Глава 25

Боль помогает мне чувствовать себя живым. Пока в груди жжет и ребра будто распирает в разные стороны, я понимаю, что не зря брожу по земле. Еще поборюсь, еще не одну вершину возьму. От удара Князевой я сгибаюсь пополам, рычу, но часть меня сотрясается от смеха. Ведь это по-настоящему забавно. Мелкая дрянь совсем берега потеряла.

Кто бы посмел меня так двинуть?

Она пускается наутек, заскакивает в свою машинку, выжимает газ. Как будто и правда считает, что сумеет от меня сбежать.

Ну пускай попробует.

Князева умеет удивлять. Даже когда полностью раздавлена. Особенно когда раздавлена. Наблюдать за ее агонией – вот о чем я всегда мечтал. Вкушать, смаковать это блюдо как самый изысканный деликатес.

Конечно, удар по яйцам не относится к числу вещей, которые хотелось бы повторить. Я бы предпочел, чтобы она действовала по старинке: опустилась на колени, расстегнула ширинку и взяла мой член в рот.

Но разве я могу осуждать ее за бурную реакцию? Я бы удивился, если бы она простила убийство отца. Каким бы ублюдком он не был, как бы к ней не относился. Это все детали. А главное заключается в том, что мы не из тех людей, которые прощают подобное.

Я позволяю ей уйти. Я должен обуздать ярость. Потребуется немного времени. К тому же, необходимо закончить важные дела. Дотрахать тех шлюх, опустошить бар. Придется поработать, просмотреть некоторые документы. У меня насыщенный график.

Я доберусь до Князевой. Но не сейчас. Пусть разум остынет. Хотя… рядом с этой сукой я напрочь забываю, что где-то существует холод. Она сжигает меня в своем пламени. И как баран я подставляю башку под ее нож.

Чего только стоит та ночь. Вспоминать тошно.

Я поехал в клуб, надрался, снял девку, повел наверх, разложил на столе. Но ничего не вышло. Член привстал, а запала не было. Все равно что в резиновую вагину тыкаться. Я даже не вставил ей, послал подальше и остался наедине с очередной бутылкой. А девка ничего так оказалась, специально выбирал. Высокая, грудастая. Сегодня отодрал ее по полной, скоро продолжу.

У меня никогда не было проблем со стояком. Я любил секс, наслаждался процессом, пробовал разное. Но в ту ночь мне хотелось запретного. Запредельного, извращенного. Мне хотелось ее. До ломоты.

Я сорвался.

Клятвы. Отвращение. Ненависть. Все это разом потеряло всякую значимость. Я презирал Князеву, а себя презирал еще больше. А потом стало по барабану, алкоголь отключил мозг.

Я бросился к ней, уже не сдерживался.

Ее запах. Ее вкус.

Это никогда не отпустит.

– Дерьмо, – добавляю пару ругательств покрепче.

Я возвращаюсь в кабинет и приказываю всем выметаться. Дело не в том, что яйца ноют. Я бы нашел чем оттрахать. Пальцы-то целы. Я бы и кулак мог вогнать без проблем, всю руку по локоть. Но настрой пропал.

Я никого не желаю видеть.

Достаю бутылку, пью прямо из горла.

Я делаю паузу, смотрю на темную жидкость. Мне повсюду чудятся ее глаза. Карие, почти черные. Как они блестят, как сверкают, когда она изнывает от похоти. А как она стонет, как течет, как бьется и содрогается подо мной.

Я бью кулаком по столу. Сильно. И по поверхности ползут трещины.

Я хочу ее. Снова. Опять. Всегда. Я хочу пропитать ее от и до. Хочу пропитаться ею. Хочу слить нас в одно целое.

Хочу до боли.

Парадокс.

Я жажду обладать ею. И жажду уничтожить, стереть, чтоб и следа не осталось, чтоб она была только моя и ничья больше. Чтоб никому не досталась, даже червям в собственной могиле.

Я бы сам ее сожрал. Или сжег. Развеял бы по ветру.

– Тварь!

Я разбиваю бутылку, но это едва ли утоляет голод зверя внутри меня. Я разношу в щепки весь кабинет. Бью и крушу все на своем пути, не жалею кулаки.

Я задыхаюсь.

Ничто не помогает. И не поможет. Никогда.

Для меня существует лишь одно болеутоляющее. Она. И она же мой смертоносный яд. Отрава, что влилась в жилы, растравляя нутро.

Я опускаюсь на колени, склоняю голову.

Наш короткий выходной создал иллюзию нормальной жизни. Я знал, так станет хуже. Я понимал, оценивал все риски. Но меня было не остановить.

Тогда я не мог надышаться ею. А теперь не могу дышать вообще. Из головы не выходят идиотские картины.

