КУРИЛЬЩИК Проблемы тлей и необученных бультерьеров

Инструкция по выживанию колясника в быту Пункт I Следует избегать любых упоминаний наружности в разговорах, за исключе-нием ситуаций, когда она упоминается: А) вне связи с говорящим; В) вне связи с собеседником; С) вне связи с кем-либо из общих знакомых. Не приветствуются упоминания наружности в настоящем и будущем вре-мени. Прошедшее время позволительно, хотя, опять же, не рекомендуется. Упоминание наружности в будущем времени в связи с собеседником являет-ся тяжким оскорблением последнего. Разговор двоих в этом ключе – легкая форма извращения, допустимая лишь между близким людь-ми-состайниками. «Блюм» № 7. РЕЦЕПТЫ ОТ ШАКАЛА– Вы ведь живете взаперти. В замкнутом пространстве, понимаешь? Вы повернуты на самих себя и на это место, как невылупившиеся цыплята. Я думаю, от этого все ваши из-вращения. – Извращения? – Сфинкс кашляет, дым вырывается у него из ноздрей и между зуба-ми. – Что ты имеешь в виду? Курильщик колеблется. – Так… разное… – Выскажись, – предлагает ему Сфинкс. – Извращения – это неслабо сказано. Хотелось бы понять, что ты имел в виду. Курильщик с мрачным видом дергает бусину на свитере. Этот серо-зеленый свитер связал для него Горбач. Вокруг ворота и манжет – стеклянные бусины со зрачками, какие носят от сглаза. – Ты понимаешь, – говорит он, поднимая взгляд на Сфинкса. – Прекрасно понимаешь. – Допустим, что да. Допустим, мне просто хочется, чтобы ты подтвердил мои догадки. Курильщик отводит взгляд: – Я имел в виду ваши игры. Ночи, сказки, драки, войны… извини, но все это не ка-жется мне настоящим. Я называю это играми. Даже… даже когда они плохо кончаются. – Ты опять о Помпее? – морщится Сфинкс. – И о нем тоже. Но не только, – торопливо добавляет Курильщик. – Это мог быть и не Помпей. Ну хорошо, пусть будет он. Тебе не кажется, что это слишком – зарезать кого-то только за то, что он хотел считаться здесь самым крутым? В этом маленьком, затхлом мир-ке… пожалуйста, Сфинкс, не смотри на меня так! Ведь я прав! Никакое вожачество того не стоит. Они одни в опустевшей столовой. Стулья отодвинуты от заставленных грязными та-релками столов, скатерти пестрят соусными пятнами и хлебными крошками. Дверь в кори-дор приоткрыта. Сфинкс, раскачивается, откинувшись на спинку стула. – Пойми, Курильщик, – говорит он, стараясь не смотреть в раскрасневшееся лицо со-беседника. – То, что для тебя ничего не значит, для кого-то – все. Почему ты не можешь в это поверить? – Потому что это неправильно! – чуть не кричит Курильщик. – Вы слишком умные, чтобы жить, закрыв глаза! Чтобы верить, что с этого здания все начинается и им же закан-чивается! В проеме кухонной двери появляется пожилая женщина и смотрит на них, поджав гу-бы. Сфинкс перестает раскачиваться на стуле, придвигается вместе с ним к столу и акку-ратно опускает зажатый в зубах окурок на край тарелки. – Это вопрос свободы, – говорит он. – О которой можно спорить бесконечно с пере-рывами на чай, сон и празднование юбилеев. Ты к этому готов? Вот скажи, к примеру, кто свободнее – бегущий по саванне слон или тля, сидящая на листе все равно какого растения? Курильщик не отрывает взгляд от дотлевающего на тарелке окурка. – Дурацкий пример. Оба не обладают разумом. Мы говорим о людях. – Это слон-то не обладает? – удивляется Сфинкс. – Ладно. Пусть так. Оставим живот-ный мир. Можешь, кстати, загасить