Глава 7: Вкус свободы и сладкий грех

Той ночью они покинули поместье Лань не через главные ворота. Лань Цзюнь провёл её по тайным тропам, известным лишь ему и ближайшей страже, — через потайную дверь в скале, скрытую за водопадом, чей грохот заглушал их шаги. Они вышли в горный лес, где их уже ждали две лошади — сильные, тёмные, без каких-либо опознавательных знаков клана.

Он помог ей взобраться в седло, его руки на её талии были твёрдыми и уверенными, но в темноте она видела, как напряжена его шея, как часто он озирается, прислушиваясь к ночи. Он шёл на беспрецедентный риск. Вывести её, свою сокровенную тайну, за пределы защитных барьеров клана — это было безумием. Но безумием, на которое он был готов ради неё.

Они скакали молча, под покровом ночи, оставляя позади давящую стерильность поместья. Холодный ветер бил в лицо Мэй Ли, заставляя её глаза слезиться, но она смеялась — тихо, счастливо, чувствуя, как камень падает с её души с каждым шагом лошади. Она вдыхала полной грудью воздух, пахнущий свободой, хвоей и влажной землёй.

Он смотрел на неё украдкой, и в его обычно непроницаемом взгляде читалось смятение. Он видел, как преображалось её лицо, как светились её алые глаза в лунном свете, как она, эта дикая, непокорная душа, наконец-то расправляла крылья. И он понимал, что готов на любое безумие, лишь бы видеть её такой.

Через несколько часов стремительной скачки внизу, в долине, показались огни. Небольшой торговый городок у слияния двух рек, куда стекались купцы с юга и севера. Даже ночью он был полон жизни — слышался отдалённый гул голосов, звон колокольчиков, доносились соблазнительные запахи.

Они оставили лошадей на постоялом дворе на окраине, и Лань Цзюнь, набросив на себя простой тёмный плащ с капюшоном, повёл её по узким, извилистым улочкам. Он шёл впереди, его осанка выдавала в нём воина, и толпа инстинктивно расступалась перед ним, даже не понимая почему.

Мэй Ли шла за ним, широко раскрыв глаза. Она была в подобных местах и раньше, но всегда — настороже, как дикий зверь, готовый к бегству или нападению. Сейчас же за её спиной стояла неприступная скала в образе мужчины, и она могла позволить себе просто быть. Она смотрела на развалы с дешёвыми безделушками, на уличных фокусников, на зазывал из харчевен. Но больше всего её манили сладкие запахи.

Воздух был пропитан ароматом жареных орехов, карамелизированного сахара, имбиря и каких-то незнакомых, пьянящих пряностей. Она, как загипнотизированная, потянула Лань Цзюня за рукав к первому же лотку, с которого веяло этим сладким духом.

«Смотри!» — прошептала она, указывая на груду золотистых, липких шариков, обваленных в кунжуте.

Пожилая торговка с лукавыми глазами тут же воспользовалась моментом. «Прямые из котла, хрустящие снаружи, тающие внутри! Самый сладкий мед, лучший кунжут! Для прекрасной госпожи — две палочки по цене одной!»

Лань Цзюнь смотрел на это «лакомство» с таким видом, будто ему предлагали яд. Его взгляд говорил: «Уличная еда? Негигиенично. Слишком много сахара. Бесполезно для ци».

Мэй Ли посмотрела на него. И не стала ничего говорить. Она просто посмотрела своими огромными алыми глазами, в которых читалось такое наивное, такое жадное желание, что он замер. Он видел в них не дерзкую ученицу или роковую искусительницу, а… ребёнка. Ребёнка, которого впервые в жизни привели на праздник.

Его строгие черты смягчились. Он молча протянул торговке монету, явно превышающую стоимость угощения, и взял одну палочку с тремя золотистыми шариками.

«Спасибо, господин! Благословит вас небеса!» — радостно причитала торговка.

Он повернулся к Мэй Ли и протянул ей палочку. «Ешь. Но не обожгись».

Она взяла её дрожащими пальцами, как величайшую драгоценность, и осторожно откусила. Хруст кунжута, обжигающая сладость жидкого меда и нежное тесто внутри… Это был вкус чистой радости. Она зажмурилась, издав тихий, блаженный стон.

«Боже… это так вкусно!» — выдохнула она, и её лицо озарилось такой искренней, такой беззаботной улыбкой, которую он видел у неё впервые.

Он смотрел на неё, на сахарную пыльцу на её губах, и его собственное, всегда сжатое в узду сердце сделало что-то странное — оно забилось чаще и теплее. Он забыл про правила гигиены и бесполезность сахара. Он видел только её счастье.

И это стало началом конца.

С этого момента он уже не сопротивлялся. Он водил её от лотка к лотку, и его кошелёй становился легче, а её руки — полнее. Он покупал ей всё, на что падал её жадный, сияющий взгляд.

Вот хрустящие, тонкие как бумага лепёшки, смазанные сладкой пастой из красных бобов. Вот пастилки из сушёных персиков, обсыпанные кисловатым порошком из бузины, от которых она кривилась и смеялась. Вот странные южные фрукты, засахаренные и нанизанные на бамбуковые палочки. Вот пушистая, похожая на облако вата, таявшая на языке, оставляя лишь привкус розы.

Она таскала его за собой, как счастливый ураган, забыв о всякой осторожности, тыча ему в рот то, что казалось ей особенно вкусным. И он, к своему собственному изумлению, пробовал. Он морщился от приторной сладости, он кашлял от кислинки, но он ел из её рук, смотря, как её глаза смеются над его реакцией.

