной рассудочностью. Ахмель всегда один и тот же, от чего бы ни пьянел человек... Мы присели на траву возле увядших, изъеденных насекомыми ирисов. Яникак не мог понять, что заставляет мою спутницу оставаться со мной. Почемурешилась она оскверниться (я специально употребляю это страшное слово)общением со мной. Существует, наверное, в мире пассивность, исполненнаянежности и застенчивости, но соседка Касиваги просто сидела и равнодушнонаблюдала, как мои пальцы скользят по ее пухлым ручкам - словно мухи по лицуспящего. Долгий поцелуй и прикосновение к мягкому девичьему подбородку вновьпробудили во мне желание. Я столько мечтал о подобной минуте, но теперьощущения реальности не возникало, желание жило само по себе, мчалось посвоей собственной траектории. Хаотичный и разобщенный мир ничуть неизменился: плыли в небе белые облака, шелестели ветви бамбука, по листикуириса натужно карабкалась божья коровка... Чтобы избавиться от этого наваждения, я попытался свести мое желание исидевшую рядом девушку воедино. Именно здесь была жизнь. Стоило мнеразрушить последнее препятствие, и путь стал бы свободным. Если я упущупредоставленный шанс, жизнь никогда больше не дастся мне в руки. В памятивновь возникли бесчисленные унижения, перенесенные мной, когда в горлесбивались и застревали слова. Я должен был что-то сейчас сказать, пусть дажезаикаясь, обязан был заявить на жизнь свои права. Я вновь услышал грубый,жестокий голос Касиваги, приказывавший: "Ну, давай, заикайся!" - и голос этот придал мне сил... Наконец моярука скользнула под платье девушки. И тут передо мной возник Золотой Храм. Замысловатое, мрачноесооружение, исполненное глубокого достоинства. Сверкнула облезшая позолота,напоминание о днях былого великолепия. Прозрачный Храм невесомо парил нанепостижимом уму расстоянии - одновременно далекий и близкий, родной ибесконечно чужой. Кинкакудзи встал между мной и жизнью, к которой я так стремился;сначала он был мал, словно изображение на миниатюре, но постепенностановился все больше и больше, пока, наконец, не заполнил собой весь мирбез остатка, все его углы и закоулки. Впервые прообраз гигантского этогоХрама я увидел в искусном макете, выставленном в первом ярусе Кинкакудзи.Бескрайнюю вселенную огласила одна мощная мелодия, и в этой музыкезаключался смысл всего мироздания. Храм, временами изгонявший меня прочь,обрывавший все связи, теперь принял меня в свои стены, прикрыл и поглотил. Жалкой пылинкой сдуло с лица земли мою спутницу, ставшую сразукрошечной и далекой. Храм отверг ее, а значит, была отвергнута и жизнь, чтотак влекла меня. Как мог я тянуться руками к жизни, когда весь мой мирнаполняло Прекрасное? Оно имело право требовать, чтобы я отрекся от всегоостального. Невозможно касаться одной рукой вечности, другой - суетнойповседневности. В чем смысл действий, посвящаемых сиюминутной жизни?Поклясться в верности избранному мгновению и заставить его остановиться.Если так, то Золотому Храму это было прекрасно известно, ибо он, на миготменив изгнание, на которое сам же меня обрек, явился в такое мгновениемоему взору и открыл мне тщету тоски по жизни. В суете каждодневного бытиянас пьянит мгновение, обернувшееся вечностью, Храм же показал мне всюничтожность этого превращения по сравнению с вечностью, сжатой в одномгновение. Именно тогда вечное существование Прекрасного заслоняет иотравляет нашу жизнь. Чего стоит рядом с этим мимолетная красота, которуюжизнь позволяет увидеть нам краешком глаза? Под действием этого яда земнаякрасота меркнет и рассыпается в прах, да и сама жизнь предстает перед нашимвзглядом в безжалостном бело-коричневом свете разрушения... Под действием чар Золотого Храма я находился недолго. Вскоре я очнулся,Храма как не бывало. Да и откуда ему было здесь взяться, этомуархитектурному сооружению, находящемуся далеко на северо-востоке отсюда?Явившееся мне видение, будто Кинкакудзи принял и защитил меня, растаяло какдым. Я лежал на холме, в парке Камэяма, среди травы, цветов, глухогожужжания насекомых, а рядом со мной непристойно раскинулась чужая девушка. Раздосадованная моей внезапной робостью, девушка приподнялась, резкоповернулась ко мне спиной и достала из сумочки зеркальце. Она не сказала мнени слова, но презрение ее было безгранично, оно вонзилось прямо в мою кожу,словно репейник, что липнет осенью к одежде. Небо низко нависло над нашими головами. Мелкий дождь брызнул на траву ина ирисы. Мы поспешно поднялись и побежали по дорожке к беседке.

