ДОМ Интермедия

Дом – это стены и стены осыпающейся штукатурки… Узкие переходы лестничных маршей. Мошкара, танцующая под балконными фонарями. Розовые рассветы сквозь марлевые занавески. Мел и замусоренные парты. Солнце, таю-щее в красной пыли дворового прямоугольника. Блохастые собаки, дремлющие под скамейками. Ржавые трубы, перекрещивающиеся и свивающиеся в спирали под треснувшей кожей стен. Неровные ряды детских ботинок со скошенными носами, выстроенные вдоль кроватей. Дом – это мальчик, убегающий в пустоту коридоров. Засыпающий на уроках, пятнистый от синяков, состоящий из мно-жества кличек. Головоног и Скакун. Кузнечик и Хвост. Хвост Слепого, не от-стающий от него ни на шаг, наступающий на его тень. К входящему Дом пово-рачивается острым углом. Это угол, об который разбиваешься до крови. Потом можно войти. Их было тринадцать. Их называли «безобразием», «сворой» и «молокосо-сами». Они были категорически не согласны с последним прозвищем. Сами они называли себя стаей. Как у всякой стаи, у них был вожак. Вожаку уже исполнилось десять. Он носил кличку Спортсмен, был бело-кур, розовощек, голубоглаз, на голову выше остальных, если не считать Слона. Он спал на взрослой кровати, и у него не было ни видимых увечий, ни тайных болезней, ни прыщей, ни комплексов, ни страсти к коллекционированию – ни-чего из того, что было у каждого из них. Для Дома он был слишком хорош. Хромых близнецов Рекса и Макса называли Сиамцами, отдельных кличек у них не было. Длиннолицые, костлявые и желтоглазые, с тремя ногами на двоих, одинаковые, как две половинки лимона, неразлучные и неразличимые – две во-роватые тени с карманами, набитыми ключами и отмычками. Проникающие в любую дверь. Уносящие все, что лежит без присмотра. Лохматый Горбач любил военные марши и мечтал стать пиратом. Летом он чернел, превращаясь в сутулого вороненка, и находил на себе насекомых. Соба-ки чуяли его нежность издалека и сбегались принять ее. От его рук пахло пси-ной, а в карманах он прятал хлеб и колбасу для четвероногих друзей. Зануда и Плакса были неразлучны, как Сиамцы, но внешне отличались. Плакса с бледными глазами навыкате смахивал на нервного богомола. Глубоко посаженные глазки Зануды делали его похожим на крысенка. Оба страдали дислексией и увлекались коллекционированием. Они собирали гайки, болты и шурупы, перочинные ножи и этикетки от бутылок, а вершиной их достижений была уникальная коллекция отпечатков пальцев. Кролик был альбиносом, носил привязанные к ушам темные очки и тяже-лые ортопедические ботинки. Он всегда знал, какая река где течет и куда впада-ет. Он знал множество городов с непроизносимыми названиями, мог перечис-лить их главные улицы и сообщить, как попасть с одной на другую. Он знал, где что производят и как это отражается на бюджете страны-производителя. Знания Кролика ценили многие, но мало кто его за них уважал. Передние зубы выдава-лись вперед, делая его похожим на грызуна. Им он и был обязан своей кличкой. Красавица – невозможно красивый черноглазый мальчик – стыдился своих рук и ног и всегда молчал. Руки и ноги его не слушались. Ноги несли не туда, куда он хотел идти, руки роняли то, что он хотел удержать. Он часто падал и был покрыт синяками, которых тоже стыдился. Круглоголовый Пылесос был помешан на сокровищах. Он находил их по-всюду. То, что было сокровищем для Пылесоса, другие назвали бы мусором. За девять лет жизни Пылесос скопил много всего, заполнив двенадцать тайников и один чемодан, и