4 часть

- Не то чтобы? Это как? Это он положил на тебя глаз? Ох, если бы я могла ответить «да» на этот вопрос. Ага, один парень так и увивается за мной.Суперклевый. Все время на меня смотрит, ходит за мной, ухаживает. Куда ни пойду - везде он, даже надоел уже...- К сожалению, нет. Мы же не в голливудском фильме. И, кстати, я первая спросила.- Такие вопросы не задают без повода. Ты знаешь это не хуже меня.Я уже пожалела, что заговорила. Как мне вообще пришло в голову, что Лена станет вежливо отвечать на странные вопросы и даже не поинтересуется, почему я их задаю? Она не такая. Впрочем, я и сама наверняка ответила бы так же. Сказала «а» - говори «б». Только журналисты могут задавать вопросы без объяснений. И адвокаты в суде. Наверное.- Эрик, - ответила Лена.Она встала и подошла к письменному столу.- Чего?[X]- Эрик. Ты спросила, кто старший из парней, в которых я влюблялась. Его звали Эрик, он работал у нас в садике. Мне было пять лет.Она посмотрела на меня. Лицо серьезное, даже строгое.- А теперь я хочу знать, почему ты спросила.Вне всякого сомнения, она хотела знать. Правда, хотела знать - и знать именно правду. Всерьез. The truth and nothing but the truth[1].Вдруг в дверь постучали. Это был Ленин папа.- Ужин подан! Ты ведь поужинаешь с нами, Лаура?Мой папа никогда не сказал бы такого Лене. Он совсем не такой милый и приятный. Иногда я даже сомневаюсь, помнит ли он Ленино имя.Ужинать с Лениной семьей - обычно одно удовольствие. Но сегодня мне было бы нелегко сидеть с ними за столом и непринужденно болтать.- Спасибо, мне надо домой, - ответила я, пряча глаза от Лены, встала и пошла к двери.Ленин папа театрально схватился за голову, изображая отчаяние:- Значит, ты покидаешь меня!Проходя мимо, я слегка похлопала его по руке:- Вы это переживете.Я затылком чувствовала Ленин взгляд. Нерадостный, разочарованный.Я шла домой. Субботним вечером. Декабрьским субботним вечером. В домах накрывали на стол к ужину, смотрели матч английской лиги, принимали душ после прогулки на лыжах. Мясной дух из кастрюль и сковородок струился на улицу. Декабрьским субботним вечером на улице ни души, даже малышей не видно. Лопатки и санки одиноко лежат во дворах, ждут светлого завтрашнего дня.Чем занимается учитель математики субботним декабрьским вечером? Сидит за кухонным столом, погрузившись в решение уравнений? Играет в шахматы? Вряд ли. Но и вообразить его сидящим перед телевизором и следящим за матчем «Эвертон» - «Ньюкасл» с банкой пива в руке я тоже не могла. Хотя откуда мне знать.Я видела перед собой скептический, оценивающий взгляд Лены. Что-то подсказывало мне, что она уже знает, о чем идет речь и почему я спросила, кто был старшим из парней, в которых она влюблялась. И я знала, что ей это не нравится.Нас с Леной не застанешь сидящими в спальне со школьным альбомом на коленях. Мы не из тех, кто обводит ручкой фотографии самых красивых парней. Мы таким не занимаемся и никогда не занимались. Почти никогда не ходим на дискотеки. За все время учебы в старших классах сходили туда раз пять - и то в исследовательских целях.Не то чтобы мы решили никогда не встречаться с парнями. И становиться мужененавистницами мы не собирались. И мне, и Лене кто-то нравился время от времени, и мы рассказывали друг другу об этом. Дело в том, что все должно быть очень правильно. Если ты влюбляешься в парня, то выбор должен быть верным. Парень должен быть подходящий: стиль, внешность, возраст...У Андерса Страндберга возраст самый неподходящий. Влюбиться в человека неподходящего возраста некоторым образом означало предать подругу. Мы никогда об этом не договаривались, никогда не формулировали таких правил, но обе знали, что это так.А если бы на моем месте была Лена? Решила бы я, что она предала меня, или нет? Наверное, нет. С другой стороны, мне легко говорить.

