Часть 30

Если бы на площадь перед выставочным центром, выстланную в честь благотворительного вечера красным ковром, можно было навести огромный рентгеновский луч, то сразу стало бы видно, что люди, находящие здесь (все несколько тысяч) делились на три категории.

Первые — работали, и этим приходилось труднее всего, потому что выполнять поставленную перед тобой важную задачу гораздо сложнее, когда окружающие совершенно искренне считают, что ты просто от нечего делать создаешь им досадные помехи. Так, осветители загораживали обзор зрителям за ограждением, телевизионщики досаждали знаменитостям в попытке максимально осветить все детали их присутствия на этом мероприятии, а пиар-менеджеры мешали телевизионщикам зарабатывать себе на хлеб.

Вторые здесь блистали: знаменитости, которые шли на что угодно, только бы запомниться на этом красном и уже порядком затоптанном сукне чуть больше, чем остальные — кто-то влезал в долги ради модных аксессуаров, а кто-то влезал в жутко неудобные наряды от кутюр, по которым еще на премьерных показах можно было предсказать, какие виды аллергии и в каких объемах способны они спровоцировать, как только к ним прикоснешься голой кожей.

Ну а третьи, самая многочисленная категория, пришли сюда для того, чтобы любить. И быть любимыми.

Так уж устроена фанатская мораль в наше время, что искренняя бескорыстная любовь к звезде должна обязательно хоть как-то окупаться. Так, нелюбимый, но любящий муж, соединяясь браком с предметом своего безответного обожания, со временем становится все более агрессивным и жестоким в обреченности своего разбитого сердца и в конце концов заставляет жену платить какую-то цену за свое изначально разбитое сердце.

И на этой площади, расцвеченной фанатскими плакатами и фонариками, обожающая Чонгука толпа, преимущественно искренне любящая и преданная, скрывала в себе особую прослойку людей, которые, заранее смирившись с тем, что их любовь не будет взаимной, что их кумир будет жить своим счастьем, будет любить, однажды твердо решили для себя, что жить счастьем и любить он будет исключительно по установленным ими правилам.

— Толпа пришла сюда, чтобы вывести вас на чистую воду и вернуть джингуков миру, — сообщил в салоне машины Хосок, когда они подъезжали к площади перед выставочным центром, — а в этой толпе – несколько тысяч человек. Просто хочу, чтобы вы знали.

Тэхен нервно выдохнул. Он постарался сделать это незаметно, но явно нервничал, и Чонгук, протянув руку, похлопал его колену.

— Так, вы оба, — Хосок вытащил из кармана небольшой футляр и потряс им в воздухе, — при малейшем подозрении на приступ, даже если вам «покажется», что самочувствие ухудшается, и вы посчитаете, что ничего страшного не происходит, даже в этом случае — дайте мне знать, хорошо? У меня с собой уколы Тэхена и таблетки Чонгука, и я не просто так таскаю эту аптечку в своем кармане, понятно?

Тэхен с Чонгуком кивнули.

— Все будет отлично, — уверил присутствующих Юнги, — в самом крайнем случае мы просто схватим вас обоих за шиворот и, не привлекая внимания, оттащим в ближайшие кусты подальше от камер.

— Меня всегда восхищали твои способы решения проблем, — заржал Хосок.

— По-вашему, это смешно? — бросил на них исподлобья недовольный взгляд Чимин.

— По-нашему, это заткнись, — миролюбиво предложил Юнги. — Будем действовать по обстоятельствам. В конце концов, наш директор по пиару получает нехуевую зарплату именно для таких случаев.

— Ваш директор по пиару, — фыркнул Хосок, — уже давно должен уйти на пенсию по инвалидности как с особо опасного и вредного для здоровья производства. Непонятно, как я вообще еще тут с вами выживаю.

Черный лимузин с командой Чон Чонгука прибыл в числе последних на площадь, когда уже большая часть знаменитостей прошествовала по дорожке, когда телевизионщики, утомленные пустой болтовнёй с ничего не значащими и неинтересными селебрити, начали потихоньку терять концентрацию, страшно злясь на себя за это, и когда фанатское море начало волноваться настолько, что грозило вот-вот выйти из берегов.