теперь, помимо поисков сокровищ, занимался их ежедневным переучетом. Кудрявый Пышка был толст и нахален, любил наряжаться и придумывать себе красивые одеяния. Гардероб его занимал много места и нервировал окру-жающих. Нос Пышки терялся в щеках, а щеки – в плечах. Воспитательницы его обожали и называли Купидончиком. Крючок был согнут зловредной болезнью и ходил боком. Голову его под-держивал гипсовый ворот. Это не мешало Крючку быстро бегать. Крючок кол-лекционировал бабочек и летом, в разгар охотничьего сезона, не расставался с сачком и банкой с марлевой крышкой. Слон был огромен, застенчив и робок. Он носил резиновые игрушки в кар-манах комбинезона и плакал, если его оставляли одного. На голове Слона рос белый пух. Он считался в стае самым маленьким, хотя мало кто доставал ма-кушкой до его подбородка. Пузырь, по общему мнению, был не совсем нормален. Всегда и всюду на роликах. Уши его ловили ветер, полнота спасала при столкновениях. Сам он называл себя Вольным Вихрем и боялся только одного – порчи роликов. Он пе-режил уже семь пар и всякий раз горько плакал, расставаясь с очередной. Под кроватью у него хранилась коробка с разбитыми колесиками старых друзей. Стая Спортсмена занимала две спальни в самом конце коридора. Ту, что была побольше, называли Хламовником. Хламовник редко посещался воспита-телями и редко прибирался. Сокровища Пылесоса хранились в неподходящих местах и вываливались, стоило неудачно к чему-нибудь прислониться. Игрушки Слона, замусоленные его зубами, собирали пыль под кроватями. Колю-ще-режущие коллекции Зануды и Плаксы гнездились на подоконнике. Коллек-ции этикеток украшали стены, чередуясь с засушенными бабочками Крючка. Одежда Пышки не умещалась в общем шкафу, расползаясь по стульям и спин-кам кроватей. Под кроватью Горбача жил дурно пахнущий хомяк. Над кроватью Сиамца Макса росло непонятное растение в подвесном горшке. В шкафу храни-лось самодельное оружие, иногда выпадавшее оттуда с деревянным стуком. Хомяка выпускали погулять. Растение протекало коричневой водой. Эти-кетки падали со стен и исчезали в тайниках Пылесоса. Никакие уборки не могли спасти Хламовник от захламления. Стая была стаей, пока напоминала о себе окружающим. Разбитыми стек-лами, надписями на стенах, мышами в учительских столах, курением в туалетах. Дурная слава делала их счастливыми и обособляла от главных врагов – коляс-ников. Но самым любимым развлечением стаи были новички. Мамины детки, пахнущие наружностью, плаксы и нытики, недостойные кличек. С новичками можно было развлекаться множеством способов. Можно было пугать их пауками и гусеницами. Можно было давить их подушками и засовывать в шкафы. Вы-скакивать на них из-за углов и кричать в уши. Подсыпать им в обед перец и со-ду. Приклеивать их одежду к стульям и отрезать от нее пуговицы. Можно было их просто лупить. Ничуть не хуже можно было развлечься с незрячими, заступающимися за новичков. Натянутые на дороге веревки, переставленные тумбочки и кровати, надписи на одежде. Двери, заблокированные стульями; кнопки, рассыпанные под ногами, и надежно спрятанные кеды; пропадающие вещи, и другие, появ-ляющиеся взамен пропавших. Много чего можно придумать, если умеешь ду-мать о таких вещах. Стая умела. – Вот они! Бей! Ату их! – визжали мальчишки, проносясь по коридору пестрой лавиной. Глаза их сверкали охотничьим азартом, потные ладони сжи-мались в кулаки. – Ура! – завопили они, загоняя свои жертвы в угол. Жертвы – Кузнечик и Слепой – приготовились