Мать

Первый осенний базарный день в Бахмуте выдался особенно шумный. Смеялись и переговаривались меж собой горожанки, криками привлекали и расхваливали свой товар торговцы. Призывно пахла сдоба, россыпи товаров цепляли взгляд. Тут и там на прилавках возвышались груды овощей и фруктов, зерно золотилось в мешках, луковые косы, как гирлянды, свисали украшая лотки. Слышалось кудахтанье кур и визг поросят.Женщины смеялись, спорили о цене, указывали друг другу на свежесть товара - и в этом обыденном гамме слова некоторых из них звучали настораживающе.

- Маты нынче щедрая, - заметила одна, поправляя платок. - Отдай матери дар - и урожай будет твой.- Не хочешь дарить - ступай с нами ходить, - подхватила другая, чуть подмигнув, и в её смехе мелькнуло что-то острое, как нож по маслу.- С нами ходить - собак дразнить; а где не перейдём - там тебя положим.

Смех разлился серебряным перезвоном, лёгким и звонким, но в нём пряталась странная тяжесть. И правда, кто ж на осенинах не молвит обережных слов?

Мужик, что тащил мешок с зерном, остановился перевести дыхание. Казалось воздух вокруг потяжелел. Он прислушался - слова знакомы, но в них звучала иная нота, как если бы за шуткой скрывалось предписание. По спине у него холодком пробежали мурашки. Он сплюнул в сторону, пытаясь отогнать наваждение. «Глупые бабы» - в сердцах буркнул он себе под нос и пошёл дальше, стараясь не оглядываться.

Вечером, когда солнце соскользнуло за горизонт, подвода стуча колесами по колее неспешно катила по направлению к городу - молодой торговец возвращался домой. Ярмарка, на которою он ездил в соседний город Тор, затянулась: товар продан, лишь пустая бочка дребезжала, да пустые мешки. Дорога шла по степи, где трава колыхалась, как волны, и только редкая звезда жгла холодный свет.

Возница начинал уже дремать, размеренный и неспешный шаг лошади, да выпитая чарка - совсем разморили его.

И вдруг в темноту врезался смех: чистый, звонкий, женский, словно серебряные монетки, брошенные в колодец. За смехом - напев, монотонный и протяжный, не похожий на привычные песни. Свет мерцал в траве - не костёр, а множество маленьких огоньков, будто кто-то разсыпал горячие искры.

Возница тряхнул головой отгоняя сон. Лошадь тоже насторожилась, фыркнула и сбавила шаг.

Смех повторился. Ближе, а за ним различался протяжный мотив:

- Жали, пожинали... жней молодые... серпы золотые...

Голосов было несколько. Они переплетались, словно в круге ходили женщины, перекликаясь друг с другом. Сначала это звучало как простая жатвенная песня, та самая, знакомая с дества. Но теперь в ней было что-то иное: холод, тягучая тяжесть, будто каждый слог ложился камнем на сердце.

Огоньки впереди сплелись в круг. Они не освещали траву, не отбрасывали теней, только тянули взгляд.

Мужчина вгляделся и застыл.

Женщины ходили вокруг огня нагие, и волосы их ниспадали по плечам, блестя как чёрные змеи. Он узнал лица некоторых из них - соседку, жену кузнеца, ещё одну, что торговала луком на базаре. Но теперь они будто лишились собственного я: глаза остекленели, улыбки застывший оскал, слишком широкие, словно вырезанные ножом.

Они шагали медленно, переставляя ноги так, что трава вокруг казалась придавленной и тёмной. Голоса нарастали, звуча все сильнее. Песня - протяжная, давящая.

- Жали, пожинали, в копы собирали...- В снопы увивали, в скирды накладали...

Каждое слово врезалось в уши, будто железный гвоздь. Спина его покрылась мурашками, а волосы на руках встали дыбом. Песнь не благодарила землю - она требовала.