По совету Хосока, первым из лимузина появился Сокджин. И его появление было встречено такой волной ликования, что, кажется, рампы на стойках по бокам красной дорожки немного покачнулись и мигнули. Следом из автомобиля вышел Чонгук, с благодарной улыбкой опершись на руку галантного Сокджина, и толпа просто заверещала в умилении. Страшно даже представить, как много вздохов облегчения раздалось сейчас в этой толпе. Толпа цвела улыбками ярче, чем цветы, которыми были увиты боковые решетки вдоль красной дорожки, ярче, чем стена из роз на заднике фотоколла.

Следом из машины выскочил улыбающийся во все щеки Хосок, и тут же замахал руками по сторонам, разбрасывая вокруг себя позитив как сорвавшаяся с цепи ветряная мельница. Чонгук всегда, когда наблюдал за этим, проникался тихим восторгом – он так молниеносно и максимально перетягивать все внимание на себя не умел.

Протяжным «О-о-о-о!» толпа встретила Юнги, которого встречала всегда именно так, намекая на слишком редкие эпизоды его публичных выходов. Толпа с Юнги друг друга недолюбливали, и это взаимное чувство невероятно их друг с другом сближало. Это было похоже на двух самых близких врагов, которые при встрече обмениваются любезностями типа «Блять, опять ты? — Пошел на хер, я не к тебе пришел!». И это были невероятно теплая и трогательная вражда.

Следом за Юнги на красную дорожку грациозно вышел из машины Чимин, вызвав у толпы буквально писк умилительного восторга. Чимин был известным в хореографических кругах артистом, его нередко называли гордостью корейского танцевального искусства, хотя всю свою сознательную профессиональную жизнь он и протанцевал на площадках мира, приезжая в Корею только в отпуск. Подыгрывая толпе, Чимин шутливо, но очень изящно поклонился, — так, что винного цвета ткань на его брюках с готовностью обтянула мышцы, — и глаза у толпы заблестели.

А вот появления Тэхена на красной дорожке толпа не ожидала, вернее, не ожидала появления еще кого-то.

Хосок просчитался. Все просчитались. Людей, следящих за каждым вдохом объекта своей любви, не так-то легко обмануть.

Тэхен вышел из автомобиля и выпрямился, и десятки софитов тут же высветили его стройную длинноногую фигуру, заставляя тщательно уложенные завитки его волос поблескивать, вторя вспышкам камер. Чонгук обернулся на него, волнуясь, да так и замер, чуть приоткрыв рот.

Тэхен стоял, сунув руки в карманы своих черных с искрой брюк, высокий, невероятно элегантный и как будто немного возвышающийся над всем остальным на этой площади, над всеми остальными. Черная водолазка под горло добавляла в его образ загадочности, и он был похож на юного, но уже уставшего от жизни и человеческих страстей философа или писателя, а чуть приталенный длиннополый пиджак еще больше вытягивал силуэт, делая его почти нереальным.

Над головами зевак пронеслось: «Это он!», «Тот самый», и толпа взревела. Потому что знала, что если и мог найтись на свете человек, способный покорить Чонгука и вырвать из его сердца образ совершенного и удивительного Сокджина, то только вот этот загадочный, полустертый с реальности и невероятно, уникально, бессовестно красивый мужчина. Так думала толпа. Думала и бунтовала.

— Прочь руки от джингуков! — послышался выкрик, и людское море заволновалось.

— Господин Чон, — подскочил к Чонгуку и его сопровождающим репортер одного из государственных телеканалов, — Давно не виделись. У вас был творческий отпуск?

— Да, — засмеялся Чонгук, но в глазах его не было и тени веселья: он следил краем глаза за волнением толпы, и ему не нравилось то, что он видел. — Я заканчиваю свой новый альбом, и мне нужно было немного вдохновения и уединения, чтобы сделать его совершенным.

— Надеюсь, Сокджин выбрал время, чтобы составить вам компанию, а то ваши поклонники сильно разволновались, не видя вас вместе столько времени, — ехидно заметил репортер, намереваясь выжать максимум из того напряжения, которое царило сейчас на площади.

— Я, в отличие от нашего музыкального гения, не могу себе позволить длительных отпусков: слишком много желающих присвоить себе его достижения, — вступил в разговор Сокджин, приобнимая Чонгука за плечи, — так что я обеспечивал ему юридический тыл во время отпуска. Но зато Чонгукки замечательно провел время со своими друзьями детства – Чимином и Тэхеном, и они любезно согласились сегодня составить нам компанию на этой красной дорожке.