к бою. С равным успехом они могли к нему не готовиться. Визжащая лавина молотящих рук и пинающих ног нахлынула на них, смела, протащила по полу и, потрепав, откатилась. Охот-ники убегали, размахивая трофейными клочьями одежды и оглашая воздух пронзительным свистом. Хромой Сиамец не поспевал за остальными. Когда то-пот стих в глубине коридора, Слепой встал и отряхнулся. – Мда, – сказал он. – Численное преимущество по-прежнему на их стороне. Уткнувшийся лицом в колени Кузнечик промолчал. Слепой присел рядом с ним. – Перестань, – попросил он. – Сегодня их было уже меньше, ты не заме-тил? Удалось кому-нибудь врезать? – Удалось, – мрачно ответил Кузнечик, не поднимая головы. – Но толку от этого все равно никакого. – Это тебе так кажется, – Слепой пощупал опухшую щеку и поморщился. – Толк есть, – сказал он уверенно. – Сегодня с ними не было Макса, а это кое о чем говорит. Кузнечик с любопытством взглянул на него: – Откуда ты знаешь, которого из них не было? Они же одинаковые. – Они одинаковые – голоса разные, – объяснил Слепой. – Макс, наверное, струсил из-за своей ноги. Теперь их на одного человека меньше, разве этого ма-ло? Кузнечик вздохнул: – Все равно их слишком много на нас двоих. Мы их никогда не одолеем.Слепой пренебрежительно фыркнул: – Никогда – это слишком долгое слово. Ты их любишь, такие дурацкие слова. Лучше думай о том, что мы сильнее. Просто их больше. Когда-нибудь мы вырастем, и они пожалеют, что нас доставали. – Если мы доживем до этого времени, – мрачно добавил Кузнечик. – А ес-ли и дальше все будет, как сейчас, мы до него не доживем. – Ты пессимист, – грустно сказал Слепой. Они сидели спина к спине и молчали. Зажглась лампочка под потолком. Одна, потом вторая. Ухо Кузнечика горело. – Потрогай, пожалуйста, мое ухо, – попросил он. – Оно жжется. Слепой нащупал его плечи, шею и прижал ладонь к уху. Ладонь была хо-лодная, уху стало приятно. – Придумай что-нибудь, Слепой, – сказал Кузнечик. – Пока мы еще живы. – Я постараюсь. Слепой держал его ухо и думал. О своем обещании Лосю. «Обещай мне за ним присматривать». Все лампочки, сколько их было, зажглись разом. Коридор осветился. В спальне под руководством Спортсмена мальчишки устанавливали на приоткрытую дверь таз с водой. – Свалится, – предупредил Пышка. – Вам же на головы и свалится. Или еще кто-нибудь зайдет до них. Так всегда бывает. Пышка сидел на кровати и нянчил ушибленный в драке палец. Палец был зашиблен об кого-то из своих, поэтому настроение у Пышки было вдвойне пло-хим. – Не свалится, – отвечал Спортсмен. – Все сделано на совесть. Зануда соскочил со стула, опасливо покосившись на таз. – Классная идея, люди! Они входят – Слепому – бамс! – по макушке! Пока он в отключке, мы мамину детку хвать – и в унитаз башкой! – Зануда захихикал. Плакса, оторвавшись от чистки ножей, визгливо поддержал его с подокон-ника. Они легли, каждый на свою кровать, и приготовились к долгому ожида-нию. Таз угрожающе блестел синим боком, нависая над пустым пространством. Всем было весело. Всем, кроме Горбача. Он был против таза, как до того был против дохлой крысы в постели новичка и собачьей какашки в ботинке Слепого. Горбач был гуманистом. Но его никто не слушал. – Пойдем, – сказал Слепой, поднимаясь с пола. – А то заснешь прямо здесь. Я кое-что придумал, но не знаю, получится ли. Кузнечик нехотя встал, прижимая плечом больное ухо. Придумки Слепого – он это точно знал – мало для кого годились. – Если ты придумал, что-то вроде того, что