x x x

Пикник закончился весьма плачевно, но это не единственная причина, покоторой тот майский день оставил столь тяжкий осадок в моей душе. Вечером,перед самым "открытием подушки", на имя настоятеля пришла телеграмма изТокио, и ее содержание моментально стало известно всем обитателям храма. Умер Цурукава. В телеграмме коротко сообщалось, что он стал жертвойнесчастного случая; подробности мы узнали позднее. Накануне вечером Цурукавапошел в гости к дяде, который жил в Асакуса22, и там выпил вина, к чему былсовершенно не приучен. На обратном пути, возле самой станции, его наперекрестке сбил грузовик. Цурукава сильно ударился головой и скончался наместе. Потрясенная горем семья только на следующий день к вечеру догадаласьпослать телеграмму в храм Рокуондзи. Когда умер отец, глаза мои оставались сухими, но здесь я не могсдержать слез. Смерть Цурукава была в моей жизни событием куда болеезначительным, чем смерть отца. Хоть, сблизившись с Касиваги, я и отдалилсяот прежнего товарища, теперь, лишившись его, я понял, что с этой потерейоборвалась единственная нить, связывавшая меня с миром светлого и ясногодня. Я рыдал, оплакивая навек утраченные свет, день, лето... У меня не было даже денег съездить в Токио, чтобы выразитьсоболезнование семье погибшего друга. Учитель выдавал мне на карманныерасходы пятьсот иен в месяц. У матери и гроша за душой не было - раза два вгод она посылала мне по двести-триста иен, вот и все. Она и к дяде-то нажитье подалась только потому, что, расплатившись с долгами покойного отца,не могла прожить на жалкую префектуральную пенсию и те несчастные пятьсотиен, которые выплачивали ей ежемесячно прихожане. Меня мучил один вопрос: я не видел Цурукава мертвым, не присутствовална его похоронах - как я могу уверить свое сердце в том, что моего другабольше нет? Как сияла тогда белоснежная рубаха Цурукава, что обтягивалатрясущийся от смеха живот, весь в пятнах тени и солнца! Кто бы могпредставить, что тело и дух, предназначенные, нет, специально созданные дляяркого света, поглотит мрак могилы? Ни малейшего знака, намекающего навозможность преждевременной кончины, в Цурукава не было; казалось, емуневедомы ни тревога, ни горе. Смерть просто не могла иметь с ним ничегообщего! Может быть, именно поэтому так внезапно оборвалась его жизнь? Чемчище выведенная порода, тем меньше сопротивляемость болезням. Так, может, иЦурукава, состоявший из одних лишь чистейших частиц, не обладал защитойпротив смерти? Если моя догадка верна, то мне обеспечено исключительноедолголетие, будь оно проклято. Прозрачный мир, в котором жил Цурукава, всегда казался мне непостижимойзагадкой, и с гибелью моего приятеля загадка эта стала еще болееустрашающей. Грузовик на бешеной скорости наехал на прозрачный мир, словнона стену из тончайшего невидимого глазу стекла, и она рассыпалась на мелкиеосколки. То, что Цурукава умер не от болезни, прекрасно вписывалось в этуаллегорию; смерть в результате несчастного случая, чистейшая из всехсмертей, подходила к непревзойденной по чистоте жизненной конструкции моегоприятеля наилучшим образом. Один удар, одно-единственное мгновенноеприкосновение - и жизнь обернулась смертью. Стремительная химическаяреакция... Очевидно, лишь таким экстремальным способом мог этот необычный,лишенный тени юноша встретиться со своей тенью и своей смертью. Мир, в котором существовал Цурукава, наполняли светлые и добрыечувства, и я уверен, что в их основе лежало не ложное, приукрашенноевосприятие жизни. Ясная душа моего друга, не принадлежавшая этой жизни,обладала великой и гибкой силой, которая определяла все его мысли ипоступки. Было нечто бесконечно надежное в той уверенности, с которой онпереводил мои темные думы и чувства на свой светлый язык. Мое черное и егобелое настолько соответствовали друг другу, являли собой такую точнуюаналогию, что временами у меня закрадывалось подозрение: не может быть,чтобы Цурукава иногда не проникал в тайники моей души. Я ошибался! Егодушевное устройство было столь незамутненным, чистым и однозначным, чтопородило уникальную