Чонгук совсем распереживался, и на последние вопросы репортера отвечал шаблонно-машинально, с дежурной улыбкой на губах. Он не сводил с Тэхена глаз, ему хотелось схватить его за руку, чтобы немного подбодрить, но он понимал, что один такой жест – и толпа детонирует.

— «Лесной человек»! — раздалось в толпе, — Это «лесной человек»!

Чонгук дернулся, но Сокджин схватил его за плечо и сжал пальцы, останавливая.

— Господин Пак, рады приветствовать вас в Корее, — продолжил репортер, предвкушающе оглядываясь на зрителей, — ваш приезд – всегда праздник.

Чимин улыбнулся и подмигнул толпе, и это подействовало на всех этих людей магически, как порошок феи: кажется, некоторые из фанаток в своем восторге даже приподнялись на цыпочки.

— С каждым разом мне все больше и больше не хочется уезжать из Кореи, — сказал он таким сладким голосом, что Юнги поперхнулся и вытаращился на него, словно не узнавая. — Жаль уезжать и оставлять здесь столько красоты.

Чимин обвел рукой ряды фанаток, и толпа буквально взвыла от восторга, а глаза многих заблестели.

Юнги ухмыльнулся. На этой красной дорожке стоял сейчас настолько другой Чимин, что он поклялся больше никогда не верить в его россказни о безответной любви и страданиях и запретить верить в это самому Чимину. Человек, который одной улыбкой только что на его глазах подчинил себе и практически поставил на колени несколько тысяч воинственно настроенных дам, способен править миром.

А репортер тем временем решительно направился к Тэхену. Он предвкушал свой звездный час, понимал, что неопытный в общении на публике Тэхен обязательно как-то себя выдаст, а заодно выдаст и самого Чонгука, и хотел быть первым, кто опубликует пруфы этой сенсации.

Чонгук заметил его движения и дернулся снова. Сокджин снова впился пальцами в его плечо. Юнги заметил это движение и поднял глаза на Чонгука. Его обожгло беспокойством и страхом за Тэхена, которые плескались в его взгляде.

— А следующий наш вопрос мы зададим... — начал репортер, буквально тыча микрофоном в лицо Тэхену.

— А чего это ты не спрашиваешь, как у нас с Хосоком дела, Сандыль? — вдруг хрипло заговорил Юнги, делая шаг вперед и закрывая от камеры Тэхена. — Вроде, мы с тобой старые друзья, неужели ты настолько загордился?

— Ахах, Юнги-я, — репортер скривился в улыбке, — собирался оставить тебя на сладенькое, но раз ты сам в кои-то веки изъявил желание пообщаться с прессой, то я только рад... И как же твои дела? Говорят, сведение альбома практически завершено?

— Не могу сказать, — покачал головой Юнги, — у шефа есть свои секреты, и он мне яйца оторвет, если я их разболтаю.

— Это вырежем, — мрачно кивнул репортер оператору, — Юнги-я, мы в прямом эфире и у нас всего восемь минут буфера, мы не сможем подчищать все твои маты, давай поаккуратнее. Ну а мы хотим задать пару вопросов нашему загадочному гостю Тэхену...

Тэхен медленно повернул к нему голову, совершенно не меняясь в лице и не теряя его невозмутимого выражения, но Юнги заметил, как он едва заметно напрягся.

— Так вот, — снова начал Юнги, — я же не рассказал самого главного!

— И что же? — устало обернулся репортер.

Юнги хитро прищурился:

— Можешь меня поздравить, я наконец-то встретил свою любовь.

И он, секунду помешкав, вдруг обнял Тэхена за талию и рывком притянул к себе:

— Теперь мы с Тэхеном вместе.

На секунду на площади воцарилась такая тишина, как будто кто-то набросил на нее сверху шумоподавляющий полог.

— Да ла-а-адно, — протянул репортер, склоняя голову к плечу и внимательно разглядывая Юнги и Тэхена, — Серьезно? Тэхен-ши?

Оператор безжалостно перевел камеру на Тэхена.