мы сейчас пойдем и всех их измордуем, то я лучше здесь посплю. Слепой не ответил. Он шел в сторону их спальни. Ворча и негодуя, Кузне-чик поплелся за ним. – Сигарету бы мне сейчас. – Рано тебе еще курить, – не поворачивая головы, отозвался Слепой. – А как долго колотят новичков? – Кузнечик догнал его и зашагал рядом. – Десять раз или сто? Месяц или два? – Один или два раза. Кузнечик споткнулся от возмущения. – Один или два? Тогда почему меня достают уже целую вечность? Я что – особенный? Слепой остановился:– Конечно. Ты ведь не один. С тобой я, а это уже война. Мы против них, они против нас. Разве ты еще не понял? – То есть если бы не было тебя… – Ты бы давно стал для них своим. Слепой не шутил, потому что он не шутил никогда. Кузнечик поискал на его лице следы улыбки, но Слепой был серьезен. – Так это все из-за тебя? – упавшим голосом спросил Кузнечик. – Ага. А ты еще не понял? – Слепой отвернулся и пошел дальше. Кузнечик медленно брел за ним, чувствуя себя самым несчастным челове-ком в Доме. Виноват в этом был Лось. Добрейший и мудрейший Лось, который подарил ему друга и защитника, а заодно кучу врагов и нескончаемую войну. Никогда не стать ему своим среди младших, пока рядом Слепой, а Слепой всегда будет рядом, потому что так захотел Лось. И их всегда будут бить и ненавидеть. Хотелось плакать и ругаться, но он молчал, стараясь не отставать от Слепого. Потому что если сказать, что виноват Лось, Слепой озвереет, и все станет еще хуже. Слепой остановился перед дверью десятой спальни. Спальни старших. Дверь была выкрашена в черный, с белыми и красными надписями, с каплями краски и брызгами, сделанными специально для красоты. Слепой стоял прислушиваясь. Кузнечик перечитывал надписи, которые и так знал наизусть: «Каждый поет свою песню». «Весна – страшное время перемен». «Логово Сиреневого Крысуна». «Будь осторожен. Я есмь Кусливая Собака». «He стучать. Не входить». В Доме дверь в чужую спальню – не всегда дверь. Для некоторых это глу-хая стена. Эта дверь была стеной, поэтому, когда Слепой постучал в нее, Кузне-чик испуганно ахнул. – Ты что? Нам сюда нельзя! Слепой, не дожидаясь приглашения, вошел. Кузнечик сел перед закрытой дверью на корточки. Он догадывался, зачем Слепому понадобился Седой, и боялся об этом думать. Через некоторое время дверь отворилась. Надписи уехали и появились опять. Кузнечик встал. Слепой прислонился к двери, таинственно улыбаясь. Под полуприкрытыми веками влажно плавали невидящие зрачки. – У тебя будет амулет, – сказал он. – Только надо немножко подождать. Сердце Кузнечика подпрыгнуло и провалилось куда-то в глубину живота. Коленки задрожали. – Спасибо, – прошептал он еле слышно. – Спасибо тебе. В темной спальне горел ночник, повернутый колпачком к стене. Седой склонился над жестяной коробкой с откинутой крышкой. Талисманы от сглаза таращились на него стеклянными зрачками. Камешки с дырками, пуговицы с монограммами, потемневшие монеты и медали, собачьи и кошачьи клыки, иероглифы на крошечных, с ноготь, осколках, семена неведомых растений, нанизанные на нитки. Сокровища, при виде которых малолетний Пылесос поте-рял бы рассудок. Там было много всего, но Седой не мог выбрать. Он закрыл глаза и нащупал наугад. Крошечный котенок из пористого камня. С человеческим лицом. Исцара-панный от долгого хранения в коробке, от частого соприкосновения с другими сокровищами. Седой повертел его в руках и, хитро улыбнувшись, положил на кусочек замши.