Глава десятая - Вой собаки пророчит беду

    Мальчики бежали к городку со всех ног. Они онемели от ужаса. По временам они тревожно оглядывались, словно опасаясь погони. Всякий пень, встававший у них на пути, казался им живым человеком, врагом, при виде которого у них захватывало дух. Когда они бежали мимо деревянных домишек, стоявших на окраине города, сторожевые псы проснулись и залаяли. От этого лая у мальчиков словно выросли крылья. – Только бы добежать до старой кожевни, – прошептал Том, едва переводя дыхание. – Я больше не могу... Гекльберри ничего не ответил: он задыхался от быстрого бега. Мальчики, не отрывая глаз, глядели на старую кожевню, куда им так хотелось попасть, и они напрягли последние силы. Наконец они добежали до неё и, ворвавшись – плечо к плечу – в открытую дверь, сейчас же упали на пол, под защиту полумрака, царившего в заброшенном здании. Они были счастливы, но страшно устали. Мало-помалу они отдышались, и Том проговорил тихим голосом: – Гекльберри, как ты думаешь, что из всего этого выйдет? – Если доктор Робинсон умрет, думаю, выйдет виселица. – Да не может быть! – Уж это наверное, Том. Том задумался и через минуту спросил: – Кто же донесёт? Мы? – Что ты? Да как это можно? Ведь если случится такое да Индейца Джо не повесят, он нас тогда прикончит, верно тебе говорю! Тогда уж нам смерть неминуемая. И это так же верно, как то, что мы сейчас лежим на полу. – Я и сам так думаю, Гек. – Если уж кому доносить, то пускай Мефф Поттер доносит; пожалуй, у него на это глупости хватит. Вечно пьян... Том помолчал; он снова задумался. Наконец сказал еле слышно:    – Гек, а ведь Меффу Поттеру ничего не известно... Как же он может донести об убийстве?    – То есть как это так – не известно?    – Очень просто: ведь Индеец Джо всадил в доктора нож как раз в ту минуту, когда доктор ударил Поттера могильной доской. Где ему было видеть? Где ему было узнать об убийстве?    – Черт возьми, а ведь правда, Том!     – И потом, ты подумай, – может быть, от этого удара Поттер и совсем окочурился.    – Нет, Том, это вряд ли. Ведь он был выпивши. Я это сразу заметил. Да он и всегда был выпивши. А... когда мой отец нахлещется, его можно треснуть по голове чем угодно... хоть церквью, ему ничего не сделается, честное слово! Он и сам говорил сколько раз! Значит, и Мефф Поттер такой же. Вот если бы Поттер был трезвый, он, пожалуй, от этого угощения и помер бы... кто его знает...     Снова наступила тишина; Том опять погрузился в свои мысли. – Гекки, ты уверен, что не проговоришься? – наконец спросил он. – Хочешь не хочешь, Том, а нам радо помалкивать. Сам понимаешь, – этот дьявол метис... Если мы донесём, а его не повесят, он утопит нас обоих, как котят... И знаешь что, Том! Давай-ка мы дадим друг другу клятву, что будем держать язык за зубами. Это будет вернее всего.     – Правильно, Гек. Это самое лучшее. Поднимем руки и поклянёмся, что мы...    – Э, нет, это не годится для такого дела... Это хорошо в обыкновенных делах, в пустяках, особенно с девчонками, потому что они в конце концов все равно проболтаются, чуть попадутся; но в таком большом деле надо, чтобы договор был писанный. И кровью.     Том всей душой одобрил эту мысль. Она была и таинственна, и мрачна, и страшна, и вполне гармонировала со всеми событиями, с окружающей обстановкой, с ночной порой. Он поднял с полу чистую сосновую дощечку, блестевшую в лунном свете, вытащил из кармана кусок "красной охры", сел так, чтобы свет падал на дощечку, и с трудом нацарапал следующие строки, причём каждой чёрточке, которая шла сверху вниз, он помогал языком, зажимая его между зубами и отпуская его при каждой чёрточке, которая шла снизу вверх:                                          Гек Финн и Том Сойер                 Оба клянутся что будут держать язык за зубами                        насчёт этого дела И пусть они упадут                    на месте и сдохнут, если расскажут о нем    Гекльберри пришел в восторг от того, что умеет так ловко писать и так красно выражаться. Он вытащил из отворота своей куртки булавку и хотел уже уколоть себе палец, но Том остановил его:    – Погоди! Булавка-то медная. На ней может быть ярь-медянка.     – Ярь-медянка? А это что за штука?    – Яд такой. Попробуй проглотить – увидишь.     Том размотал нитку с одной из своих иголок, и оба мальчика по очереди укололи себе большие пальцы и выдавили по капле крови.     Проделав это несколько раз и пользуясь мизинцем вместо пера, Том вывел снизу начальные буквы своего имени, затем научил Гекльберри, как писать Г. и Ф., и клятва была принесена. Они торжественно, с разными церемониями и заклинаниями зарыли дощечку возле самой стены, считая, что теперь оковы, связывающие их языки, уже навеки замкнуты на ключ, а самый ключ заброшен далеко-далеко.     Сквозь большой пролом в другом конце полуразрушенного здания прокралась какая-то фигура, но мальчики не заметили её.     – Том, – прошептал Гекльберри, – ты уверен, что после этого мы уже не проболтаемся... никогда?    – Радумеется, уверен. Что бы не случилось, теперь мы – молчок. А иначе мы тут же упадём мертвыми на месте. Разве ты забыл?    – Да... в самом деле... конечно. Ещё некоторое время они продолжали шептаться. Вдруг невдалеке за стеной, всего в каких-нибудь десяти шагах, уныло и протяжно завыла собака. Мальчики в безумном стразе прижались друг к другу. – Кому это она воет? – еле дыша, прошептал Гекльберри. – Тебе или мне? – Не знаю... посмотри в щелку! Да живее! – Нет, ты посмотри! – Не могу... не могу я, Гек! – Ну же, Том... Слышишь, она опять? – Господи, как я рад! – прошептал Том. – Я узнаю её... по голосу: это Булл Харбисон. – Ну, слава Богу! Знаешь, я прямо насмерть перепугался – я думал, это собака бродячая. Собака завыла снова. У мальчиков опять упало сердце. – Ох, нет! Это не она. – прошептал Гекльберри. – Погляди-ка, Том! Том, трепеща от страха, приложил глаза к щелке и еле слышно промолвил: – Ой, Гек, это бродячая собака! – Смотри, Том, смотри поскорее: на кого она воет? – Должно быть, на нас обоих, Гек. Ведь мы рядом, совсем близко друг к дружке... – Ох, Том, мы пропали! Уж я знаю, куда попаду. Я был такой грешник, такой скверный мальчишка... – А я? Так мне и надо! Вот что значит не ходить в школу и делать, чего не велят... Я мог бы стать таким же хорошим, как Сид, если б только постарался как следует, да нет, не старался, нет, нет... Ну, если только я спасусь от беды на этот раз, я буду дневать и ночевать в воскресной школе! Том начал тихонько всхлипывать. – Это ты-то скверный? – И Гекльберри тоже захныкал. – Ты, Том Сойер, черт возьми, сущий ангел в сравнении со мной! О боже, боже, хотел бы я хоть вполовину быть таким скверным, как ты! Том проглотил слезы и шепнул: – Смотри, Гекки, смотри! Она стоит к нам задом! Гек посмотрел, и сердце его наполнилось радостью: – Да, задом... Вот здорово! Она так и раньше стояла? – Ну да, а я, дурак, не заметил. Вот хорошо! Но на кого она воет? Вой прекратился. Том навострил уши. – Тс! Что это? – шепнул он. – Вроде как бы хрюкает свинья... Нет, Том, это кто-то храпит... – Верно! Где же он храпит, Гек? – По-моему, в том конце. Храп как будто идёт оттуда. Там ночевал иногда отец вместе со свиньями, но это не он. Он, бывало, так захрапит, что держись – с ног сшибет! К тому же, я думаю, ему уже не вернутся в наш город. Жажда приключений снова ожила в мальчиках. – Гек, ты пойдёшь поглядеть, если я пойду впереди? – Неохота мне, Том. А вдруг там Индеец Джо? Том оробел. Но искушение было слишком сильно, и мальчики решили пойти посмотреть, уговорившись тотчас же повернуть и дать тягу, если только храп прекратится. На цыпочках, один за другим, они стали подкрадываться к спящему. Не доходя нескольких шагов, Том наступил на какую-то палку; она сломалась и громко хрустнула. Спящий