мою сигарету, если она так тебя нервирует. Возьмем за-ключенного и президента… Курильщик морщится: – Не надо! Умоляю, только не доказывай мне, что узник более свободен. Это все слова. Если тебе хочется отождествлять себя с преступником или с тлей… – Я просто пытаюсь объяснить… – Сфинкс смотрит через плечо Курильщика на ку-хонную дверь, из которой только что вышла посудомойка, решительно толкающая перед собой столик на колесах. – Но, кажется, я зря сотрясаю воздух. Ты меня не слушаешь. Каж-дый сам выбирает себе Дом. Мы делаем его интересным или скучным, а потом уже он ме-няет нас. Ты можешь согласиться со мной, а можешь не соглашаться. Это тоже будет в сво-ем роде выбор.– Ничего я не выбирал! – возмущается Курильщик. – Все выбрали за меня. Еще до то-го, как я сюда попал! Выбрали группу, а значит, сделали меня Фазаном. Моего согласия ни-кто не спрашивал! Попади я во вторую, должен был бы приноравливаться к Крысам. К их дурацкому имиджу, который они себе выбрали до меня и без меня. Это ты называешь сво-бодой? – Ты же так и не сумел стать приличным Фазаном. – Но я пытался! – Если бы пытался – стал бы. Ты просто не захотел. И сделал свой выбор. – Между прочим, это и твоя вина, что я им не стал! – запальчиво восклицает Куриль-щик. – Это ты испортил мне репутацию. Сфинкс смеется: – И ты жалеешь? – Нет, но… – Курильщик случайно макает локоть в тарелку с остатками обеда и брезгливо от нее отстраняется. – Я не жалею. Но не тебе после всего этого рассуждать о свободе выбора, – невнятно заканчивает он, вытирая рукав салфеткой. Сфинкс с интересом наблюдает за ним. – Слушай. Сейчас ты не в первой и не во второй. Что же тебя так мучает? Какую роль вынуждаем играть тебя мы? – Быть похожим на вас! – Разве мы так похожи друг на друга? Курильщик отбрасывает скомканную салфетку. – Ты даже не замечаешь! Даже не чувствуешь, как вы похожи. От этого просто жуть берет! Сфинкс смотрит на него с насмешливым удивлением. – Мы похожи? Ну не скажи. Я вот считаю, что между мной и Черным мало общего. Так мало, что мы практически не в состоянии общаться. Еще я чувствую, что ты почему-то решил перенять его взгляды на все, что нас окружает. Так что теперь мне трудно общаться и с тобой. Курильщик улыбается: – Понятно. Выговор за общение с белой вороной, так? – Кто это белая ворона? – изумляется Сфинкс. – Уж не Черный ли? – Он самый. Тот, кто не разделяет ваших взглядов. Нежелательный элемент. Сфинкс весело хохочет. – Черный? Не смеши меня, Курильщик! Если он в чем-то и расходится с большин-ством, так только в вопросе своего статуса. – С ним всегда можно поговорить о наружности, – возражает Курильщик. – А больше ни с кем. – Ну да, – соглашается Сфинкс. – Нужна же ему какая-нибудь фишка. Желательно та-кая, чтобы действовала на нервы окружающим. Но ты не обольщайся. Он здесь с шести лет. Наружность для него – такое же абстрактное понятие, как для Слепого. Он знает ее только по книгам и фильмам. – Но он ее не боится. – Он сам тебе сказал? Сфинкс встает. – Хватит. Закончим этот разговор. Если бы ты так не зацикливался на том, что тебя никто не понимает, может, у тебя хватило бы сил понять других. Если бы ты поменьше об-щался с Черным, это пошло бы тебе на пользу. Если бы эта суровая женщина не приближа-лась к нашему столу так неотвратимо, я бы сказал еще что-нибудь умное. Если бы эта дверь вела не в