Добавил корешок, похожий на крысиный хвостик, и крошку бирюзы. По-любовался своим произведением, сильно затянулся, и аккуратно стряхнул в се-редину композиции пепел. Потом сложил замшу в маленький мешочек, стянул его края и зашил их нитками. – Надеюсь, ты принесешь своему желторотому хозяину счастье, – с со-мнением сказал он, взвесив на ладони новенький амулет, и, отложив его, занялся поисками шнурка. Кузнечик застенчиво мялся в дверях, не решаясь войти. Старшеклассник сидел на полосатом матрасе, лежавшим на полу рядом с большим аквариумом, и курил. Его волосы были белыми, лицо почти не отличалось цветом от волос, а пальцы – от сигареты. Только губы и глаза на этом лице были живыми и имели цвет. Розово-винные глаза в белых ресницах. – Так это ты хочешь получить амулет? – спросил Седой. – Подойди. Кузнечик подошел настороженный, одеревеневший от страха, хотя и знал, что Седой не вскочит и не набросится на него (даже если такая мысль придет ему в голову), потому что не может этого сделать. Аквариум светился зеленым, в нем плавали только две рыбки, похожие на черные треугольники. На циновке перед матрасом стояли стаканы с липким осадком на донышках. – Нагнись, – сказал Седой. Кузнечик присел рядом, и Седой надел ему на шею амулет. Маленький мешочек из серой замши, расшитый белыми нитками. – У тебя очень упрямый друг, – сказал Седой. – Упрямый и настырный. Оба эти качества похвальны, но действуют на нервы окружающим. Я не делаю амулеты для малолеток. Тебе повезло. Ты будешь исключением. Скосив глаза, Кузнечик рассматривал амулет. – А что здесь? – спросил он шепотом. – Твоя сила. Седой спрятал мешочек ему под майку. – Так лучше, – объяснил он. – Не бросается в глаза. Это сила и удача, – по-вторил он. – Почти столько же, сколько я дал в свое время Черепу. Будь осторо-жен теперь. Постарайся, чтобы его никто не видел. Кузнечик заморгал, оглушенный словами Седого: – Ой! – опустив голову, он с благоговейным страхом посмотрел на то, что выглядело, как безобидный бугорок под майкой. – Это слишком много, – про-шептал он. Седой засмеялся. – Много не бывает. И потом, она проявится не сразу. Не думай, пожалуй-ста, что выйдешь отсюда вторым Черепом. Всему свое время. – Спасибо, – сказал Кузнечик. Следовало сказать еще что-нибудь, но он не знал что. Он плохо разбирался в таких вещах. Губы сами растягивались в улыбку. Глупую и счастливую. Он смотрел в пол, улыбаясь от уха до уха, и тихо повторял: – Спасибо, спасибо… Мысленно, пальцами Слепого, он уже вспарывал амулет. Что там? Неуже-ли еще один обезьяний черепок? Или что-то еще более удивительное? Седой как будто прочел его мысли. – Амулет нельзя открывать. Он потеряет всю свою силу. Не раньше, чем через два года ты можешь это сделать. Но не раньше. Не говори потом, что я те-бя не предупреждал. Кузнечик перестал улыбаться: – Я ни за что этого не сделаю. – Тогда беги, – Седой бросил окурок в стакан с лимонадом и посмотрел на часы. – Я и так потратил на тебя уйму времени.