Вот мы гуляем в парке, вот дурачимся, вот она ест сладкую вату, а вот я облизываю ее липкие пальцы. Вот мы завтракаем вместе, вот отправляемся на побережье, плаваем и загораем. Вот занимаемся сексом. Нежно, долго. Вот я раздвигаю ее бедра, трусь щекой о живот и медленно опускаюсь ниже, прижимаюсь губами туда, где она уже мокрая для меня.

Реальное переплетается с фантазией. Я представляю вещи, которые хотел бы с ней сделать. Не только трах.

Я бы отвез ее куда-нибудь в горы, чтобы забраться повыше и встречать рассвет. Почему? Потому что красиво, ярко. Я на фотографиях видел.

Я бы наряжал ее как куклу. Покупал ей всякое модное тряпье, побрякушки. Я бы ей все, что закажет, достал. Я бы ей душу отдал. Всю, которая внутри осталась. Я бы с ней одинаковым воздухом дышал, след в след ступал, тенью накрывал. Я бы любого за нее растерзал. Я бы много чего ради нее сотворил.

Но этого не будет никогда.

Я нахожу Князеву в притоне. Пара звонков, несколько коротких фраз. Отправляюсь по нужному адресу, расталкиваю обдолбанных торчков, опускаюсь в подвал.

Здесь мигает свет и клубится дым. Накурено до тошноты.

Я проверяю комнату за комнатой, пока не нахожу ту единственную, которая нужна.

– Сука, – шипение вырывается автоматом.

Князева валяется на диване. Голова запрокинута назад, позвоночник изогнут. Она не двигается.

Я перевожу взгляд ниже.

Шприц.

Гребаный, мать его, шприц.

Я подхожу ближе, проверяю пульс. Мои пальцы на ее горле, и приходится очень сильно сдерживаться, чтобы не придушить эту дрянь.

Убью. Закопаю. Живьем.

Если только она сама не сдохнет от передоза. Сколько себе вколола? Неизвестно. И не боится же. Даже после тех флешбэков.

Я подхватываю ее, перебрасываю через плечо и несу к выходу.

Какой-то хмырь попадается под горячую руку. Я хватаю его за шею и впечатываю мордой в стену. Нечего под ногами путаться.

Достаю мобильный, звоню.

– Ко мне. Быстро.

Я сбрасываю вызов прежде, чем собеседник успевает дать ответ.

Князева постанывает, слегка извивается.

Я швыряю ее на заднее сиденье, грубо заталкиваю в салон, пристегиваю ремнем, но она все равно заваливается на бок.

Может упаковать в багажник? Для надежности.

Еще раз щупаю пульс. Совсем слабый.

Гадина. Пусть только попробует сдохнуть. Я ей не разрешал. Я за ней в ад отправлюсь, если потребуется. Я ее никогда не отпущу.

Усаживаюсь за руль, выжимаю из двигателя максимум.

– Что ты натворил? – спрашивает Денис.

Он ждет у порога. Видно сегодня у него рабочий день, поэтому примчался в момент. Его больница расположена в центре города, совсем рядом.

Я ничего не говорю, заношу Князеву в квартиру, бросаю на кровать. Опять надавливаю пальцами на горло, склоняюсь над ней, слушаю дыхание. Я не знаю зачем это делаю.

Нет, я знаю. Только думать не хочу. Не хочу признавать.

– Она под кайфом. Укололась. Я видел шприц, – сухо озвучиваю факты.

Денис подходит ближе, осматривает ее.

– Чем именно укололась?

– Подозреваю героин.

– Когда?

– Около часа назад.

– Как ты позволил…

– Слушай, я не в настроении, – обрываю. – Сделай что-нибудь.

– Что?

– Не знаю. Ты же доктор. Чего вытаращился? Приведи в чувство, вколи лекарство, капельницу поставь. Как обычно поступают в таких случаях?

– Ее нужно отвезти в клинику.

– Нет.

– Макс…

– Нет, это даже не обсуждается.

– Почему?

– Ты врач, вот и лечи.

– Нужен специалист. Я хирург, а не…

– Тогда приведи другого врача.

– Макс, ты должен отправить ее в реабилитационный центр.

– Исключено.

– Насколько я понимаю, она была наркоманкой, потом завязала, теперь опять сорвалась. Я так же думаю, без тебя здесь не обошлось, – делает паузу. – Слушай, это не игрушки. У нее начнется ломка. Необходим специальный уход, медикаменты.

– Хр…нь собачья.

– А что ты предлагаешь?

– Она останется здесь.

– Ты в своем уме?! – Денис сжимает кулаки.

– Здесь она не достанет новую дозу.

– Издеваешься? – подступает ко мне, старается выглядеть угрожающе. – По-твоему в клинике приторговывают наркотой?