коридор, то вела бы еще куда-нибудь… Он подходит к двери, толкает створку плечом и, не оглядываясь, выходит. Расстроенный Курильщик выезжает следом. Черный сказал: «Попробуй поговорить с ним серьезно, и увидишь, как он начнет ви-лять. Ты с этим просто не сталкивался. Но я-то знаю». В тяжких сомнениях – можно ли считать, что Сфинкс вилял? – Курильщик ищет его взглядом. Но Сфинкс уже растворился среди тех, кто шел и ехал ему навстречу. Можно ли считать, что он вилял? Бессонная ночь щиплет веки, выкуренные сигареты скребут горло. Сфинкс шагает быстро. На выходе из вестибюля он останавливается и ищет глазами белесое пятно на паркете. Когда-то оно бросалось в глаза. Теперь стерлось. И не заметишь, если не знать, что оно все еще там. Сфинкс прислоняется к стене. Видел бы ты, Курильщик, что сотворили они, когда пришло их время. Если бы ты это видел, то на весь остаток жизни здесь заткнулся бы о наружности, о запертых дверях и о скорлупках с цыплятами. Если бы ты только видел… – Мальчик! – окликает Курильщика угрюмая женщина в переднике. – Пожалуйста, никогда не кури в столовой. И назови свою фамилию. Я сообщу о твоем поведении дирек-тору. Курильщик оборачивается. Старуха держит двумя пальцами крошечный окурок. Оставленный Сфинксом. Ку-рильщик пристально смотрит на окурок. Она что, специально выжидала, пока я отъеду по-дальше, чтобы орать на весь Дом? Головная боль схватывает клещами. – Фамилия! – настаивает узкий рот, похожий на щель. – Раскольников! – кричит ей в ответ Курильщик. Удовлетворенно кивнув, женщина скрывается в дверях столовой. Курильщик едет дальше, размышляя о том, осмелилась бы она подобным же образом угрожать Сфинксу, и почему ничего не было сказано, пока они сидели там вдвоем. Проезжая мимо Кофейника, где сидят цепенеющие в клубах дыма Логи, он видит Лэ-ри, машущего ему рукой от стойки, и въезжает внутрь. – Чего это вы застряли в столовой? О чем секретничали? – Конь ковыряет в ухе зато-ченным ногтем мизинца. – Скажи, Лэри, кто, по-твоему, свободнее: бегущий по саванне слон или тля, сидящая на листе все равно какого растения? Лэри чешет грудь под многочисленными гайками и крестами: – Откуда я знаю, Курильщик? Наверное, орел, который надо всем этим делом порхает. А зачем тебе? – Орлы не порхают, – вмешивается Пузырь из третьей. – Они парят. Бороздят небо. Имеют его по-всякому. – Сам дурак, – огрызается Лэри. – Не знаешь – не говори. Это корабли бороздят моря. И плуги землю. Логи в черных жилетках дружно вздыхают. Курильщик едет по коридору. Видит плакат в траурной рамке: «Помянем Ара Гуля, нашего почившего брата. Вечер памяти усопшего. Кл. комната № 1. Стихи, песни, посвя-щения. Всех, кто его знал и любил, просим явиться в 1-ю 28 числа в 18:00». Перед Курильщиком возникает мучнисто-белое лицо с лошадиными зубами и зануд-ный голос, тянущий бесконечную фразу о вреде курения и о болезнях, возникающих в связи с этой вредной привычкой. Всех, кто знал и любил… А кто знал и ненавидел? Из-за плаката выглядывает тупорылое личико Фазана Нуфа. – Ты приходи, – говорит он. – Тебя приглашаем отдельно. Нуф держит плакат за деревянные ручки. Плакат на картонной основе слишком тяжел для него, но он горд данным ему поручением и сияет от счастья. – Приглашаем, как человека, который его знал. Хотя ты теперь и из другой группы. Можешь сказать о нем речь. Приходи. – А может, все-таки, «приезжай»? – не