Город у нас не такой уж маленький. Можно пройти по улице Стургатан, от музейного парка до автобусной станции, не увидев ни одного знакомого лица.Можно тайком курить за кинотеатром и не бояться, что на следующее утро мама вытащит тебя из постели - «я всё знаю, мне всё рассказали». Можно поехать на автобусе в центр, и шофер не обратится к тебе по имени и не спросит, как дела у мамы. Можно умереть и неделю проваляться дома, никто не обратит внимания. Но вот отправиться в кафе в воскресенье и не встретить там нового учителя математики - это, оказывается, невозможно. Ну почему мир иногда такой маленький?Я сидела одна за столиком, пила чай, ела булочку с шафраном. Декабрь за окном - как на открытке. Огромные хлопья снега кружили над пешеходной улицей, между голыми деревьями и витринами, таяли на кончиках носов и бровях.Над дверью звякнул колокольчик, и он вошел, стряхнув снег с ботинок. Оглянулся в поисках свободного столика. Таковых не оказалось. Я затрепетала. Вообще я не умею трепетать, я не хочу трепетать, это глупое занятие, трепещут только барышни в английских романах девятнадцатого века. Не то чтоб я много таких прочла - если честно, то ни одного, но так мне кажется. Я крепко обхватила чашку руками. Он увидел меня. Посмотрел на меня. Посмотрел на меня и улыбнулся. Он посмотрел на меня, улыбнулся и подошел к моему столику.- Привет, - сказал он.- Здрасте, - ответила я. Почти беззвучно: что-то застряло в гортани и мешало говорить.- Можно присесть? - он положил руку на спинку стула.- Конечно, - просипела я.- Я только кофе выпью. Перед кино - иду на ближайший сеанс.Он кивнул в сторону кинотеатра. Несколько хлопьев снега упали с высокого ворота его водолазки.Пока он ходил за кофе, я думала вот о чем: я буду пить кофе вместе с Андерсом Страндбергом. Через пару секунд я буду сидеть и пить кофе с Андерсом Страндбергом, тем самым, у которого открытое лицо. Все это происходит на самом деле. В действительности. В Швеции. Сегодня.Тут я разволновалась. О чем нам говорить? О чем могут говорить ученица и учитель математики? «Что скажете о среднестатистической температуре в ноябре?» Или: «Как у тебя с алгеброй?» Алгебра... Похоже на название болезни.Когда он вернулся и сел за столик, я поняла, что глупо ухмыляюсь своим собственным шуточкам. Ничего хорошего. Я сосредоточилась на выражении своего лица, стараясь найти самое нейтральное.- Ты уже написала статью?- Что?- Ты ведь должна была написать о собрании на прошлой неделе?И кто это ему рассказал? Я сама, на собрании? Или Лена? Или, может быть, он опросил коллег-учителей? «Эта Лаура, ну, знаете, из 9 „Б"... она чем вообще занимается?»Только не волноваться. Как бы то ни было, он меня заметил. Какая-то крошечная часть моего существа произвела на него микроскопическое впечатление.И еще я совсем забыла о той статье. Совершенно вылетело из головы, что я обещала написать о собрании. Странно, что Лена не напомнила.- Нам столько задавали. Я не успела.Он кивнул и помешал ложечкой в чашке.- Ты часто пишешь для школьной газеты? - спросил он, подняв голову и глядя на меня. Теплые голубые глаза. Темные волосы, густые и немного непослушные. Не очень длинные, но такие, что можно запустить руку и взъерошить. Короткая щетина (интересно, как часто мужчины на самом деле бреются?). Серый вязаный свитер с высоким воротом. Четко очерченный, красивый рот. Я кашлянула. Красивый рот? Это мои мысли? Да, мои. Кошка запрыгнула на стол. Я уткнулась носом в ее шерсть. Она быстро, еле заметно тронула лапой мою щеку. Я перестала судорожно сжимать чашку, руки больше не дрожали.- Довольно часто. Но газета совсем новая. Первый номер вышел весной. Это Лена придумала, моя подруга. Она главный редактор.Открытый и теплый взгляд голубых глаз.- Сколько же человек в газете?- В этом полугодии только мы с Леной. В самом начале было больше, но остальные уже закончили девятый класс...«Закончили девятый класс». Так смешно и по-детски. Может быть, я так себя и чувствовала - смешной малявкой? Наверное.Он взял чашку и отпил кофе. Осторожно поставил ее обратно.- Я тоже немного пишу.Глядя на него, я не знала, что ответить. Оказалась совершенно не готова к тому, что он станет говорить о себе, поделится чем-то личным. Отхлебнула чаю, лишь бы не сидеть столбом, и кивнула.- Рецензирую книги для одной местной газеты.Наверное, о таком следует знать? Может быть, сделать вид, что я знаю? Рецензии - дело серьезное. Не то чтобы недостижимое, но все же возвышенное.- Ясно, - произнесла я самым глупым тоном - скучным и нейтральным, где-то на полпути между равнодушием и заинтересованностью.