Выписки из дневника Курильщика

В Доме, на первый взгляд, ничего не изменилось. Подъемы и отбои как не соблюдались, так и не соблюдаются. Ночью стая увлеченно обсуждала каких-то «Иерихончиков», ко-торые «возвестят конец», а под утро Табаки разбудил всех, крича: «Вот он, я его поймал!» Когда включили свет, он сидел под столом с фонариком, а вокруг валялись осколки цветоч-ного горшка. Русалка ткет ковер или что-то вроде ковра. По цвету он похож на шахматную дос-ку. Перед сном это вязание вешается на стену, и Русалка спит под ним. По ее словам, та-кая паутина защищает от плохих снов, а по словам Сфинкса, она, наоборот, крадет сны и запутывает их в нерасплетаемые клубки. Горбач по-прежнему живет на дубе. А Лэри ночует на первом. Логи создали на пер-вом что-то вроде палаточного городка и «держатся наготове». То есть целыми днями обсуждают свои перочинные ножи и разрисовывают окрестные стены. О выпуске никто не говорит, но часто упоминают какой-то автобус. …«когда мы будем в автобусе», или «когда он приедет за нами», или что-нибудь про жизнь на колесах. Я так и не понял, что это за автобус и существует ли он на самом деле. Возможно, это такой оборот речи, чтобы не упоминать лишний раз Наружность. С того времени, как я не оценил его коллекцию по достоинству, Табаки называет меня или «дитя», или «эта молодежь». Иерихончики – это такие маленькие существа, которые не видны при электрическом свете, а солнца боятся, так что обнаружить их практически невозможно. С каждым днем в Доме их все больше, а перед самым выпуском они соберутся в огромном количестве и начнут вопить как резаные. Тут-то всем нам и конец придет – потому что Дом, понятное дело, рухнет. Табаки. «Объяснения прописных истин любопытствующей молодежи». Сегодня в Кофейнике я спросил висящего на стойке Рыжего, что означает его тату-ировка. Он был без майки, и я увидел у него на груди изображение человека с собачьей голо-вой. Хотел завести то, что Табаки называет светской беседой, и как всегда влип. Он ска-зал, что это Бог мертвых Анубис. «Скажем прямо, покровитель покойничков». Рыжий положил голову в сгиб локтя и отчего-то загрустил. Мне показалось, что он не совсем трезвый, хотя перед ним стоял только кофе. Все уставились на нас. Это было неприятно, и я поскорее отъехал от стойки. Но Рыжий вдруг встряхнулся, отлип от стойки и сцапал меня за рукав.– А я его Ангел в Верхнем Мире! Его хренов посланник, ясно тебе! – завопил он, дергая меня за одежду. Когда вокруг начали собираться любопытные, он отпустил меня и сбе-жал. По-моему, у него депрессия от передозировки зеленого. От того, что он не снимает зеленые очки. Прочел на стене: «Братья и Сестры, не валяйте дурака. ОН уже близко». Умник. «Ночью будет проведена очистная кампания. Тем, кто на третьем круге, явка необя-зательна». Свой Человек. Македонский сложил у себя под кроватью груду кастрюлек и чашек. До этого он це-лый час мыл их и протирал. – Пригодятся, – сказал он, когда я в третий раз заглянул под кровать. – Где пригодятся? – спросил я. – Да где угодно, – ответил Македонский и стянул одеяло пониже, прикрывая свой склад. Хотя о выпуске не говорят (автобусы и Иерихончики не в счет), близость его ощу-щается. Девушки, например, часто плачут. Глаза у них красные и опухшие, во всяком слу-чае, у тех троих, которых я вижу каждый день. Русалка живет в нашей спальне, Рыжая иногда приходит ночевать. Спица появляется по вечерам одолжить кофеварку для Логов. И все ужасно дерганые, так что с ними боишься заговаривать. Особенно Рыжая. Она вез-де таскает с собой древнего плюшевого медведя, у которого один глаз из стекла, а другой пуговичный. Если его щелкнуть, поднимется облачко душной, коричневой пыли и запахнет чем-то очень старым, так что сразу представится, что с ним играла еще ее прабабушка, и он уже тогда был не новый. Этого страшного мишку Рыжая вечно кладет рядом со мной, а если я прошу его убрать, глаза у нее делаются злыми и несчастными, как будто я смер-тельно ее обидел. В Доме траур. Начался ремонт, которым так долго всех запугивали. Всюду понаты-кали стремянок, и штукатурщики в комбинезонах соскребают со стен рисунки и надписи. Народ, не вынеся такого надругательства, разбежался по спальням. Чистить начали с ла-заретной площадки и потихоньку продвигаются к Перекрестку. Я выбрался поглядеть, на что это похоже. Вообще-то на что угодно, только не на наш коридор. Стены грязные и какие-то обскобленные, сплошь в шрамах. Светлее не стало, стало как-то унылее. «Крови! Я жажду крови!» – периодически вопит Табаки. Именно в тот момент, ко-гда