систему, по сложности и аккуратности своей почти неуступающую системе зла. Этот светлый, прозрачный мир, верно, давно быраспался, если бы его не поддерживало тело, не ведавшее усталости. Цурукавамчался по жизни вперед на полной скорости. И в это тело врезался грузовик. Теперь, когда не стало веселого лица и стройной фигуры, такрасполагавших к себе людей, я вновь задумался о магии видимой частичеловеческого тела. Как это странно, что внешняя форма одним своим видомможет оказывать на других столь сильное влияние, думал я. Душе стоит многомупоучиться у тела, чтобы обрести такую простую и действенную силуочевидности. Меня учили, что суть дзэн-буддизма - в мире чистой духовности,в отсутствии всякой формы. Истинное умение видеть заключено в знании, чтотвоя душа не имеет ни очертаний, ни границ. Но для того, чтобы разглядетьнечто, лишенное формы, надо, наверное, обладать сверхтонкой восприимчивостьюк очарованию, таящемуся в зримом образе. Разве смог бы человек, неспособныйс самозабвенной остротой чувствовать прелесть формы, увидеть и познатьотсутствие формы и всяческих границ? Существо, которое, подобно Цурукава,излучает свет самим своим присутствием, которое можно увидеть глазами ипотрогать руками, живет просто ради того, чтобы жить. Теперь, когда этогосущества больше нет, его четкая форма обратилась в очевиднейшую аллегориюотсутствия всяческой формы, его несомненная реальность превратилась вубедительнейший макет небытия, и поневоле возникает мысль: а не было ли исамо это существо всего лишь аллегорией? Ну вот, скажем, явная сочетаемостьи даже сходство Цурукава с майскими цветами - не означало ли оно всего лишь,что цветы эти будут весьма уместны, если их бросить в гроб человека,которому суждено скончаться внезапной майской смертью? Что ни говори, мне недоставало того уверенного символизма, которым былаисполнена жизнь Цурукава. Вот почему я испытывал в этом юноше такую нужду.Больше всего я завидовал одному: Цурукава удалось закончить свой жизненныйпуть, нисколько не утруждая себя тяжким бременем сознания своейисключительности или, по крайней мере, исключительности возложенной на негомиссии. Вот я ощущал себя не таким, как все, и это чувство лишало моесуществование символизма, возможности, подобно Цурукава, представлять собойаллегорию чего-то вне себя; жизнь моя утратила широту и сопричастность, яоказался обреченным на вечное, неизбывное одиночество. Как странно. Я не могчувствовать себя солидарным ни с кем и ни с чем - даже с небытием.

x x x

Опять настали дни полного одиночества. С той девицей я больше невстречался, с Касиваги мы теперь общались не так тесно, как прежде.Притягательность его образа жизни не стала для меня меньше, но я почему-тосчитал, что должен, хотя бы отдавая последнюю дань покойному Цурукава,попробовать бороться с чарами Касиваги, и какое-то время держался от негоподальше, пусть даже против желания. Матери я написал резкое письмо и прямопотребовал, чтобы она не появлялась в храме, пока не закончится моеобучение. Раньше я высказывал свое желание на словах, но мне казалось, что яне могу быть вполне спокоен на этот счет, если не напишу сурового письма. Всбивчивом ответном послании мать жаловалась мне, как тяжело ей работать наферме у дяди, давала разные немудрящие наставления, а в конце приписала:"Увидеть бы, как ты стал настоятелем Рокуондзи, а потом уже можно и померетьспокойно". Я прочел приписку с ненавистью и несколько дней ходил сам несвой. Даже в летние каникулы я не навещал мать. Я тяжело переносил зной идухоту - летом особенно сказывалась скудость монашеской пищи. Однажды в середине сентября по радио передали, что на город надвигаетсямощный тайфун. Кто-то должен был нести ночное дежурство в Кинкакудзи, явызвался добровольно. Мне кажется, именно в это время в моем отношении к Золотому Храмунаметилась едва заметная перемена. Не зачатки ненависти, нет - простопредчувствие, что рано или поздно наступит день, когда некая зреющая во мнесила не сможет больше уживаться с Храмом. Это ощущение явственно возниклоеще в памятный