удерживается Курильщик. Личико Нуфа злобно сморщивается. – Ну и мерзкий же ты тип. Не зря тебя поперли…Он вскрикивает и роняет плакат. Нагибается и, подхватив его за край, быстро отъез-жает. Плакат стучит по паркету болтающимся древком. Курильщик задумчиво разглядывает свой кулак. На костяшках розовая ссадина. Он облизывает ее. К чему пытается привлечь внимание обсуждаемый? К своей обуви, казалось бы… афиширует свой недостаток, тычет им в глаза окружающим. Этим он как бы подчерки-вает нашу общую беду… Курильщик начинает смеяться. Очень тихо. Кругом одни пят-нышки, тля покрывает листья, все листья в тле, листья, деревья, леса… Он смеется. Едет дальше. Приходи. На чем? Приди на колесах, но не упоминай об этом… «Послание», – предупреждает стена. Курильщик останавливается его прочесть. МАЛЬЧИКИ, НЕ ВЕРЬТЕ, ЧТО В РАЮ НЕТ ДЕРЕВЬЕВ И ШИШЕК. НЕ ВЕРЬТЕ, ЧТО ТАМ ОДНИ ОБЛАКА. ВЕРЬТЕ МНЕ. ВЕДЬ Я СТАРАЯ ПТИЦА. И МОЛОЧНЫЕ ЗУБЫ СМЕНИЛА ДАВНО. ТАК ДАВНО, ЧТО УЖЕ И НЕ ПОМНЮ ИХ ЗАПАХ. Мысленно с вами всегда. Ваш Папа Стервятник  Деревья, шишки… Старая Птица с зубами – это больше похоже на птеродактиля! В спальню Курильщик въезжает, истерично хохоча. – Какой это к черту лист! – кричит он Сфинксу. – Это даже не саванна! Тля, слоны и зубастые птеродактили! В какой такой саванне их вместе встретишь? Сфинкс смотрит удивленно. Курильщика вытаскивают из коляски и кладут на кровать. Он смеется все тише, потом просто лежит, рассматривая потолок. Ему на лоб плюхается мокрая тряпка. Пахнущая кофейными лужицами. До меня ей, наверное, вытерли стол. – Что с тобой, Курильщик? Он молчит, нюхая тряпку. – У него осенняя депрессия. Пройдет. – Или не пройдет. – Тоска по дому, – вздыхает Шакал. – По родильным стенам. Хотя я, кажется, неверно выражаюсь. – Осознал, что он отброс общества, – глубокомысленно изрекает Горбач. – Это было как удар молнии, озаривший всю его жизнь. Бац – и его подкосило. – Вы нарочно так себя ведете? – спрашивает Курильщик. – Чтобы меня стошнило? Тряпка сползает ему на нос. Слепой тренькает на гитаре, свесив волосы на струны. – Мальчики, не верьте, что в раю… – дружно затягивают Табаки со Сфинксом. – Нет деревьев и шишек! – хрустально взмывает к потолку голос Горбача. – Не вееерьтеее!.. Курильщик зажмуривается. Кровать прогибается под тяжестью опустившегося рядом Черного. Он краснее обыч-ного и тяжело дышит. Он пьян. Курильщика это нервирует. – Ну, что, я был прав? – спрашивает Черный. Курильщик садится. – Не знаю, – говорит он. – Ничего не знаю. – Прав в чем? – интересуется Табаки. – Кто и в чем был прав? Черный смотрит на Сфинкса. – Спорим, вы говорили долго, но он так ничего и не сказал. Он это умеет. Может бол-тать часами, а потом не вспомнишь о чем, хоть убей. Курильщик опять ложится. Он надеется, что если лежать неподвижно, голова переста-нет болеть. К нему подходит Горбач и трясет гигантским вязаным носком в полоску. – Эй, Курильщик, здесь будут новогодние подарки. Что бы ты хотел? Надо опреде-литься с этим заранее, может, придется делать заказ Летунам. – Ходячие ноги, – отвечает за Курильщика Черный. – Влезет в твой праздничный мешок то, что ему по-настоящему нужно? Горбач хмуро моргает: – Нет, – говорит он. – Это не влезет, – и отходит. Курильщик ощущает неловкость. Все смотрят на них с Черным. Не осуждающе, а ско-рее устало, как будто они до смерти всем надоели. Оба. И