о чем-нибудь задумаешься и расслабишься. Все пакуют рюкзаки. Носят их с собой в коридоры и обратно в спальни, распаковы-вают и опять собирают. Как на кого не взглянешь, он занят своим рюкзаком. Очень жарко. «Война с девушками» – это когда Шакал въезжает с криком: «Они! Опять!» – и все вскакивают, а потом опять садятся, вернувшись к своим делам. В это время группки мрачных девиц вваливаются в Кофейник и занимают его часа на два, чтобы потом с тем же грозным видом удалиться. Не совсем понятно, почему это называется войной и почему парни прячутся по спальням, уступая девушкам коридор, но при этом делают вид, что у них этот коридор отняли силой. Подозреваю, что все это придумано от скуки, такими как Лэри и Шакал, которым надо чем-то себя будоражить и запугивать. Штукатуры все замазали, подровняли и переместились на первый этаж. Стремянки и защитная пленка на полу остались. Говорят, завтра прибудут маляры. Лагерь Логов на первом временно свернут. Лэри вернулся в спальню. Логи теперь весь день торчат во дворе, потому что от вида коридоров им не по себе, а находиться в спаль-нях они уже отвыкли.– Я – на охоту, – говорит Табаки, выруливая утром из спальни. К подножке его Му-станга каждый день добавляется еще одна гирька, но рюкзак тяжелеет быстрее. Ездит Табаки, гремя и позвякивая, как скобяная лавка на колесах. – Он уже как Белый Рыцарь, – говорит Лорд. – Падает через каждые два-три метра. В конце концов покалечится. – Положимся на его везение, – говорит Сфинкс. – Не отнимать же у него рюкзак. Это будет похуже нашествия Иерихончиков. – Нет, конечно, – пугается Лорд. – Лучше уж тогда сразу в автобус. – Что за автобус такой? – спрашиваю я Лэри после завтрака. – Про который все кругом говорят. Он зевает, как крокодил, и уныло таращится. – Автобус? Да нет никакого автобуса, ты чего? Откуда бы он взялся? Просто бол-тают люди. Кто-то пошутил, а остальные подхватили. – И ты подхватил? Ты тоже все время о нем болтаешь. – Я? – он почему-то обижается. – Ничего я не подхватывал. Зачем мне это? У меня своих проблем хватает. – То есть тебе это ни к чему. Тебе и так хорошо. Лэри совсем мрачнеет. – Конечно, мне хорошо. Я – что? Мне скажут – автобус, я и сяду в него. – Сядешь в придуманный автобус? – не веря своим ушам, уточняю я. – Надо будет сесть – сяду, – Лэри нервно оглядывается и нагибается ко мне. Левый глаз его жутко косит. – Странные у тебя вопросы какие-то, Курильщик, – говорит он шепотом. – Не нра-вятся мне они, понятно? Ты лучше езжай своей дорогой, а то у меня дела. Не до тебя мне, понятно? Прочел на стене: «Непрестанно размышляя, открыл Закон Непротивления. За справ-ками обращаться в шестую с 3.00 до 3.05». Большой Брат. Ко мне подходит Крысенок Белобрюх и, стесняясь, просит написать о нем в «той своей тетрадке». – Зачем? – удивляюсь я. – Чтоб я там тоже был. Смотрит умоляюще, щеки вымазаны шоколадом, сам как будто лет на пять младше, чем все здешние. – Слушай, а вообще-то сколько тебе лет? – спрашиваю я его. – Шестнадцать, – говорит Белобрюх, сразу мрачнея. – Ну и что? – Зачем тебе нужно быть в моем дневнике? Только честно. – Это мой первый круг, – признается он убитым тоном. – Я должен фиксироваться, где только смогу, а не то вылечу. – Куда? – я уже почти завываю. – Куда ты вылетишь?! Белобрюх глядит на меня с ужасом и пятится. Я еду на него, а он, видно, не понима-ет, что только для того, чтобы извиниться, потому что разворачивается и улепетывает со всех ног, не оглядываясь, и никакие мои «постой!» и «эй!» на него не действуют. Сфинкс говорит, что если я буду пугать малолеток, он надает мне по шее. «Это он меня напугал, а не я его». Утром просыпаюсь от какой-то возни у окна. Открываю глаза и вижу, что все сгру-дились у подоконника. Что-то обсуждают, спорят и кричат. – Говорю вам, это Соломон и Дон вернулись! – орет Шакал. – С отрядом мстителей-единомышленников! Вот увидите, я угадал! – А я вот считаю, что это люди из соседних домов, – высказывает предположение Лэри. – Явились требовать, чтобы Дом поскорее сносили. Устали уже ждать. – Да нет же, это точно чьи-то родители! – волнуется Рыжая. – Только родители способны на такое. – Ты думаешь, там могут быть наши бабушки? – с ужасом спрашивает Слепой. Он тоже торчит у подоконника, но наружу, конечно, не высовывается. – Почему именно бабушки? – удивляется Рыжая. – Что там такое? – кричу я. – Что случилось? Ко мне оборачивается только Сфинкс. – Там палатки. Возле самого Дома, – объясняет он. – Четыре штуки. – Кемпинг! – орет Табаки, повисший на оконной решетке. – Целый кемпинг