Они были просто мужчиной и женщиной на ночном рынке. Никто не смотрел на них с подозрением. Никто не видел в её глазах проклятия. Для всех они были просто влюблённой парой — красивой, немного странной (он слишком серьёзен, она слишком ярка), но счастливой.

Они нашли скамью у старого моста, заваленную их сладкой добычей. Мэй Ли, уже изрядно перепачканная сахарной пудрой и карамелью, с упоением пробовала всё по очереди, заливая это крепким, терпким чаем, который Лань Цзюнь купил у слепого старика.

«Вот, попробуй это! — она сунула ему в рот что-то липкое и зелёное. — Говорят, это из кактуса! Представляешь? Кактуса!»

Он поморщился, разжевал и с трудом проглотил. «Ужасно сладко».

«Зато весело! — она рассмеялась, откидывая голову. — Ты когда-нибудь просто… веселился? Без причины? Без правил?»

Он задумался, глядя на воду, отражающую огни фонарей. «Нет, — честно ответил он. — Веселье — это непродуктивно. Это… хаос».

«Хаос — это вкусно! — она облизала пальцы. — И… свободно. Ты никогда не чувствовал, что все эти твои правила — как слишком тесные одежды? Хочется их сбросить и побегать голым по луже!»

Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнула искорка того самого, запретного хаоса. «Только если лужа будет очень глубокой и далеко отсюда».

Она расхохоталась, и её смех звенел, как колокольчики, смешиваясь с шумом города. Он смотрел на неё, на это существо из плоти и крови, сахара и смеха, и чувствовал, как последние льдины вокруг его сердца тают безвозвратно.

Внезапно её смех стих. Она смотла куда-то через его плечо, и её лицо стало серьёзным. «Смотри».

Он обернулся. На другом конце моста нищенка, закутанная в лохмотья, протягивала руку к прохожим. Рядом с ней сидела маленькая девочка, лет пяти, с огромными голодными глазами. Она не плакала, просто смотрела на лоток со сладостями, и её худенькое личико было искажено такой тоской, что Мэй Ли сжалось сердце.

Не думая, Мэй Ли поднялась, взяла почти нетронутую связку засахаренных фруктов и пошла через мост. Лань Цзюнь молча последовал за ней.

Она присела перед девочкой, опустившись на уровень её глаз. «Привет, — мягко сказала она. — Они очень вкусные. Хочешь?»

Девочка испуганно посмотрела на её красные глаза, потом на мать. Нищенка робко кивнула. Малышка медленно протянула ручку.

Мэй Ли отдала ей всю связку. «Кушай на здоровье».

Она хотела уйти, но девочка вдруг ухватилась за её рукав. «Спасибо, тётя фея», — прошептала она.

Мэй Ли замерла. Никто и никогда не называл её феей. Чудовищем — да. Демоном — постоянно. Но не феей.

Она потянулась и осторожно погладила ребёнка по голове. «Кушай», — только и сказала она, её голос внезапно охрип.

Она вернулась к Лань Цзюню, не поднимая глаз. Он видел, как дрожит её подбородок.

«Поехали», — тихо сказала она.

Он кивнул и, прежде чем развернуться, бросил нищенке увесистый кошель с деньгами. Та даже ахнуть не успела, как они уже растворились в толпе.

Они шли обратно к лошадям, и радостное возбуждение сменилось тихой, пронзительной грустью.

«Они называют меня феей», — вдруг сказала Мэй Ли, глядя себе под ноги.

Он остановился и повернул её к себе. «Потому что ты и есть фея. Для меня — точно».

Она покачала головой, и на её ресницах блеснули слёзы, смешанные с сахарной пудрой. «Нет. Я… я монстр с глазами цвета крови. Я приношу только боль. Ты же видел… с тем учеником…»

Он взял её лицо в свои ладони, заставляя её смотреть на себя. Его прикосновение было твёрдым и нежным одновременно.

«Ты видишь только свои шрамы, — сказал он страстно. — Ты не видишь своего света. Ты только что подарила ребёнку не просто сладости. Ты подарила ей чудо. Ты видела её глаза? Ты для неё — добрая волшебница. И для меня… для меня ты — тот самый хаос, который вырвал меня из ледяной скорлупы и заставил снова почувствовать. Ты — самая живая, самая настоящая вещь в моей жизни. И твои глаза… — он провёл большим пальцем по её нижнему веку, — …твои глаза — не цвет крови. Они — цвет граната. Цвет жизни. И они прекрасны».

Она смотрела на него, и её собственное отражение в его тёмных зрачках казалось ей впервые не уродливым, а… прекрасным. Таким, каким видел её он.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Это был не страстный поцелуй, а мягкий, сладкий, пахнущий сахаром и солью её слёз. Поцелуй благодарности. Поцелуй принятия.

Они вернулись в поместье Лань под утро, как воры. Но они везли с собой не ворованные сокровища, а нечто большее — память о ночи, полной смеха и сахарной ваты, и тихую, непоколебимую уверенность друг в друге.

Когда он провожал её до дверей её покоев, она порылась в складках одежды и достала последнюю, слегка помятую, засахаренную ягоду.

«Держи, — прошептала она, кладя её ему в руку. — На память. О хаосе».

Он сжал ягоду в кулаке, чувствуя, как липкий сахар прилипает к его коже.

«Спокойной ночи, моя гранатовая фея», — сказал он ей вслед.

И закрыл дверь, оставшись один в пустом коридоре, сжимая в руке крошечный, липкий, самый сладкий и самый незаконный трофей в своей жизни.