– Она изобретательна, найдет способ заполучить желаемое.

– Макс… – Ден, – прерываю холодно. – У нее флешбэки. Вот и прикинь, насколько затронуло мозги. Я без понятия, как долго она употребляла и что конкретно, как ей удалось это бросить и когда. Но сейчас произошел срыв, и я совсем не хочу повторения.

– Ну, так езжай в клинику вместе с ней, наблюдай, контролируй.

– Я не смогу быть рядом двадцать четыре часа в сутки.

– Приставь охрану.

– Я никому ее не доверю.

– Хорошо, – нервно дергается. – Как ты намерен осуществить лечение?

– Ты мне скажи.

– Курс должен проводить специалист, – повторяет практически по слогам.

– Сколько продлится приход? – перевожу разговор в более конструктивное русло.

– Зависит от организма, от объема дозы, – Ден вздыхает. – Все индивидуально. Думаю, несколько часов точно пробудет в этом состоянии.

– А дальше?

– Начнется ломка. Семь дней. Иногда дольше, – хмурится. – Но это еще не конец. Даже пережив ад, наркоманы неизбежно тянутся за новой дозой. Надо использовать особый подход, комплексный. Стоп, зачем спрашиваешь?

Мне не нужно отвечать. Он все понимает по глазам.

– Нет, не смей, – качает головой. – Ты не имеешь права.

– Уходи, – бросаю коротко, засовываю ему в карман крупную купюру. – Ни за что! Считаешь, оставил денег и рот заткнул? Макс, тебе пора остановиться.

– А тебе пора на выход.

– Ты убьешь ее. Ты понимаешь? Она может умереть. Если у нее слабое сердце или…

– Она крепкая. Справится.

– Нет!

Денис комкает купюру, отбрасывает, кидается на меня. Будто взбесился, твердит про свою гребаную реабилитацию, талдычит адрес клиники.

Я выставляю его за дверь. Закрываю замок, остаюсь с Князевой наедине. Я осознаю риск. Она действительно может погибнуть. Но другого пути не существует.

Я буду действовать жестко, иначе ее оттуда не вытащить.

Я повидал достаточно людей, которых героин превратил в пыль. От них осталась лишь оболочка, треснутая скорлупа. Я не допущу, чтобы наркотик украл у меня самое ценное. Я никому не отдам свою жертву. Князева лежит без движения. Ее глаза широко открыты, но когда я смотрю в них, ржавые гвозди вбиваются в позвоночник, ведь я четко понимаю: это не ее глаза. Это опиат. Из двух бездонных черных озер на меня нагло взирает чужак.

Князева не хихикает и даже не улыбается. Она молчит. У нее лицо как будто маска. Непроницаемая. Снаружи лед, а внутри абсолютное блаженство.

Я немного завидую. Героину. Он ее трахает. Прямо сейчас. Не я. Он струится по венам, наполняет, насыщает.

Но это ненадолго.

Я лежу рядом с ней, перебираю ее волосы. Я умею ждать.

Через несколько часов Князеву начинает тошнить. Я позволяю ей облевать всю кровать, после она затихает, затопленная очередной волной кайфа. А я подхватываю безвольное тело на руки, отношу в ванную комнату, укладываю там, раздеваю, купаю.

Я меняю постельное белье, открываю окно на проветривание. Завариваю кофе, вливаю в себя чашку за чашкой, пока сердце не начинает колотится где-то под затылком.

Я одеваю на Князеву свою футболку, укладываю обратно, продолжаю наблюдать. Веду пальцем по руке, задерживаюсь на сгибе локтя, на маленькой точке запекшейся крови.

Да, я виновен.

Только сожалеть поздно. И не к чему. Никто из нас не заслуживает счастливого финала. Каждый получает по заслугам.

– Какого черта? – бормочет Князева, морщит нос, трет глаза, с презрением смотрит на меня, протягивает: – А… это ты.

– Доброе утро.

Я всю ночь глаз не сомкнул, но почти не ощущаю усталости.

– Наверное, ты не заметил, – медленно говорит она. – Я ушла.

– От меня не уходят, – усмехаюсь.

– Даже на тот свет?

– Никуда.

– Все кончено, – ее губы дрожат. – Не понял? Сделка разорвана.

– Это ты не поняла, – терпеливо объясняю. – Не было никакой сделки.

– Мой отец мертв, – сглатывает. – Твой главный козырь в могиле. Теперь я свободна, нет причины унижаться, обслуживать такого гада, такого ублюдка как ты.

– Хорошо же ты воспользовалась своей свободой. Сразу побежала за дозой.

– Не твое дело. Ясно?

Она резко поднимается с кровати, а после оседает вниз, ноги подгибаются, не держат. Князева оказывается на полу.