мстите-лей! Я начинаю одеваться. Почему-то в страшной спешке. На подоконник мне не взо-браться, даже если с него все слезут, но я все равно веду себя так, как будто сейчас вста-ну, растолкаю всех и тоже посмотрю. Единственный, кто остался на кровати, кроме меня, – Лорд. Курит и делает вид, что ему на все наплевать. – Бабушки как раз вряд ли поселились бы в палатках, – говорит Рыжая. – Мне так кажется… Рыжая стоит на подоконнике в полный рост, в куцей маечке на бретельках и в тру-сах. Майка не дотягивает до пупка, а трусики у нее ярко-красные, под цвет волос. Под мышкой зажат пыльный мишка. Я соображаю, что Лорду это вовсе не нравится. Что он потому сидит такой мрачный, что Рыжая торчит в окне полуголая, хотя ему бы лучше порадоваться, что не совсем голышом. Она и без майки бы там запросто встала, уж я-то знаю. – У Слепого паранойя, – хихикает Табаки. – В последнее время ему везде мерещатся чьи-нибудь бабушки. Он просто потерял из-за них покой. – А почему не дедушки? – спрашивает Русалка. – Интересно, когда они вылезут наружу? – говорит Лэри. Я уже одет и подползаю к краю кровати, поближе к ним. Не посмотреть, так по-слушать. Македонский, заметив мой интерес, подходит к кровати. – Хочешь поглядеть? Ползи к окну, я тебя подсажу. – Не надо, – говорю я. Пока я ползу к окну, Русалка с него слезает. Она в мужской пижаме, которая велика ей размера на три. Рукава она подвернула, но штанины болтаются, как у клоуна. Рыжая, держась за решетку, протягивает мне руку и втаскивает наверх, почти без помощи под-талкивающего снизу Македонского. И вот я наконец их вижу. Четыре палатки. Две защитного цвета, одна оранжевая и одна тускло-синяя. Стоят они действительно вплотную к сетке, как будто Дом вырастил их на себе за ночь, как грибы. – Мне кажется, это экстремалы из шестой, – задумчиво говорит Сфинкс. – Может, Черный решил начать приучать их к наружности. Поэтапно. – Пойдем во двор? – кричит Рыжая. – Поглядим на них вблизи? – А завтрак? – возмущается Шакал. – Вы все совсем уже перестали завтракать. Мне одному в столовой скучно! Я смотрю на палатки дольше всех, потому что последним их увидел и потому что не могу слезть. Всем уже надоело обсуждать это явление, и через некоторое время я остаюсь на подоконнике один. Македонский, снимая меня, старательно отворачивается от окна. – Ты чего? – спрашиваю я его. Он пожимает плечами. – Так. Неинтересно. Почему-то я ему не верю.В коридоре все дружно мрачнеют и надевают темные очки. Стены уже не страш-ные. Они теперь светло-кремовые, ровные и чистенькие. Вот только ужасно воняет крас-кой. – Мы теперь как продолжение Могильника, – сокрушается Лэри. – Как жить? Остальные помалкивают. Во дворе собралось уже пол-Дома. Многие в пижамах. Становится ясно, что Сфинкс, во всяком случае, ошибся. Псы шестой здесь не при чем. Им так же не терпится выяснить, кто прячется в палатках, как всем остальным. Даже Братья Поросята здесь, сидят ряд-ком, сдвинув коляски, и глазеют, с одинаково приоткрытыми ртами. К сетке, правда, ни-кто не рискует приблизиться. Наконец, полог одной из палаток откидывается, выпуская троих. В мешковатых комбинезонах защитного цвета. Бритых наголо. С пустыми глазами, один в один, как у медведя Рыжей. Желания познакомиться с ними ни у кого не возникает. Наоборот, все, кто стоял ближе к сетке, отходят от нее подальше. Когда через пару минут я оглядываюсь, мне кажется, что во дворе нас стало намного меньше. Один из палаточников прижимается к сетке, изобразив на лице улыбку. Я на пре-дельной скорости откатываюсь к крыльцу и, только уперевшись колесами в лестницу, по-нимаю, что еще никогда в жизни еще не ездил задом наперед так быстро. Лэри обгоняет меня и взлетает вверх по ступенькам. – Пустая шкура! – бормочет он на бегу. – Пустая шкура! Логи один за другим скрываются в дверях. Палаточник просовывает сквозь ячейки сетки пальцы и что-то говорит. Продолжая улыбаться. Лучше бы он этого не делал. Легче было бы смотреть, как это делает медведь Рыжей. Двор стремительно пустеет. Мимо меня проезжают Братья Поросята, и каждый задевает мою коляску, потому что я торчу под самой лестницей. Потом пробегают Зебра и Мертвец, толкая перед собой зареванного Слона, и чуть не переворачивают. Одним из последних беглецов оказывается Шакал. – Чего они хотят? – спрашиваю я его. – Кто они такие? – Пустые шкуры, – отвечает он деловито, разматывая веревку с абордажным крю-ком. – Ищут того, кто, как им кажется, их заполнит. – Я ничего не понял! – кричу я ему, но он уже на крыльце, яростно обсуждает что-то с Рыжим и не слышит меня.