хотя Черный только что сделал то же самое, что он сам чуть раньше проделал с Нуфом, Курильщику становится неловко и хо-чется как-то от этого отмежеваться. – Не надо, Черный, – просит Курильщик. – Плевал я на все эти заморочки, – говорит Черный. По тону чувствуется, что он за-велся. – На все эти табу. Об этом нельзя, о том нельзя… Я буду говорить, о чем захочу, яс-но? Это последний год для страусов с упрятанной в песок башкой. Им осталось держать ее там каких-то шесть месяцев, но ты посмотри, Курильщик, ты только посмотри, как они об-сираются, когда кто-то осмеливается об этом заговорить! Гробовая тишина после слов Черного пугает Курильщика, но и вызывает в нем неожиданное злорадство. Горбач комкает полосатый носок, и лицо его медленно заливает краска. Табаки в радужном балахоне застыл столбиком, за щекой – непроглоченный кусок. Слепой – пальцы на струнах гитары, сами, как струны – лица не видно… Сфинкс на спинке кровати, как на насесте, с закрытыми глазами… – Тот о цыплятах, этот о страусах, – бормочет Сфинкс, не открывая глаз. – Даже мета-форы одинаковые. – Заткнись, пожалуйста, – говорит Черный, тяжело дыша. – Не делай вид, что не обос-сался. Ты такой же, как они! – Да уж не как ты, слава богу, – вздыхает Сфинкс. – Знаешь что, если ты закончил да-вить нам на психику… – Ну нет, – пьяно ухмыляется Черный. – Я еще и не начинал. Это было так… вступле-ние. Хотел дать Курильщику на вас полюбоваться. А как вы… – приступ беззвучного смеха мешает ему говорить, – а как вы все дружно сделали стойку, а? С ума сойти!.. Он вытирает выступившие на глазах слезы. – Что ты пил, Черный? – с ужасом спрашивает Горбач. – Ты как себя вообще чув-ствуешь? Табаки делает судорожные глотательные движения, пытаясь справиться с застрявшим в горле куском булки. – Прекрасно! – Черный вскакивает, демонстрируя широкую улыбку. – Я прекрасно се-бя чувствую! Курильщик немного отодвигается. Черный хватает его за плечо и, обдавая запахом перегара, громко шепчет в ухо: – Ты видел? Нет, скажи, ты их видел? – Видел, видел, – морщится Курильщик. Хватка у Черного железная. – Я все видел, Черный. Успокойся, пожалуйста. – Видел, да? – встряхивает его Черный. – Ты это запомни! Мы еще ими полюбуемся в день выпуска. Вот когда можно будет сдохнуть со смеху! Курильщику не до смеха. Он вскрикивает, когда Черный усиливает хватку и, шипя от боли, пытается разжать его пальцы. – Отпусти, Черный! Пожалуйста! Черный отпускает его, и Курильщик со вздохом облегчения валится на спину. – Ладно, что там выпуск! В наружности я бы хотел их встретить, вот где! Хоть пару минут полюбоваться. Потому что я их там себе не представляю, не получается у меня, по-нимаешь? Пробую представить – и не могу. Черный стоит зажмурившись. – Может, я перевел бы кого-нибудь через дорогу, – бормочет он. Слепой, угадав в мечтах Черного себя, усмехается. Горбач вертит пальцем у виска. – Придержал бы свою собаку, если бы она на кого-то из них набросилась…Табаки, справившись наконец с застрявшей в горле булочкой, разражается возмущен-ным визгом: – Что еще за собака? Какая-такая собака? Откуда она взялась? Мало того, что ты шляешься где-то в наружности, выискивая бывших состайников, и перетаскиваешь их с тротуара на тротуар, так у тебя при этом еще какая-то собака! Она что, натаскана нас отыс-кивать? Науськанная, да? Даешь ей понюхать заныканные у нас носки, а