– Отвали! – вопит, когда я поднимаю ее и усаживаю на постель. – Отвали от меня! Дай уйти.

– Нет. И не мечтай.

– Зачем? – всхлипывает. – Зачем изводишь? Просто отпусти… Чего еще надо? Раздавил, уничтожил. Теперь должно стать скучно. Или как?

– Я не позволю тебе умереть, – отвечаю тихо.

– А я и не собираюсь!

– Не похоже, – хмыкаю.

– Что? – она вдруг начинает хохотать. – Ты решил, я вколола смертельную дозу? Из-за тебя? Серьезно?!

Я молчу.

– Ну ты и фантазер!

Она ржет.

– Я сидела на игле четыре года. Полагаешь, не научилась правильно колоть? И я уж точно не собираюсь кончать жизнь самоубийством.

Шмыгает носом, вытирает слезы.

Она не плачет.

Это просто эффект такой. Отходняк пошел.

– Ладно, хватит уже драмы, – вскидывает голову. – Ты свое получил. Устроил отличный спектакль, даже снизошел до поцелуев.

Ее опять прорывает на смех.

Она сгибается пополам, долго не может успокоится.

– Поцеловал все мои губы, – насмехается. – И верхние, и нижние. И как теперь с этим жить?

– Как и тебе с осознанием того, что брала в рот у того, кто убил твоего отца.

Князева вздрагивает.

– Привыкнешь, – продолжаю. – Ты же привыкла к моему члену в заднице.

– Жаль, я не прирезала тебя. Тогда. – Жаль, – киваю. – Другого шанса не будет.

– Кто знает? – окидывает меня ненавидящим взглядом.

– Так лучше, мы сбросили маски, можем общаться без лишних формальностей.

– Я не стану с тобой общаться.

– Поглядим.

Я подхожу к ней, останавливаюсь за ее спиной. Кладу ладони на дрожащие плечи, сжимаю, намеренно причиняя боль.

– Очень скоро придет ломка, – нежно шепчу ей на ухо. – Интересно, на что способна шлюха ради дозы?

– Не смеши, – фыркает. – В городе полно дилеров. Я без проблем найду товар, только щелкну и…

– И кто тебе продаст? – Любой! – отвечает с вызовом.

– Неужели?

Теперь наступает мой черед посмеяться. И я делаю это с чувством, с душой. Князеву аж трясет.

– Я отдал некоторые распоряжения, – прижимаюсь губами к ее горлу, туда, где мерно постукивает пульс. – Никто тебе ничего не продаст. Конечно, если не захочет, чтобы его мозги украсили ближайшую стену.

– Я предложу сумму, от которой нельзя отказаться, – заявляет лихорадочно. – Я безумные деньги предложу. Я себя продам, если надо. Но под тебя больше не лягу. Я не твоя вещь, не твоя собственность.

– Раздвинешь ноги перед первым попавшимся барыгой? Хитро. Не спорю, каждый бы тебе вогнал. Но каждый так же четко понимает: потом ему вгоню я.

– Нет, – жалобно хнычет, вдруг приходит в ярость, шипит: – Я не… не буду трахаться с тобой за дозу!

– Тогда придется завязать. Сможешь?

– Ты ко мне не притронешься, – вырывается. – Понял? Не притронешься. Меня тошнит. Тошнит от тебя. Сдохни! Сдохни, сдохни…

– Посмотрим, как заговоришь через пару часов. Или выдержишь день? Может два? На сколько тебя хватит?

– Заткнись, – дергается. – Отвали.

– На этот раз ты начнешь умолять по-настоящему, – забираюсь под футболку, накрываю грудь ладонями, соски моментально твердеют, и я сжимаю их, выкручиваю.

Князева пораженно охает.

Она не ожидала, что тело среагирует на меня. Вот так. После всего. После убийства ее отца. После того, как я трахал других баб у нее на глазах.

Я и сам не ожидал.

Раунд за мной.

Прости, героин, тебе придется на хрен уйти.

Пусть борется со мной. Пусть бьется, сопротивляется. Бешеная гордость не позволит ей прогнуться, а я не оставлю выбора. Я вообще не выпущу ее из этой квартиры. Посажу на цепь, к батарее прикую, если потребуется.

Какая там клиника? Какая реабилитация? Она всех вокруг пальца обведет. Либо сбежит, либо найдет поставщика прямо в больнице. Совратит трепетного медбрата типа Дениса, и он ей что угодно притащит.

Наверное, так и лечилась. Не долечилась.

Но я ей быстро здоровье поправлю.

Я ее вытяну.Я запираю Князеву в квартире и еду на работу. Там мне удается немного подремать. Только закончив с делами, понимаю, что не спал двое суток, а это не слишком хорошо. Предстоит трудный период.