застонал, повернулся, и его лицо попало в полосу лунного света. Это был Мефф Поттер. У мальчиков застыла кровь в жилах, и они ужасно оробели, когда спящий пошевелился; но теперь все их страхи рассеялись. Они тихонько прошмыгнули сквозь пролом, прошли вместе несколько шагов и уже были готовы разойтись, как вдруг в ночной тишине снова раздался зловещий протяжный вой. Они оглянулись и увидели незнакомую собаку, стоявшую в двух шагах от того места, где лежал Поттер; её морда была обращена к нему, а нос был поднят к небу. – Так это она на него! – в один голос воскликнули мальчики. – А знаешь, Том? Говорят, около дома Джонни Миллера выла бродячая собака как раз в полночь, – уже недели две тому назад, – и козодой влетел к нему в комнату, сел на перила лестницы и запел в тот же вечер, а до сих пор никто у них дома не умер. – Да, я знаю. Ну, так что ж из этого? Ведь Греси Миллер в ту же субботу упала в камин и страшно обожглась. – Да, но она не умерла. И не только не умерла, а, наоборот, поправляется. – Ладно, погоди, увидишь, что будет. Её дело пропащее все равно как и Меффа Поттера. Так говорят негры, а уж они эти дела понимают. И мальчики расстались в раздумье. Когда Том влезал в окно своей спальни, ночь подходила к концу. Раздеваясь, он принял все меры, чтобы не шуметь, и, засыпая, поздравил себя с тем, что никто не узнал о его смелых проделках. Ему и в голову не приходило, что тихо храпевший Сид на самом деле не спал, и не спал уже около часа. Когда Том открыл глаза, Сид успел уже одеться и уйти. Час был поздний: и воздух, и солнечный свет ясно говорили об этом. Том был поражён. Почему его не разбудили, почему не растормошили, как всегда? Эта мысль наполнила его дурными предчувствиями. В пять минут он оделся и сошёл вниз, хотя его клонило ко сну и он чувствовал во всем теле усталость. Семья ещё сидела за столом, но завтрак уже кончился. Никто не сказал Тому ни одного слова упрёка, но все глаза были отвращены на него, и в комнате стояла такая торжественная тишина, что сердце преступника пронзил леденящий холод. Он сел и старался казаться веселым. Напрасный труд – никакого отклика! Никто даже не улыбнулся, и он тоже погрузился в молчание, и сердце его сжала тоска. После завтрака тетка отвела его в сторону, и Том почти повеселел, так как его осенила надежда, что дело ограничится розгами; но вышло не так. Тетя Полли стала плакать и жаловаться. Она спросила, как у него хватило духу разбить её старое сердце, и в конце концов сказала ему, что теперь он может делать все, что угодно: губить себя, покрывать позором её седины, свести её в могилу, – все равно исправлять его бесполезно; она уж и пытаться не станет. Это было хуже, чем тысяча розог, и сердце у Тома заныло ещё больше, чем тело. Он тоже плакал, просил прощения, снова и снова обещал исправиться и наконец был отпущен, но чувствовал, что простили его не совсем и что еженощно доверия к нему нет. Он ушёл прочь и был так несчастен, что даже не испытывал желания отомстить Сиду, и тот совершенно напрасно посмешил улизнуть от него через заднюю калитку. Том приплелся в школу печальный и мрачный и вместе с Джо Гарпером подставил спину под розги за то, что вчера не явился в школу. Во время экзекуции у него был вид человека, душа которого была удручена более тягостным горем и совершенно не чувствительна к таким пустякам. Вернувшись на своё место, он облокотился на парту и, подпирая подбородок руками, уставился в стену каменным взглядом, выражавшим страдание, дошедшее до последних пределов. Под локтем он почувствовал какой-то твёрдый предмет. Том долго не глядел на него. Наконец он уныло переменил положение и со вздохом взял этот предмет. Он был завернут в бумагу. Том развернул её. Глубокий, протяжный, огромный вздох вырвался у него из груди – и сердце его разбилось. То была медная шишечка от каминной решетки! Последняя соломинка сломала спину верблюда.