потом говоришь: «Фас, моя крошка»? Этой поганой, поганой… – Бультерьерихе, – шепотом подсказывает ему Сфинкс. – Да! Этой бультерьерихе, этой охотнице за черепами! Этой мерзкой твари! Дерьмо какое! – Уймись, Табаки, – смеется Слепой. – Он же сказал, что придержит ее. Меня вот угрожают перетащить через дорогу, не спросив согласия, – я и то не жалуюсь. Хотя, может, у меня все имущество на этой стороне останется. И мисочка для подаяния, и табличка «По-дайте бедному слепому». – Придержит? – с горящими глазами выкрикивает Табаки. – Придержит? Ха! Да этих булей нипочем не удержать, если им что втемяшилось в их тупую башку. Они же невменя-емые! А эта еще будет специально натасканная, представляете? – Но ведь и Черный у нас не слабак, согласись, – качает головой Сфинкс. – К тому же это будет его псина, его радость и сладкая девочка. Они будут вместе охотиться, вместе завтракать… – Заткнитесь, придурки! – кричит Черный. – Шуты гороховые! – Так и вижу, как они прогуливаются по утрам. Он – в сером пальто в клеточку и она – отрада холостяка – в серой попонке. У него в кулаке старый носок Слепого… в пакетике, чтобы запах не выветрился… они вышли на ежедневную охоту… – Заткнись! Да вы уже обоссались на самом-то деле! – Еще бы не обоссались, – хмурится Сфинкс. – Мы просто в ужасе, ты уж поверь. От одного вида твоей собаки… – Этой безбожной уродины, – встревает Табаки. – Особенно, когда ее не видишь, – не отстает Слепой. – Эти ее кривые ноги… – И пиратский прищур… – И ошейник с шипами… Ой-ой-ой! – И серая попонка! – Оставьте мою собаку в покое! Вопль Черного тонет в общем хохоте. Сфинкс сползает со спинки кровати и валится на пол. – Кретины! Идиоты! Черный встряхивает общую кровать, с рычанием переворачивает ее и, путаясь в соб-ственных ногах, выбегает из спальни. – Шизофреники! Жалкие ублюдки! – доносится из прихожей. Что-то с грохотом пада-ет, отмечая траекторию его бегства. – Швабра и ведро с грязной водой, – шепчет Македонский, бережно выуживая Ку-рильщика из-под матраса. Сфинкс раскидывает ногой одеяла и переворачивает подушки: – Если он убил магнитофон, пусть лучше не возвращается. Я его самого прикончу. – Как он нас из-за этой ублюдочной собаки! – радостно орет Табаки, ползая среди осколков. – Чуть всех не раздавил! Вот это сила! Вот что я называю – гордый хозяин! Курильщик держится за голову, с удивлением отмечая, что она отчего-то перестала болеть. Он тоже не сдержал смех, и теперь ему не по себе. Как будто этим он предал Черно-го. Одинокого, взбешенного Черного, которого так мастерски довели. Интересно, заметил ли он, что Курильщик тоже смеялся? Горбач и Македонский переворачивают кровать на место и принимаются собирать вещи.– А вообще-то… – задумчиво говорит Горбач, – вообще-то бультерьеры очень муже-ственные и преданные животные. – Кто же спорит? – спрашивает Слепой. Горбач пожимает плечами: – Не знаю. Мне как-то показалось, что вы их недолюбливаете. Табаки разражается счастливым кудахтаньем. Магнитофон орет в полную громкость, и Слепой поспешно приглушает звук. – Уцелел. Повезло Черному. Сфинкс передергивает плечами, чтобы пиджак сел правильно. На щеке его налипли чаинки, ворот рубашки стал коричневым. Курильщик ощупывает шишку на лбу. Должно быть, от нее и прошла головная боль. – Кстати, а с чего вы взяли, что снаружи у Черного будет обязательно бультерьер? – спрашивает он Сфинкса.