день пикника, но я страшился дать название зарождавшемусячувству. Однако моя радость по поводу того, что Золотой Храм будет целуюночь принадлежать только мне, была велика, и я не пытался ее скрыть. Мне вручили ключ от Вершины Прекрасного. Верхний ярус считался главнойценностью бесценного Храма. На стене, ровно в сорока двух сяку23 от земливисела картина, написанная императором Го-Комацу. По радио регулярно передавали сводки о приближении тайфуна, однаконичто в природе не предвещало урагана. Мелкий дождик, моросивший во второйполовине дня, кончился, небо очистилось, взошла полная луна. Обитателихрама, глядя на небо, говорили, что это затишье перед бурей. Постепенно обитель погрузилась в сон. Я остался наедине с Кинкакудзи.Оказавшись в темном углу, куда не проникал лунный свет, я вдруг испыталвосторг при мысли, что меня обволакивает тягучий и великолепный мракЗолотого Храма. Это ощущение постепенно охватило все мое существо, и я сталгрезить наяву. Меня вдруг осенило, что я очутился внутри того самого миража,который явился мне в парке Камэяма. Я был совсем один, Золотой Храм, абсолютный и всеобъемлющий, окутывалменя со всех сторон. Кто кому принадлежал - я Храму или он мне? Или же намудалось достичь редчайшего равновесия и Храм стал мною, а я стал Храмом? Часов с одиннадцати задул ветер. С карманным фонариком в руке яподнялся по лестнице и вставил ключ в дверь, ведущую в Вершину Прекрасного. Я стоял, опираясь на перильца верхнего яруса Кинкакудзи. Ветер дул сюго-запада. Небо пока не изменилось. В Зеркальном пруду, зацепившись заводоросли, сияла луна; кругом ни звука - лишь кваканье лягушек да трескцикад. Когда мне в лицо ударил первый резкий порыв ветра, по телу пробежалапочти чувственная дрожь. Дуло все сильней и сильней, это был уже настоящийшквал, и буря показалась мне предзнаменованием нашей общей с Храмом гибели.Моя душа находилась внутри Храма и внутри урагана. Кинкакудзи, стержень, накотором держался весь мой мир, стоял незыблемо в лунном свете под натискомбури; не было в нем ни ширм, ни занавесей - ничего, что могло бы затрепетатьпод напором ветра. И все же я не сомневался: могучий ураган, злая моя волязаставят Храм очнуться от вечного сна и содрогнуться, в самый миг гибелисорвут с него маску надменности. Было так. Я находился внутри Прекрасного, оно обволакивало меня со всехсторон, но вряд ли подобное слияние стало бы возможным, если б не безумная,могучая сила тайфуна. Точно так же, как Касиваги кричал мне: "Давай, давай,заикайся!" - я взывал к ветру, подгонял его, словно мчащегося во весь опорскакуна: "Сильней! Быстрей! Дуй во всю мочь!" Застонал лес. Затрещали ветви деревьев, что росли на берегу пруда.Ночное небо утратило спокойный чернильно-синий оттенок, замутилось тревожнойголубизной. Цикады, правда, не умолкли, но их теперь заглушал таинственныйсвист флейты ветра. Я смотрел, как по лику луны стремительно проносятся полчища облаков.Словно некая великая армия, двигались они с юга на север, появляясь из-задалеких гор. Облака шарообразные и плоские, гигантские и изорванные намелкие клочки. Все это воинство пролетало над Золотым Храмом, отчаянноторопясь куда-то на север. Мне послышалось, что вслед им несется крикзолотистого феникса, венчающего крышу. Ветер то ослабевал, то снова крепчал. Лес чутко прислушивался к урагану- тоже то успокаивался, то начинал шуметь и стонать. Отражение луны в прудупопеременно светлело и темнело, а временами собирало воедино своиразбросанные осколки и на мгновение озаряло поверхность воды. Жутко былосмотреть, как надвигаются с гор многослойные тучи, захватывая все небо вмощные свои объятия. Открывшаяся ненадолго прозрачная синь вмиг исчезла,проглоченная этим новым нашествием. Временами сквозь тонкую тучупроглядывала окруженная призрачным нимбом луна. Всю ночь небо ни на миг не прекращало стремительного своего бега.Однако ветер больше не усиливался. Я так и уснул, прикорнув возле перил. Аранним утром - тихим и ясным - меня разбудил старик служитель и сообщил,что, благодарение богу, тайфун обошел город стороной.