Чонгук дернулся. Пальцы Сокджина впились в плечо еще сильнее. Чимин сделал шаг ближе к Хосоку, как будто намереваясь за ним спрятаться.

Тэхен медленно поднял глаза на Юнги, и толпе показалось, что он намеренно и высокомерно игнорирует репортера. Репортер ухмыльнулся: серьезно? это ваша тактика?

— У меня есть маленькая слабость, — медленно проговорил Тэхен, глядя на Юнги сверху вниз и сверля его взглядом. Его бархатистый тембр прокатился по динамикам огромных колонок и раскатился по площади, — талантливые мужчины, у которых настолько острый язык, что способен довести до Гонконга.

— О-о-о-о-о-о-о-о-о... - прокатилось по толпе, и словно океан забушевал за ограждениями. Камеры защелкали затворами и засверкали вспышками как ненормальные, телевизионщики хлынули к площадке для фотоколла со всех концов площади, торопясь поймать хоть мгновение в объектив.

Тэхен, невозмутимо повернувшись к Юнги, взял его под руку и повел по красной дорожке.

— Юнги, конечно, редко выходит на красную дорожку, — почти шепотом сказал Хосок Чимину, — но, сука, метко... как снайпер...

***

Если бы в тот октябрьский день 1893 года уже был изобретен рентгеновский луч, то, наведя его на заполненный людьми перекресток Малой Морской и Гороховой улиц, можно было бы увидеть, что находящиеся здесь люди делились на три категории.

Первые — работали, и этим приходилось труднее всего, потому что выполнять поставленную перед тобой важную задачу гораздо сложнее, когда окружающие совершенно искренне считают, что ты просто от нечего делать создаешь им досадные помехи.

Так, гробовщики увивали черным сукном и цветами портики, с опаской поглядывая на небо: утро выдалось сумрачным и хмурым, а еще отгоняли от парадной желающих заглянуть внутрь зевак и газетчиков.

Так, извозчики пытались хоть как-то проехать по улицам, то и дело покрикивая на продолжающую прибывать толпу, но в конце концов сдавались и разворачивали экипажи назад, на Невский, и посылали мальчишек сообщить едущим сзади, что движение перекрыто.

Так, жандармы бегали туда-сюда по периметру перекрестка и явно теряли терпение: казалось, весь Петербург пришел сюда, на Малую Морскую, 13, чтобы проститься с гением. И тысячи людей, недовольные тем, что представители властей не дают им лично поклониться гробу, роптали, шумели, бунтовали.

Вторые здесь блистали: светские бабочки, которые шли на что угодно, только бы запомниться на этом скорбном, увитом черным перекрестке чуть больше, чем остальные — кто-то влезал в долги ради новой траурной шляпки или сюртука, а кто-то вспоминал о неудобном, нелюбимом и раздражающем супруге, от которого толку было только в том, что он вхож в придворные гостиные. Для многих появиться на таких похоронах было шансом приобрести нужные связи или присмотреть кандидатов в будущие мужья, и ничего предосудительного с точки зрения и публики, и их самих, в этом не было. На похоронах, расходы по которым взял на себя лично император, должны были появиться представители от двора.

Ну а третьи, самая многочисленная категория, пришли сюда для того, чтобы любить. Продолжать любить и вырвать у судьбы шанс сказать о своей любви в последний раз, перед гробом, чтобы после продолжать говорить о ней, но только уже глядя в небеса. Этих людей было много, они запрудили уже не только сам перекресток, но и прилегающие улицы, и каждый из них был полон решимости выразить эту любовь.

Каждый.

Кроме человека, сидящего в крытом экипаже без гербов и вензелей и скрывающегося за занавесками. Этот человек, единственный, возможно, в чьем сердце любовь горела так сильно, что способна была сжечь его самого без остатка, — этот человек понимал, что выразить любовь ему не позволят.

Люди.

Обстоятельства.

Имя.

Толпа прибывала. Казалось, вот-вот — и экипаж подхватит этой волной и понесет, пока не разобьет о какой-то риф.

— Говорят, покойничек руки на себя наложил. Сам, — послышалось с улицы, просочилось в экипаж через тонкую стенку.

— Говорят, что не сам, а его заставили.

— Неужто? Кому-то дорогу перешел?