Он хотел повернуть лошадь, но та заржала и встала, будто вкопанная. И в этот миг одна из женщин повернулась лицом к нему. Знакомые черты - но глаза чернее ночи, и губы шевелятся в ритм песни, не замолкая тянуться в улыбке, что не принадлежит человеку.

Он вцепился в вожжи так, что пальцы онемели. Мысли хлестали, как кнут: нужно бежать! Беги! Но тело словно налитое свинцом, стало жить своей жизнью. Ноги тяжело сползли с подножки гулко гупнув каблуками сапог о землю, и тело последовало на зов как послушная марионетка.

«Нет, нет...» - кричал мозг, но губы молчали. Каждый шаг все приближал его к кольцу призрачных огней.

Смех и песня оплели его, проникая под кожу. Каждый звук отзывался дрожью в костях, каждая нота заставляла волосы вставать дыбом. Казалось, не он шёл, а сама земля ложиться ему под ноги, мягко толкая к кругу оголённых женских фигур.

Они водили хоровод, руки переплетены, пустые остекленевшие глаза . Голоса их сливались в протяжный напев, всё громче, всё теснее, пока слова не сложились в обрядовую речь:

«Мати-сыра земля,прими наш труд, прими дары,дай нам хлеба и сытости,дай нам счастья и радости!»

Земля под ногами качнулась, стала мягкой, вязкой, словно тёплое тесто. Торговец хотел закричать, но горло сжал спазм. Ноги предательски увязли, его тянуло в липкую темноту. В уши ударил гул - кровь била в виски, заглушая мир. Вокруг по-прежнему звучал напев, но теперь он походил на раскат грома, уходящий под землю. Воздух вырывался рывками, с противным хлюпаньем, словно сама почва втягивала его дыхание. Паника взорвалась в груди, руки хватались за пустоту, но тело тянуло вниз, всё глубже и глубже, в глухую, вязкую утробу земли.

Мокрая тяжесть обхватывала голени, колени, бёдра живот и грудь. Каждое движение погружало его глубже.Мозг кричал: - "беги!", а тело неумолимо уходило вглубь всё дальше.

Сырой запах земли забил ноздри. Когда почва сомкнулась на груди, дыхание оборвалось. Тяжесть поднималась выше - к плечам, к горлу, к лицу.

Ему показалось, что это не гибель, а возвращение. Земля не давила, а обнимала, принимала внутрь. Как будто гигантская утроба затягивала его обратно, в своё чрево. Паника боролась с жутким, липким ощущением убаюкивающей силы, что не отпускала.

В уши лился напев. Всё громче, всё настойчивей, пока слова не загудели под черепом:

«Мать-сыра земля,прими наш труд, прими дары,дай нам хлеба и сытости,дай нам счастья и радости!»

Последнее, что он ощутил, как рот и ноздри заполнились тёплой сыростью. Земля входила внутрь, как воздух, как материнское молоко. Лёгкие наполнились густой влагой, и мир оборвался.

Утром в Бахмуте выдалось солнечным и теплым. На голубом небе кое где плыли белые, пушистые облака. У церковных ворот после службы толпился народ. Женщины переговаривались, мужчины курили трубки, обсуждали новости.

- Говорят, Пётр с ярмарки не вернулся, - сказала одна кумушка другой.- А подвода его дома стоит, лошадь сама пришла, - ответил сосед.- Может, грабители безобразничают? - предположил третий. - В степи нынче неспокойно, всякое бывает.- Или сам где загулял, - хмыкнул кто-то с усмешкой.

Толпа загомонила, каждый вставлял свою догадку. Проходящая мимо древняя старуха, операясь на кривую клюку, будто невзначай бросила:- Скормлен земле...

- Опять бабка Авдотья чудит, - пробормотала женщина, махнув рукой. - На старости лет совсем у ней разум помутился.

На миг повисла тяжёлая тишина. Женщины переглянулись, кто-то кашлянул, кто-то торопливо перекрестился, и разговор снова пошёл о житейском. Только слова старухи всё ещё висели в воздухе, как дым, что не хочет рассеяться.