Семь дней ломки. Мы в самом начале.

Нужно решить вопрос относительно «посвящения». Смотрю на календарь, осознаю, осталась всего неделя. К тому времени Князева обязана выкарабкаться из дерьма, я же наоборот в него вляпаюсь по самое не балуйся.

И все-таки сейчас я не способен думать ни о чем.

Придурок. Совсем поплыл.

Я возвращаюсь домой, медленно поворачиваю ключ в замке, прохожу в коридор.

Проклятье, я переоценил силу гордости. А может недооценил власть наркотика над разумом и плотью?

Князева стоит на коленях. Абсолютно голая. Взмокшая, трясущаяся. Грудь колышется, подрагивает, отражая рваное дыхание. Соски торчком, живот напряжен.

Я сглатываю.

Она открывает рот. Широко. Очень. Запрокидывает голову назад. Высовывает язык.

Все как я учил.

Член моментально отзывается, яйца набухают. Но спасибо ей за тот удар. Свинцовая боль полосует как серпом.

Я подхожу к ней, заглядываю в глаза. Чужие. Возбуждение окончательно отпускает.

– Знаешь, нам пора поднять ставки, – хлопаю ее по щеке.

– Пожалуйста, – хрипит она. – Прошу, оттрахай меня.

– Героин обойдется дороже.

– Сколько? – запинается. – Сколько хочешь?

– Ты когда-нибудь вылизывала задницу?

В затуманенном взоре вспыхивает ужас пополам с отвращением.

– Я чистоплотен, поэтому тебе повезло. Это не так уж и неприятно. Начнем с понятного, сперва обработаешь мои яйца, а потом засунешь язык в анус. Старательно вылижешь вокруг и внутри.

– Ты… шутишь?

– Нет.

– Ты болен.

Она пытается отползти назад, но я не разрешаю. Я притягиваю ее за волосы, опускаюсь на колени рядом.

– Знаешь, как готовят твой героин? Как его сюда привозят? То, что побывало в заднице у негра, ты вкалываешь себе прямо в вену. Так чем моя задница хуже? Почему бы не вылизать?

– Ты… ты болен, – бормочет она.

– Что здесь такого противоестественного? Что тебя так сильно удивляет?

– Пусти… пусти…

– Запоминай новые правила. Каждое утро я буду мочиться тебе в рот. Ты станешь моим туалетом. Привыкай, принимай эту мысль. Берешь член в рот, глотаешь все, что я спущу, до последней капли, просишь добавки.

– Нет… нет…

– И дерьмо жрать начнешь. Ты же колешь всякое дерьмо. Так почему настоящего говна не попробовать?

Ее начинает тошнить, только рвать нечем. Она содрогается от спазмов.

– Туалетная шлюха, – ласково шепчу ей на ухо. – Я приведу тебя в отличное место. В привокзальный сортир. Раздену, нагну, вдавлю в замызганный пол и выдеру так, что на твои крики целая толпа зевак примчится.

– Заткнись! Она пробует зажать уши, но я заламываю ее руки за спину.

– Давай, начинай отрабатывать дозу.

– Нет, прошу, нет, – лепечет жалобно.

Я отпускаю Князеву, отправляюсь на кухню. Надо поесть и выпить, чем и занимаюсь.

Дрянь подкрадывается сзади. Обнимает своими дрожащими руками, прижимается голой грудью, ерзает.

Сука знает, насколько сильно меня заводят ее соски. Острые, дерзкие. Я ощущаю их сквозь ткань.

– Жаждешь унижений? – спрашиваю тихо.

– Ты же не хочешь, – шепчет она, утыкается лбом между лопаток, трепещет. – Ты не хочешь так.

– Я хочу по-всякому.

– Тогда бери.

Не ее голос. Чужой, непривычно хриплый.

– Я скучаю по твоему члену, – продолжает Князева. – Вставь мне в глотку, засади по самые гланды.

Гадина.

Она прекрасно понимает, как сильно возбуждает.

– И поссать? – насмехаюсь, перебивая ей игру.

– Если хочешь.

От этой омерзительной покорности башню сносит. Я разворачиваюсь и хватаю суку за горло.

– Ты никогда свою дозу не получишь, – вбиваю в стену. – Никогда.

– Ублюдок! – вопит она. – Ты заплатишь. За все заплатишь.

– Можешь хоть в ногах валяться, хоть ботинки мои целовать. Никогда! Ни единого сраного укола.

– Зачем обещал? – рычит. – Зачем?!

– Хотел посмотреть, насколько низко ты упадешь, – обдаю презрением.

– Я бы не сделала этого.... Не сделала! И ты бы не сделал.

– Я могу принудить тебя ко всему. Достаточно поманить шприцом.