— Говорят, сам император ему прислал яду. Путался наш усопший с кем-то из царской фамилии – вот и убрали его, чтобы скандала-то избежать.

— Так-то... Хороший был человек, однако...

Люди болтали, не ведая, кто именно сидит в экипаже и прячется за плотными занавесками.

Лизонька протянула руку и погладила колено супруга.

— Я не помню такого взволнованного Петербурга, Костя, — прошептала жена. — Подними воротник, пройдемся до парадной... дальше нам не проехать.

Великий князь не помнил, как вошел в подъезд, опираясь на руку Лизоньки, как преодолел ступеньки, как не было сил шагнуть на площадку пятого этажа, на которой и так уже было полно народу, как кто-то прошептал: «Дорогу Великому князю!» — и люди расступились.

Брат Алекс, принц Ольденбургский, уже стоял подле гроба, когда Великий князь вошел.

В гробу, украшенном цветами и кружевами, точно лежал не Петя.

Великий князь отшатнулся.

То, что лежало в гробу в Петином сюртуке, не имело его улыбки и строгого взгляда с поволокой, не имело россыпи морщин в углах глаз, не имело... ничего от него.

— Это не он, — судорожно шепнул Великий князь, и ноги его подкосились.

Лизонька подхватила его под руку и отвела к портьерам.

«Святый боже!» — рявкнули звуки молитвы густым хором певчих, и к гробу шагнули люди в черном. Князь едва узнал в них Модеста и Боба, оба – до неузнаваемости изменившиеся под тяжестью скорби. Люди подняли гроб. Модест, невысокий ростом, вытянул руки, чтобы выровняться с Володей, и к нему тут же подскочил Юра Давыдов, предложил смениться.

И тут началось страшное. Люди, стоявшие на лестнице на всем ее протяжении, с пятого по первый этаж, начали наперебой, шепотом или вполголоса, тянуть руки и предлагать помочь. Убеленный сединой старичок, скромный и сутулый, расплакался, падая на колени перед Давыдовым:

— Позвольте, позвольте мне...

— Это один из оркестровых музыкантов, — пояснил кто-то, стоящий справа от Великого князя.

Лизонька скорбно покивала и перехватила супруга ловчее под руку. Железная, нечеловеческая хватка ее пальцев, мнущих рукав сюртука, — единственное, что не давало в тот момент оступиться, упасть, да так и остаться лежать там, где только что стоял гроб.

— Я ни слова не сказал ему, — думал князь, смотря со стороны, как гроб устанавливают на катафалк, запряженный шестеркой лошадей. — Ни слова не успел сказать.

Он мог сказать их сейчас, если бы была хоть маленькая надежда, что Петя услышит. Но то, что лежало в гробу, не было им.

Особенно бросался в глаза венок, составленный из незабудок и увитый голубыми лентами.

— Это прислала Антонина Ивановна, бывшая супруга, — пояснил Давыдов, ни к кому не обращаясь. — Очень мило...

Его рассуждения казались князю дикими, у него самого горло стягивало рыданиями как тисками – он открывал и закрывал рот, но ничего не мог произнести.

С кортежем дошли до угла Садовой и Невского. Напротив Гостиного двора, в здании Публичной библиотеки велись работы: строители, испачканные краской и известью, высыпали в оконные проемы, чтобы проводить в последний путь человека, без которого воздух в России уже никогда не будет прежним. Мужчины в тяжелых грязных робах, сняв шапки, скорбно прижимали их к груди.

И вдруг один закричал:

— Смотри, Русь, незабвенного везут!

Толпа взорвалась рыданиями, и они вплелись в пение хоров, слились единым гулом, который понесся по Невскому, дальше и дальше, множась и рикошетя эхом от затейливых петербургских фасадов.

И все вдруг показалось мелким — все эти сплетни и шушуканья за спиной, версии о том, как именно и почему угасло человеческое сердце, навсегда оставив этот бренный мир. Все стало мелким на фоне невосполнимой утраты, а она безжалостно пропитывала сейчас весь этот серый, суровый осенний город, и микроскопически мелким — в сравнении с огромной зияющей черной дырой потери, которая разъедала сердце Великого князя.

— Мы встретимся, — прошептал он, глядя, как комья земли ударяются о крышку гроба. — Я найду тебя. Где бы ты ни был.