На галерее

  Если бы какую-нибудь хилую, чахоточную наездницу на кляче месяцами без перерывагонял бичом перед неутомимой публикой по кругу манежа безжалостный хозяин, заставляяее вертеться на лошади, посылать воздушные поцелуи, покачивать корпусом, и если бы этаигра под непрерывный гул оркестра и вентиляторов так и продолжалась в открывающемсявсе дальше туманном будущем под замирающее и вновь нарастающее хлопанье ладоней,которые на самом-то деле совсем не ладони, а паровые молоты, – тогда, может быть,какой-нибудь молодой галерочный зритель метнулся бы вниз по длинной лестнице через всеярусы, ринулся на манеж, крикнул бы «Стойте!» сквозь фанфары всегда подлаживающегосяоркестра.Но поскольку это не так, а красивая дама, белая и румяная, влетает сквозь занавес,который распахивают перед ней гордые униформисты; а директор, преданно ища ее взгляда,так и льнет к ней покорным животным; заботливо подсаживая ее на сивого в яблоках, словноона – его любимица внучка, отправляющаяся в опасное путешествие; никак не можетрешиться дать знак бичом; наконец, превозмогая себя, щелкает им; бежит с открытым ртомрядом с лошадью; следит в оба за прыжками наездницы; не может надивиться ее мастерству;пытается предостеречь ее английскими возгласами; яростно призывает держащих обручи конюхов быть предельно внимательными; перед большим сальто-мортале заклинает, воздев

руки, умолкнуть оркестр; наконец снимает малышку с дрожащей лошади, целует в обе щекии не может удовлетвориться никакими овациями публики; а сама наездница,поддерживаемая им, вытянувшись на цыпочках, в клубах пыли, с распростертыми руками, сзапрокинутой головкой, хочет разделить свое счастье со всем цирком, – поскольку это так,галерочный зритель кладет лицо на барьер и, утопая в заключительном марше, как в тяжеломсне, плачет, сам не зная того.