– Подонок. Мразь. Ненавижу.

Она содрогается в истерике, сыплет проклятьями. Потом резко затихает. Запала уже не хватает.

– Чтоб ты сдох, – бросает сухо.

Я отстраняюсь, и Князева возвращается в свою комнату. Укладывается на постель, сворачивается в клубок. Она не двигается, становится апатичной, смотрит в одну точку. Я останавливаюсь в дверном проходе, наблюдаю за ней достаточно долго. Вижу как хрупкое, разом похудевшее тело сотрясают судороги.

Я знаю, что ей больно. И это только начало. Я должен наслаждаться ее страданиями, упиваться моментом торжества, но внутри только горечь. Я просыпаюсь в тишине. Будто от толчка. Хотя вокруг все спокойно. Я просто открываю глаза. Не вижу, но ощущаю: опасность рядом, совсем близко.

Едва уловимый свист.

Этот звук мне хорошо знаком. Так лезвие рассекает воздух.

Я не успеваю отклониться в сторону. Сталь царапает горло. Задевает слегка, по касательной, лишь пускает кровь.

– Умри, прошу, – шепчет Князева. – Умри.

Роняет голову мне на грудь.

– Пожалуйста, отпусти… пусти.

Кухонный нож вонзается в матрас. Раз за разом.

Я должен что-то сделать, прекратить безумие. Отнять оружие у вконец ошалевшей сучки, наказать гадину, поставить на место.

Но я не делаю ничего. Даже хуже. Я глажу ее по макушке, как бы одобряю попытку собственного убийства.

– Чего ты хочешь? – спрашивает она. – Почему выбрал меня?

Я почти готов ей ответить.

– Потому что ты горячая штучка.

Все-таки воздержусь.

– Особенно сейчас.

Прикладываю ладонь к ее лбу. Наощупь как кипяток.

Князева льнет плотнее. Она не потрудилась одеться. Раскаленная, взмокшая, стонущая от боли.

Трется о меня, выпускает рукоять ножа. Ледяные пальцы впиваются в мои плечи, сжимают неожиданно сильно.

– Дай, – произносит приказным тоном.

– Куда? В рот или в зад?

Я готов наплевать на все и оттрахать ее. Хоть яйца и разрываются от боли. Ей же тоже не сладко, ей еще гораздо гаже.

– Дай дозу, – молит она.

Тянется выше, елозит животом по вздыбившемуся члену, прижимается губами к шее и слизывает мою кровь.

Это чертовски ненормально, извращение, возведенное в Абсолют.

– Дай. Пожалуйста.

Я заваливаю Князеву на спину. Рывком. Затыкаю рот поцелуем да так, что мы ударяемся зубами. Я кусаю нежные, мягкие губы. Хочу смешать нашу кровь. Пусть она пьет меня. А я буду пить ее.

Погрязнуть в безумии без остатка – легко. Выкарабкаться – трудно.

Я привык управлять, контролировать ситуацию, но сейчас тормоза полностью отказывают. Я больше ничего не решаю.

– Дай, дай, – урчит она.

И мне с огромным трудом удается прекратить.

– Макс, прошу. Макс.

Я поднимаюсь с кровати, вытираю рот рукой.

– Умоляю, Макс.

Дьявол, как же тянет опять вгрызаться в нее.

Но я не уверен с кем сейчас имею дело, с ней или с героином. Может я и сам напрочь обдолбан?

Хватаю Князеву за плечо, стаскиваю с постели, волочу по полу в гостиную. По дороге достаю наручники.

– Что ты…

Она слышит звон стали, а рассмотреть предмет, который я взял, не может. Дергается, рвется.

– Посиди и подумай над своим поведением.

Я пристегиваю ее наручниками к железным скобам в коридоре. Не так давно она висела тут. Обнаженная, вспотевшая, беззащитная, а теперь картину дополняет новый фрагмент.

– Нет! – орет Князева. – Не смей. Ублюдок!

Точно ведьма.

Бледная, бесцветная. В темных глазах горит одержимость, а рот окровавлен. Под кожей точно демоны беснуются, тело сводят спазмы.

Наверное, надо священника вызвать, чтоб молитву прочел, чтоб грехи ей отпустил.

Или поздно?

Я отправляюсь в душ и очень стараюсь не слушать ее вопли. Выбирать какой из дней ломки хуже, а какой лучше, все равно что выбирать между кругами ада.

Я не хочу знать, что ощущает Князева. Достаточно уже того что я не ощущаю ничего хорошего, глядя на ее страдания.

Я должен быть счастлив, ведь свершается возмездие, справедливость торжествует. А впечатление муторное. Эти крики и мольбы не дарят никакого удовольствия, наоборот, будто вырывают куски моей собственной плоти.