Кузнечик выбежал, с удовольствием продемонстрировав Седому свое умение открывать дверь ногой. Слепой сидел у стены на корточках, но как только он вышел, сразу встал. – Ну? – Он у меня, – шепотом доложил Кузнечик, выпятив грудь. – Можешь по-трогать. Под майкой. Пальцы Слепого нырнули под майку и нащупали мешочек. Кузнечик ежился от щекотки и хихикал. – Стой смирно! – прикрикнул на него Слепой и продолжил изучение аму-лета. – Там что-то твердое из камня, – сказал он, отпуская мешочек. – И еще что-то засохшее, вроде травы. Замша слишком плотная. Ничего не разберешь. Кузнечик приплясывал на месте от нетерпения. Ему ужасно хотелось рас-сказать о том, что прячется у него под майкой, но он не решался. Не стоит хва-стать такими непроверяемыми вещами. Но Великая Сила на шнурке не давала покоя. Надо было куда-то бежать и что-то делать, чтобы прогнать этот зуд в но-гах, эту прыгучесть и желание взлететь. – Давай поднимемся на дальний гараж? – предложил он. – На крышу, под луну, на то наше место! Ведь сегодня великая ночь! Сегодня нельзя спать! Слепой пожал плечами. Ночь была самая обыкновенная, и ему больше хо-телось спать, чем лезть на гараж, но он понимал, что Кузнечик слишком взбудо-ражен, и сейчас ему не до сна. То, что сказал Седой, надо было переварить до встречи со стаей. Седой – молодец. Слепой от всего сердца восхитился, подслу-шивая их разговор под дверью. Никто из старших бы так не сумел. – Хорошо, – сказал он. – Пошли на крышу. Кузнечик свистнул и скачками понесся по коридору. Великая Сила стучала под майкой, как второе сердце, подбрасывая его над землей. Паркет ловил его и отталкивал, как будто был сделан из резины. Кузне-чик вопил и визжал от счастья, приплясывая на ходу. На всем протяжении его пути распахивались двери спален, и оттуда доносилось возмущенное шиканье. Слепой догнал его уже в конце коридора, и они пошли рядом – двое очень разных мальчишек в рваных зеленых майках. В шестой спальне их проклинали, зевали и боролись со сном. – Не м-могу больше, – скулил Плакса, стягивая носки. – Уп-п-пущу т-такое зрелище! Носок полетел через всю комнату и повис на настольной лампе. – Сколько можно? Уже ночь! – Терпи, – процедил Спортсмен со своей кровати. – Столько терпел, по-терпи еще чуток. Сиамец Рекс двумя пальцами придерживал веки в раскрытом виде. Его брат сладко спал, обняв подушку. Спортсмен оглядел изнемогшую стаю: – Слабаки, – прошептал он. – Какие же вы все слабаки… Пышка зевнул, захлопнул тетрадь с наклейками спортивных автомобилей и спрятал ее под матрас. – Вы как хотите, а я буду спать, – заявил он, отворачиваясь к стене. – Все равно эта штука на них свалится, даже если я этого не увижу. – Предатель, – проворчал Сиамец Рекс. – Сам, – ответил Пышка, не оборачиваясь. Спортсмен вздохнул и пересчитал оставшихся на посту. Четыре понурые фигуры в зеленых майках, болтали ногами каждая на сво-ей кровати. Толстый Слон в углу сосал палец. Поймав на себе взгляд Спортсмена, он вытащил палец изо рта и застенчиво улыбнулся: – Еще нельзя пойти сделать пи-пи? – спросил он.– Черт бы вас всех подрал! – не выдержал Спортсмен. – Не можете и часу вытерпеть без туалета! Одному – писать, другому – ноги мыть, третьему – цве-ток поливать. Какая вы стая? Вы – сборище древних сонь! Вам бы только жрать, дрыхнуть и писать вовремя! Слон налился красным, завздыхал и заплакал. Сиамец Макс тут же проснулся. Слон рыдал. Макс посмотрел на брата. Рекс соскочил с кровати, прохромал к Слону и обнял его пухлые плечи: – Ну-ну, малыш… не реви. Все будет хорошо. – Я хочу пи-пи, – прорыдал Слон. – А он не пускает. – Сейчас пустит, – пообещал Сиамец, грозно кося на Спортсмена желтым глазом, – сейчас он так пустит, как ему и не снилось! Горбач, тихо лежавший на верхней полке, вдруг вскочил. – Надоело! – закричал он, запуская в стоявший на двери таз ботинком. С потоками воды и жестяным грохотом, таз обрушился на пол. От испуга Слон замолчал. Плакса истерично хихикнул и поджал босые ноги. По паркету растекалось озеро.