Мне хочется сбежать, скрыться где-нибудь. Где угодно. Только бы не слышать вопли, стоны, униженные просьбы.

Чего она только не говорит, чего не предлагает.

Я молчу. В моих словах не остается никакого смысла, и пользы от них нет. Проходят мимо, не задевают и не отрезвляют. Оскорбления больше не работают. Воля давно подавлена опиатом, гордость растворена.

Князева торгуется, угрожает, умоляет. Требует, а потом давит на жалость, предлагает себя, подробно описывает все, что я могу с ней сделать, один или в компании, прямо сейчас. Мозг напрочь отключается, остаются только голые инстинкты.

И ради дозы она действительно ни перед чем не остановится.

Героин держит крепко. Гораздо крепче, чем я.

Она ничего не ест, почти не пьет. Ее постоянно крутит и рвет. Я не рискую расстегнуть наручники. На тонких запястьях появляются раны. Только вряд ли боль ощутима. Все перебивает глубинная тяга, тоска по украденному раю.

– Мне нужно в туалет, – сперва бормочет она.

Я ставлю ей ведро.

– Нет, даже не думай! – фыркает.

Альтернативы не будет.

– Урод, скотина, тварь, – стонет она.

Я убираю за ней, переодеваю ее, вытираю мокрым полотенцем, пытаюсь накормить хоть чем-нибудь, пою как ребенка.

Я не могу здесь оставаться, но так же не могу уйти. Отменяю все встречи. Что можно – делаю по Интернету. А что нельзя, перекладываю на помощников.

Я смотрю на Князеву, и впервые за долгое время чувствую страх.

Вдруг она не вернется? Она настоящая. Никогда.

Вдруг я ее сломал? Я или героин. Или она сама. Все вместе. Так уж совпало.

Я готов ей дозу дать, только бы понять, осталось ли хоть что-то разумное внутри трясущегося сгустка плоти.

– Ты как мой отец! – дергает наручники. – Точно такой же.

Хохочет и рыдает одновременно. Жуткое, чудовищное зрелище.

Но даже сейчас я хочу ее. Опустившуюся, разрушенную, абсолютно любую и не важно, что дальше.

– Кем ты себя возомнил? Великим судьей? Почему ты решил, что имеешь право наказывать меня? Князева растягивается на полу, выпрямляется во весь рост. Она кажется спокойной, но это только видимость, которая может схлынуть в любой момент. Очередная истерика заканчивается, вновь накатывает безразличие.

– Ты не знаешь. Ничего не знаешь.

Я беру бутылку, пью прямо из горла.

– Если бы знал, оставил бы в покое, – повторяет как заведенная. – Если бы знал, если бы знал…

Я подхожу к своей жертве, опускаюсь рядом, прислоняюсь спиной к стене.

– Боже, когда вы отстанете от меня, – глухо стонет. – Все вы. Все.

Князева закатывает глаза, мотает головой, будто отгоняет кого-то.

У нее видения или это просто жест?

– Чего я не знаю?

Проверяю температуру, по привычке кладу ладонь на лоб. Взмокший, прохладный. Ломка вроде бы отпускает. Пусть и немного, пусть ненадолго, но все же облегчение наступает.

– Он отправлял меня в самые разные клиники. В лучшие центры реабилитации.

«Он» – вероятно покойный Князев.

– Только это не помогало. Я постоянно сбегала или находила то, что мне требовалось прямо там. Нет такого человека, который бы отказался от денег.

Представляю. Избалованная стерва привыкла получать желаемое, за ценой не постоит, предложит любую сумму.

А себя она предлагала?

От этих мыслей кулаки сжимаются, опять тянет крушить все на своем пути, разнести квартиру, разломать на части.

– Когда он понял, что врачи бесполезны, решил действовать сам. Отвез в наш загородный дом, приказал расчистить подвал и бросил меня туда.

Я сомневаюсь в правдивости ее заявлений.

– Сначала год по клиникам, в тепле и комфорте, а потом… шесть месяцев в темноте и холоде, – тихо смеется. – Тьма гораздо эффективнее.

Полгода информационной пустоты о ней. Никаких статей, никаких фотографий. Полное отсутствие сообщений.

Значит, и правда лечилась. Выходит, Князев запер собственную дочь в подвале? Жестко. Хотя правильно. Будь у меня подобное место, тоже бы ее туда отправил. Так и криков не слышно. Проведал, бросил еду, бутылку воды, закрыл люк и ушел заниматься работой.

Отличный метод.

– Там копошились какие-то насекомые, ползали повсюду. Я слышала их. И я чувствовала. В себе, под кожей. До сих пор не понимаю, насколько реальными они были.

Она замолкает и продолжает лишь после очень продолжительной паузы.

– Я кричала. Звала на помощь. Но никто не пришел, потому что… никогда не приходит. Никто не приходит ко мне. Даже брат. Он уехал. А отец все четко рассчитал. Либо умру, либо выживу. Дочь-наркоманка ему не нужна.

Вздыхает, хрип вырывается из груди.

– Я его не осуждаю, ведь он поступил правильно. Иначе я бы не выбралась, не справилась с этим.

– Я тоже поступаю правильно? – говорю глухо.

– Нет, – она улыбается. – Ты должен прекратить.

– Дать тебе уколоться?

– Нет, не так. Прекратить это. Вообще.

– Интересно – как? – хмыкаю.

– Разве не догадываешься?

Она поворачивает голову, трется щекой о мою ладонь.

– Существует единственный способ.

– Поделись, – веду пальцем по ее потрескавшимся губам.

– Убей меня.

Эта фраза делает со мной то, что не успел сделать кухонный нож. Режет горло.

Сколько раз я воображал смерть Князевой, прорисовывал мельчайшие детали, а теперь, когда она сама вкладывает в мои руки оружие, я трусливо поджимаю хвост.

– Ты должен меня остановить. Понимаешь? Иначе никак.

– Я лучше подыщу подвал.

– Это не сработает дважды.

– Вот и проверим.

– Макс, ты жесток, – отворачивается. – Мне незачем жить. Не для чего.

– Неужели не хочешь отомстить? Поквитаться со мной? Что-то ты совсем размякла.

– Ну, прости, – качает головой, снова стонет. – Я устала. Я больше не могу терпеть эту боль. Мышцы разрывает, и это не прекращается ни на миг.

– А не надо было колоться.

– Это мое тело. Что хочу, то и делаю.

– Нет, – хватаю ее за горло. – Мое.

Веду ладонью по груди, по животу.

– Это все мое.

Она начинает дрожать.

– Если не убьешь меня сейчас, – шепчет. – Потом будет поздно. Потом я сама тебя уничтожу. Я найду способ.

– Ищи.

– Ты не понимаешь… не понимаешь…

Бьется затылком о пол. – Не понимаешь! – кричит.

– Все я отлично понимаю. Подсела на героин от скуки. Потянуло на развлечения, вот и не удержалась. У тебя же столько проблем. Какое платье выбрать? Какие драгоценности надеть?

– Что? – в темных глазах загорается ярость. – Думаешь, я с жиру бесилась?

– Нет, тяжко страдала, – усмехаюсь. – От безделья.

– Придурок. Ну, ты и придурок.

– Куда мне до тебя. Умницы-разумницы, гребаной наркоманки. Родилась в богатой семье, ни в чем не знала отказа. Как же трудно тебе пришлось. Жить в атмосфере абсолютной вседозволенности. Настоящее издевательство, да?

– Урод, – воет. – Долбаный урод.

– Давай, удиви. Расскажи, от чего становятся наркоманами?

Князева резко поднимается, смотрит в упор.

Что-то такое вспыхивает в ее взгляде, что-то от прежней Катерины Олеговны, гордой суки, однажды возникшей на пороге моего кабинета.

– Да, я сдалась, но это было не ради кайфа. Я пыталась убежать. От того, что со мной сделали. От того, что сделала я.

– И что же, – прочищаю горло. – Что же это было?

– Не важно.

Она закрывает глаза, снова откидывается назад, растягивается на полу.

– Ты расскажешь мне все, – говорю ей.

– Даже не мечтай.

– Расскажешь.

– Я никому об этом не говорила. Ни брату, ни отцу. Ни тем психологам, к которым меня регулярно направляли.

– Я – не они.

– Ты особенный, – смеется.

– Очень. Смотри.

Я извлекаю из кармана футляр, открываю и достаю оттуда шприц. Инсулиновый.

Князева разом подбирается, рвется вперед, к игле, дрожит от предвкушения, облизывает губы.

Она ничего не произносит, но весь ее вид олицетворяет мольбу.

Я подношу шприц совсем близко, провожу иглой по плечу, царапаю кожу.

Князева аж трясется. Чужие глаза молят «дай, дай, дай». Но я отстраняюсь.

– Выкладывай. Все подробности.

– А гарантии… где гарантии? Ты же обманешь, ты постоянно обманываешь.

– Не похоже, что у тебя есть выбор.

Я должен узнать правду. Пусть и через шантаж героином. Любым путем, лишь бы получить результат.

Я должен понять, почему она звала на помощь моего брата, а после организовала то зверское убийство. Я намерен добраться до истины.

И… возможно, тогда я смогу помиловать. Ее? Себя? Нас обоих. Возможно, тогда появится шанс, который я готов выгрызть у судьбы.